Огненный дар пробудит рок (I) NC-17

Сколько

Крестов над нами

Они поднимут?

Да сколько горя

Необходимо

Глазам увидеть,

Чтобы нам вспомнить

Тел мертвых море

В огне синем? И. Шапранский

Как вставал Володислав раным-рано, то теперича во двор мчался, ибо успокоение находил в заботах многих. Сего дня и скотину покормил да на выгул выпустил, и брашна наготовил, и горницу прибрал, а головушка всё тяжесть несла по дням ушедшим. Стёжки те, коими хаживали, уж новый рост травушке дали. Думал, позабыл про него Косенька с той поры, как навестили они дивчин мокрой бедою поверженных. А сердце его молодое болело и мучило страшно, так в том и услада ему была. Аки дивное пение соловья, кой на ветке о душеньке его полной жалощи невыносимой сказывал. Остановился он тогда у берёзоньки стройной слëзы редкие утёр. А после вразумил себе, дескать, негоже ведуну плачи дозволять. А в минуты пустые веселился почасту, воображая себе нового знакомца, и чуял тогда он всем нутром своим и всеми членами упоение. А как уходил мираж, то снова грустным делался. Неусыпно встречи желал. Шли так дни до тех самых пор, как в лесу стал находить он поспевающую землянику. А люди окрест насторожились, радости выжидая. И покамест припекало, затеял бученье: освободил из печной смаги исподнее, нагреб той золушки, и в кадушку с вальком ложил всё. Разулся на крыльце, лапти с собой, и умыслил бежати до речки. Как вдруг во дворе подозвал его Дед и велел гусельки дать в руки: — Слушай, внучек, я заиграю и спевать начну, а ты сиди да слушай внимательно, что рече буду. В словах тех нам с тобою подсказка откроется. Послушался младший ведун и взял в руки волховник свой да писало. А Шептун уселся на лавочке рядом и затянул голосом: «В куще Древа Бы-ти-ия, растекуся мыслью я-а…» — и струны перебирать начал длинными перстами. Долог был тот зачин, а как вышел срок, так и в дрёму пал, а песнь пояше: Белкой рыжей до-абегу, чёрным вороном вспорхну, Про-алечу над миром я, по-агляжу за облака, Где-е живет моя родня, я-а спрошу у них тогда: «Нам когда встречать вра-ага? Нам когда встречать вра-ага?» Обращу-усь в волка я… по-а-бегу я за поля Где-е живет моя родня... где-е живет моя родня. Там за каменным мостом... по́д булатным па-ад мечом Мне́ ответят они тогда, где́ настигнути врага. О-атвечали мне они: «Близко вороги твои О-ани дубиной не взобьют, О-ани души продают. Есть обман у них в сердцах, чести нет, главы вптьмах Ты-ы им слово не да-ари, про́чь гони со всей земли…» Старый ведун завершил мелодию и постепенно вернулся в Явь. Размокнув тяжелые вежды, он изрёк: — Сложная година встала пред нами. Володислав, что хмурнее тучи сделался, отмер: — Что делать будем, деда? — Перепиши на глаголицу и разнеси сию весть завтра на ярмарке. А сегодня праздник, на юг надо. — Вразумил, — кивнул Володислав, а глазёнки напуганные его выдавали. — Да не боись! Ничего они нам не сделают! Вот на соборе с волхвами дальних земель и растолкуем, что это значит! Хотелось поверить ему, да и переживать некогда было. Одну копию бересты, ту, что была исписана чертами да резами, сразу деду отдал. А уже на речке самой Володислав всё отгадать пытался тайну от предков. Что же это за ворог такой, кто и ратный, а без оружия бьётся? Как опознать его? Чародеи какие-то? Так он на досках устроился, что до реки самой подход имели. Опустил ноги обе в чисту воду, увлёкся, напевать начал и шелудить туда-сюда. Поскребает тканное вальком, выжмет и за новое берётся, да вдруг почуял — ба! цепанул кто-то пяту! Думал, может и причудилось, а с глубины показалась тёмная макушка, а за нею лоб пустой и как вскочит! как выпрыгнет на него и закричит: — А-а-а! Попався! Мо́лодец выронил своё тканное и упал спиной. Бежать хотел, а потом спохватился и разглядел перед собою знакомую физию. Расхохотался: — Гой ты еси, Кося! Уж не думал снова тебя увидеть! — длань к сердцу прижавши, так и застыл, ведь напомнило о себе то. — И ты здрав будь, ненаглядный мой. Володислав удивился: паче меры была в словесе том нега. А чужеземец и сам в радости пребывал. — Я… каков? — решился дознаться. Костя подмигнул и как бы не нарочно дотронулся до него снова, якоже помогала ему песь опору на иле найти. — Чудно́е имья́ у тебя, не запомнил. Но вот сразу подумал: «Вот он ненаглядный какой!» — Ты про Коноплю что ли? Дак это ж ведовское наречение! — А-а… а на самом деле как? — Володислав я, можно проще — Влад. Мы здешние от рода Вятко по земному происхождению и от Велеса-батюшки по небесному. Имя моё для навьих Конопля, потому как промысел нам известен кудельничный: обряжали многих в былые времена, тресту конопляную в дело пускавши али иную. Мешочки обережные и по сей день изготовляю... я. — Ну здрав будь, еще раз, Влад! — Может, отпустишь уже? — Ахах.. что, не нравится? — тут он действительно отпустил, а рукой перехватил доску. — Я как увидел тебя, так и подумал: на дно заташшыть, аки Водяник! — Что глупое сказываешь? — обидчиво отозвался ведун, а мо́лодец встряхнул его и повалил на самые доски, после приподнялся и заглянул в самые очи лежащего Володислава. — Ты не величай меня бильше Косей, а ежели так по нраву, то давай-ка лучше Костей. Условились? — Добре, — мо́лодец освободился от его хватки и собрался корзину убрать, как вдруг оторопь взяла. Загляделся. А Костя-то голый был совсем. Вышел на сушу в чем мать родила, руки в боки поставил и чуть в поле не показался. А на дороге как не кстати появились девицы и купно мимо них прошерстили. Его, конечно же, не могли проглядеть никак. — Ой, балахвост! Ты погляди, девки! Ха-ха-ха! — И вам не хворать, девчатки! — ничуть не растерялся Константин и кивнул Володиславу. — Красуни, кажи? — Да, — осоловело ответил тот, не в силах перестать дивиться наготе, от которой очи не отвёл ни на минутку. И в толк не мог взять, что так притягивает его? И у самого, вроде и ноги такие же крепкие и длинные, и хозяйство всё при нём. А от дум таких кровью начал наливаться, аки рак варёный. Чужеземец обернулся: — Странные девки, солнце пекёт, а они простоволосы ходют. Ведун умылся холодной водицей с горсти в надежде дурной, что таким образом красноту смоет: — Ты зато нагий совсем. — А я тебя не срамлюсь. — Не про то я, — Володислав засмущался. — Где очелыш твой, потерял? — Та не-е, — Костя развернулся и зашëл обратно в воду, прикрывая водою чреслы. — Не нужны они мне бо́ле. Не цей оберег и не дру́гий. — Вот как. Смелым стал? — А то ж! Добрался же как-то сюда в Залесье невредимым! — Ну смотри, в наших краях такое не любо. — Не убоюсь! Господь Бог впереди, ангелы по бокам, а Богородица во след со мною! Костя как-то странно и открыто улыбался. Володислав оглядел его с прищуром и увидел, что на ниточке выйной крест болтается: — Понятно всё с тобой, — поднявшись, он принялся развешивать стиранное да укорил. — А вот донного зря помянул. — Чому? — К несчастью это. — С ланит аже краски докучающи ушли. Однако пришлый этим не впечатлился. — Ай же ты, ненаглядушка мой! — он хлопнул по воде, вздымая капли. — А кто давече вот этими самым устами заговоры слагал да мавок призывал?! — То для дела было. А ты всуе. — «Всуе»… — он наклонился и оторвал бел квит, — держи одоле́нь и ничего не бойся… Ай дурак! Забув рубаху да порты на том бреге! Я щас, мигом! — А я и не боюсь, Ко…стя, — прошептал Володислав в уплывающую спину чужеземца и сам засобирался. А потом спросил. — Ты сам-то тут как? Надолго? — На торгу делов нет, вольный сегодня я, — со стопкой над главой из вещиц и лаптей тот ужо вброд пробирался, пока не ухнул снова на глубину у самого причала. — Тогда пошли со мной! — А чаво думу думать? Пойду! И тебя получше узнаю!.. Эх, замочи-и-ил! — раздосадованно Костя кинул одёжу на свежую траву. — Ты, главное, порты вдень, а дорогой высохнет. — Володислав улыбнулся. — Верно. День сегодня благодатный! Костя вышел из воды и начал одеваться, а Ведун хмыкнул и яко понурая береза к земле клонится, очи вниз обратил. Как вышли они с родовой пожни, то повстречали всадника в расписном кафтане да с богатой сбруей. Не дал он им толком на дорогу выйти, как допытался: — Эй, вы, погань! Сколь отсель до Владимира скакати? Константин при появлении ратного затаился, а Володислав тут же и нашёлся что молвить: — Ещё далече, коли про град молвишь. И близёхонько ежели человека с таким именем ищешь. Вон гляди на ту тропку — там тебе девицы угодят, токмо в час ночной к ним ступай да гостинец не забудь, ибо утопнешь! А по той тропке не ходи совсем — там косолапый приласкает, он сам хозяин, договариваться не будет. По той тропке тоже не ходи — сохатый забодает. Да и вообще: шел бы отсель, пока шапка цела! Ратный отстранился, так что конь его гнедой переступил копытами. И обратился он снова грозным голосом: — До Владимира что на Клязьме! И призываю ответствовать как полагается, бо я по воле княжеской здесь! Из лепшей дружины! Влад деланно восхитился: — Ажно из лепшей?! По нам ли честь?! — Сгинь! А то… — тут он схватился за рукоять кистеня. Ведун отшагнул приличия ради, но ехидной улыбкой так и сиял: — Спешись сперва, а то высоко больно сидишь! Главу задирать не хочется… — Вот мне ещë ради смерда сапоги марать. — Значит на равных биться не хочешь? Его за рукав схватил Костя: — Зря ты полез на рожон. Пошли лучше… — Ату бо́лдыря! Он первый начал! Володислав выдернулся от Кости и скоро подобрал с земли длинную палку, определив загодя, на что потребна будет. А Костя всё дивился его норову да лихого опасался. Ратный тем временем дальновидно глаголил, потянув носом воздух: — И сюда княжичи дойдут! А можливо и столице в вашем граде быть. Места здесь больно хорошие. Руки Володислава сами-собою на тех словах посох перещупывали, а на выпад спесивый он ответил: — Мы здесь себе на уме, не вам южанам решать! — А ты кто таков будешь? — Из местных я! И таких бобыней, как ты, не люблю… — А в чём тебе печаль, малой? — дружинник согнулся не для того, чтобы лик разглядеть, а для устрашения. — Не гневайся на Боже, что окромя мордашки смазливой ни власти, ни грошей тоби́ не дал. Не достоин значит. А сказками своими лесными кого-нибудь другого пужай. Зна́эмо вашу кобь — до чуда Господнего далеко. Так что челяди – челяжье, смерду – смержье, знай своё место, кудесник. Услышавши, ведун не смог боле зло в себе держать, сделал он шаг вперед да изрёк так, что искры из очей чуть не стрельнули: — Не знаю, кто ты таков, лепший дружинник али пёс подзаборный! А у нас не принято над волхвами потешаться… Котик… — Костик! — поправил побратимничек. — Оставь… Костик, благодарствую за одолень-траву, вот и проверим твоё волхование в моём укреплении для брани! — бровями поигрывая, всё соглядал он фигуру могучую, одновременно подбирая сподручный хват нового посоха. — Ах ты смерд! Ты на кого пасть разинул! — всадник совсем рассвирепел, а конь ему подстать фыркнул ноздрями. После этого дружинник замахнулся кистенем, а подскочивший ведун вдарил, аки пикою. Намоталась кожна плеть, не рассчитал ратный замах, и сам он отклонился, едва сердце сохранив от пробития. Конь же, внезапно пришпоренный, ринулся под ним и перескочил через чур деревянный, чуть не сбросив с себя седока. На той же дороге появился дед Шептун с сумой через плечо, опираясь на свой посох, пришлось застать ему всё это позорище. А как заприметил старец обережного кумира на земле подле копыта лошадиного, то тут же гнев над ним возобладал. Ведь всю пожню ту ещё деды его сеяли, а чуры по краям на то и указывали. — А ну пшёл прочь! Изверг! — крикнул он, для пущей сурьезности подкрепив свои слова взмахом посоха. Дружинник увёл коня в сторону и ответ держал: — Не был бы ты старым, я бы тебя! — он схватился теперича за рукоять меча, а поломанный кистень убрал куда подальше. — Брада у тебя недостаточно седа мне указывать! Ты бы сперва уму-разуму набрался, ежели осмелился чужих кумиров попирать! Володислав, успевший выпутать свою палку, бросил её о земь: — Да не трогай его, деда, он Перунов отрок! — Ай, Перуно-о-ов! Се я сразу заприметил. Ни тебе здравия, ни до свидания от таких сыновей! Лишь бы мечами махать! Дружинник, услышав имя громовержца, искривился весь: — Ты меня к своим идолам не причисляй! Бог у меня один и ваши ему не ровня! — Наши Боги с сотворения времён здесь главенствуют, а твоего сюда не звали! — изрёк старец и вдруг наклонился к самой земле, зачерпнувши целую горсть, он безропотно прожевал её и проглотил. Дружинник, увидевши это, не нашёл, что и сказать, а старший ведун предупредил: — Это наша земля. Я таких, как вы, не пущать буду, изменники! — Значит, не пустишь? Ну пеняй на себя! — выньзтя меч, он поставил коня на дыбы. А дед, не деланно хоробрый, аки рожон, посох выставил, на нём и остриё имелось. И случилась бы беда, кабы Костя не сорвался с места. Вскочил он пред самыми копытами да как взмолился: — Прости их, Василь, Христа ради! Иди своей дорогой! Дружинник усмерил коня да и сам неожиданно стал мягче, однако не одна просьба, кажись, повлияла на его перемену: — Так тому и быть. Живите. А ты, Константин, не якшался бы тут со всякими. Времени не маем. И… оделся бы. Срамота. Дружинник одёрнул поводья и тихо двинулся вперед. Володислав еле успел отскочить от развивающегося хвоста. Шептун недовольно опустил палку и успел только гаркнуть в спину: — Кто тебя послал?! — Не вашего ума дела! — отмахнулся ратный и подхлестнул гнедого. Скоро дубрава поглотила его очертания. Ведун вопросил тогда у побратима: — Так ты это… знаваем с ним что ли? — Знаваем, — Костя почесал затылок и весь как-то поник, а потом всё же добавил, — с моей родины он. — Ну и Леший с ним! Грубиян какой-то. — Влад, напротив, заметно повеселел, вестимо, осознав, как хорошенько того проучил. Дед, не обращая на них внимания, прошёл мимо к чуру, шепча худое тому, кто его опрокинул, он поставил его на место. А после двинулся вперёд по дороге. Костя встряхнул всё ещё влажную рубаху и, наконец, вдел на себя. Влад, разглядевши, как капли стекают по тулову, поёжился, холод точно на него передался. — А куда мы пойдём сейчас? — поинтересовался Костя. — Удивляешь, побратим. Купалу же встречать! — Что делать надобно? — Чай не баклуши бить! Делов-то много! Травушку потребно заготовить, огнём очиститья… Сам что ли не ведаешь? — Ведаю, но… могу ли теперь веселиться? — А что так? — Помнишь, я тебе обещал в тот раз про Бога свого рассказать. — А то ж. — Ну вот слушай… И поведал Костя всё, что до дня сего было ему в известность поставлено. Дорогой дальней и про усталь забыли, слушал его внимательно ведун, хоть и не был со всем согласен. А когда начали по северной стороне обходить стену детинца, то Володислав вставил в разговор и свои пять копеек, после того как сказитель не по первому колу начал повторять: — А купола… сияют, аки солнца диск! А запах там… благодать распространяет! — Ты говоришь возвести терем из плинфы осьмнадцати сажень, с крестами да куполами, там где в ризах расшитых встретят каждого нуждающегося? Да на кой моему Богу там ютиться? Всё равно что чайник ему предложить заместо крова, хором роскошных? Чертог его любой постройки краше. То леса да поля наши, реки глыбокие, небеса высокие... — Ты скажи лучше, Володислав. Ты согласен, что любовь есмь Бог? — Да. — Так почему же в мо́го Бога не веруешь? — Зачем мне верить, коли знанием полон? Ведь вижу я их, слышу я их и чувствую я их так, как ты меня сейчас перед собою видишь, слышишь и чувствуешь. Велес-батюшка прародитель Рода моего. А твоего бога я знать не знаю да слыхом не слыхивал. И почему за нас, за русичей, он должен вступаться? А что до любви, разве нет её у тебя сейчас ко всякому живому, ближнему и родному? Из тех ужасов отца Христова, что ты поведал, и самому жутко стало, то ли любовь? И к сыну его, и к людям. И что за обещания на загробную жизнь такую? Сегодня терпи, потом получи? И надобно ли тебе глаголить токмо о том, яко любишь, но в Яви самой добра не деять? — Слово тоже не звук пустой, тебе ли не знать, ведун-ненаглядыш, — нарекая его так, Костя озорником выглядел, и очи его тогда сощуривались, отражая солнца блики, а лик расцветал в улыбке. Володиславу и приятно то было, а как себя показать и что ответить, был без понятия, потому засуетился: — Ты не посмеивайся надо мной! Там у нас такая гульба будет, век не забудешь! В ваших столицах такого не бывает! — Он свернул направо и выдернул небольшую травинку для покусывания в пути. Костя продолжил расспросы: — Ты вот каждое утро зарянку встречать идешь? Ведун кивнул. — А знаешь ли ты, что поклоняешься Божьему отступнику, Люциферу? На это Володислав только хохотнул: — Я-то знаю кого уважаю. Ты, Костя, странные вести несёшь. Как будто сам в миг ослеп!.. — Эй, отроки! Нечего лябзеть! Поживее давай, чаво меня старого обогнать не могёте? — понукнул их Шептун. — Мы потихоньку, деда, — крикнул внук. И дошли они на пригорок, где Чарторый с Москвою встречалися. В круге большом, частоколом очерченным, идол высокий стоял и многие люди уже здесь собрались. Доносились песни многоголосые прекрасных девиц, кои собирались в хороводы вместе с молодцами, так и завлекая своей радостью. Неподалёку скатерти со съестным были явлены, куда Шептун из сумы достал лепёшки, сегодня приготовленные, и бутыль для отвара целебного. От живого огня пламя воздымалось, высок тот костёр был, а рядом с ним и махонькие. Как Володислава и наставляли, надобно было с волхвами посоветоваться, их и пошли искать. Немного в отдалении у отдельного костерка застали их, на брёвнах сидючи. Насчитал Влад одиннадцать душ, окромя себя и деда, иже от него отделился, да и направился к старикам. Эдак он стариками нечаянно их про себя называл, были там и старухи уважаемые, и такие же деды, как и его родной, а вот наследников таких, как он, ни одного не заприметил. Волхвы и волховицы, ведуны и ведуницы, кто с запада, кто с востока, кто с юга, а кто и с севера. Для всех место было в общем кругу и каждый, бремя несши для общины своей, хотел пользу и сего дня принести. Проходя мимо, Володислав услышал разговор: — Всё здесь понятно. Не бойся той собаки, коя лает, а бойся той, что исподтишка кусает! — проговорил седовласый старец, разглядевши грамотку, был он самый сгорбленный их всех. — Прав ты, Всемысл! Распознать бы их как? — спросил Шептун. — Вторгнутся они со своим ученьем! — ответил тот. Вмешался другой старик, что покрепче, с рыжей бородой, облаченный в шкуру зверя: — Дак мы ж одолеем, братцы? — Одолеем! Градимир, ежели ты поведёшь! — вторили хором тогда. А обрядодей, вспомнивши ратные подвиги свои, припасённый топор поправил. Толпа загугукала на разные лады: — Да что они супротив наших Богов поставят? — Наши тут земли и наша правда, спорить не о чем! — Глядите в оба! Таких в одиночку не осилить. Надо защиту собором делать! — серьёзней всех оказалась волховица с пронзительным взглядом. Володислав считал её очень симпатичной и зрелой бабой, но при этом пугающей. Неожиданно присоединился к ним в круг ещё один старец. Длинным посохом он траву приминал и неспешно к капищу пробирался, а за ним юнец следовал. — Здрав будь, Кукша! Сколько зим не виделись! — поприветствовали его вдруг. — Неужто великомудрый Жрец пожаловал к нам на праздник! Из самого Киева! — Всемысл разогнулся как мог, опираясь на свою палку, чтобы хорошенько его разглядеть. Однако, глаза его выцветши еле-еле облик рисовали. — На вас посмотреть пришел, братцы, — раскатистым голосом признался старик. Одежда его была черна, как власы и борода, да и не было при нём никаких ведовских пожиток. Юноша за его спиной долго прятался, так что без света костра его и разглядеть было сложно. Но понял тогда Володислав, что не сильно старше тот пришлый оказался. — Пойдём отсель? — Костя подхватил Влада за локоть и увёл. После дороги захотелось подкрепиться. Взяли по блину и по кружке квасу и уселись на землю. Костя начал обучи раскручивать, тело просилось по земле босяком походить, и как-то вздохнул не к месту: — Ох… — Что-то не весел ты, — заметил Влад и тоже от обувки освободился. — О вечном думаю. Не всегда младыми быть. Не успеешь проснуться, как уже снова почивать. И путь наш не долог. Ведун взял со скатерти початую посудину. — Позабыл ты что ли о том, что не горе умирать, ведь и жить всем нам не ново? Вот водица есть, что для Матушки-земли пользу имеет, так зачем же ей запечатанной навечно быти? — он перевернул крынку и вылил остатки на землю. — Пущай вернётся, откуда пришла, и снова встретим её, как ручей свой круг сделает. — Да грустно мне, Володислав, от разумения того, что не единождый путь наш. Коли помру я, как же буду помнить всё то, что было любо мне на белом свете? И двор мой, и хату мою, и матушку, и тятеньку? У Христа поучение есть, что будет нам всем воскресение и встретятся близкие друг с другом. Младший ведун и сам хотел вздохнуть тяжко, яко почудились отец его и мать, коих не увидит он больше в жизни. И окромя прочего, в Костиных думах тайну распознал. Отхлебнул он глоток тогда, дабы время потянуть, и признался: — Да… и я хотел бы в единстве быть со своими, а никого больше не осталось. Но знаешь… не горюй ты так. Вечна та любовь в сердце живучая. Не сотрут её в мире Прави. И… — тут Влад замолк и, подобрав нужные словеса, продолжил, — на свадебку приглашай, я дойду, даже если в сам Киев шкандыбать придется, хе-хе. Константин улыбнулся и ответил по-доброму: — Не придется, дурачок. Володислав увидел, как огни костра переливаются в очах чужеземца и как нежно молодец смотрит на него безотрывно. Начал снова краснеть и вдруг придумал потеху: — А пойдём через костёр сигать? — Ну пойдём! — Костя охотно встал с места и наперегонки они помчались к огням. Влад прыгнул первым, чуть-чуть не подпалив свои порты, следом за ним Костя. После них пошли парочки, ловко и с визгом, преодолевая языки пламени. Опосля взялись требы воздавать, накормили ими костры. Ведун не ожидал даже, как чужеземец во всё это с радостью великой окунётся, не менее воодушевленным был, чем когда про своего Бога разглагольствовал. Далее снова начался хоровод. Влад потащил Костю за руку, будоражила его гордость изнутри за всё действо происходящее. Людей всё прибавлялось, и с приходом их круг все расширялся и расширялся. Как закружили, то замелькали венки из многих трав собранные, молодые лица, льяные одежды, и засочилась сила удалая через всех насквозь, кто в круге том был. А потом пошёл он спиралью вовнутрь, а потом и наружу, а кто в хвосте оказывался, тот совсем обязан был ретиво бежати. А как изнемогли, то вернулись обратно на своё насиженное место. Костя вытирал пот со лба и тяжело дышал, даром, что рубаха высохла. А Влад совсем разошёлся. Выпил он не мёда хмельного, а всё равно думал, что причина в питии его настрою. Ибо согревать начал с головы до пят сердца жар. То не огонь был, а нешто внутреннее. Не мог он себя в узде держать, когда побратим рядом был. — Не ходи никуда! Оставайся в Залесье, — он навалился на него, не сумев с телом совладать. — А хочешь… научу тебя ведать, что змея молвит? А как птица петь, хочешь? — Не люблю этих гадючек получих, ендова как укусит, так и преставишься. А птица в оконце залетит ежели, смерти жди! Нет-нет, побратим. — А ты… скоро отсюда? — Владу было страшно даже произносить это вслух. — Доделаем дело, поеду… Ты что, ненаглядный? — Костя дотронулся до его ланиты, а тот, зажмурившись, отвернулся. Кожей он почувствовал влагу. Володислав раздобыл еще квасу и, мимоходом утёршись рукавом, снова присел рядом: — Хочешь испить? — Тобой пьян. Костя вдруг достал с травы венок и короновал Владу чело. — Да что ты! Сними! Смешно же… — ведун заулыбался, и Костя вгляделся в щербинку, делавши его хозяина ещё более юным. — На тебе — нет, — он оторвал с венка черешню и зажевал. — Умыкнул? — Влад же в свой черед не по первому разу пересчитывал родинки на лике его. — Обижаешь. Сам сплёл, пока ты деда выискивал. Так они просидели больше часу за праздными разговорами. Влад прильнул к Косте сбоку и сделалось ему так спокойно, как никогда ещё не было, пока тот поглаживал его по власам. Пусть Костя и уедет однажды, но этот день он будет помнить всегда. Старался в радость погрузиться и слабости в себе не допускать. Так время приблизилось к поздней ночи. Девицы собрались к реке отправлять венки, от большого костра они подожгли лучины и вскоре через деревья засияли маленькие огоньки. А остальные пошли снова собирать травы. Вдалеке ведающие старейшины собрались вместе за стенами частокола для тайного обряда. К Володиславу вернулась старая забота, ужалившая пчелою: — Пойду за разрыв-травой! Над нечистью стану властвовать, а опосля и врагов с ними изведу! — Погоди, — окликнул его Костя и дёрнул за рукав. Ведун остановился и оглядел его непонимающи. Была в чужеземеце неизрекаема надежда. Он встал и вдруг повлёк он за собой, неотрывно в очи глядя. Так и скрылись они в лугу, огражденные от люда стволами деревьев. — Пойди ко мне, — окликнул Костя, выйдя на свет месяца. — Что же ты? — всё еще не понимал ведун. — А вот что, — чужеземец обхватил его покрепче и тотчас поцеловал. Пошатнулся Володислав, да на ногах устоял. Не было ещё у него такого, не целованный был в свои годы. Костя обращался с ним ласково, долго поцелуем его проверял, чтобы тот не оттолкнул, а убедившись, что люб ему, то посмелее стал. Запустил пятерню во власы светокурые, перебрал пряди у самой главы, а перстами лик очертил. — Ладный такой, — выдохнул он и снова к устам, аки к роднику, путник приложился. Володислав всё поверить не мог, что такое творится. А как очнулся, то вцепился за Костину рубаху и на себя потянул, пробрался за неё, огладил перси, иже так хотелось ему тепло их отведать за цельный день, яко в потаённую суть проникнуть. Наклонился и поцеловал, а там и рамена могучи ему открылись и ниже ля́двеи поджарые и куда только мог дотянуться всё трогал и целовал, очи при этом не размыкая от страху. — Боишься такого? — Костя шепнул ему на ухо. — А ты не бойся, сейчас естество своё ховать не потребно. Что покажем мы новой силе? Не приголубит за такое сын Семаргловый. Я же помню всё, ненаглядный мой. Отверзлись тогда вежды молодца, схватился за широки рамены, да как залепетал: — Не ведаешь ты, что со мною творилось в разлуке! Места себе не находил, без тебя дряхл совсем стал! Твори ныне со мной что хочешь! Обрадовался Костя, что точно его быть согласен, и прижал к себе теснее за стан его изящный: — Деять буду яко тобою речено. Не бывать в ночь сию ни обману, ни страху! — Чую я, как пробудились во мне и вода, и воздух, и земля, а огня-Купало так и вовсе сполна! — Поделись же со мной, побратим! — с сим прошением твёрдо сжал по бокам Костя Влада, а тот воззрился на него и смекнул, что тот он него ждёт. Снял он тогда косоворотку и кинул на землю. Разлёгся на ней же следом, вдохнул долго, глава закружилась, да то не травы его дурманили, а Костя плоть разжигал. Разом тот навалился сверху. Концы их соприкоснулись через одёжу и оба мокрые уже были. — Какой же я тебе побратим? — положение их, переменившее теперь, других изречений требовало. — Любимый отныне! — исправился Костя да неистово защупал его везде по всему тулову, проходясь по мышцам точёным. Влад обхватил его лик и зачастил: — Костик я… страшусь не сдюжу, хотя… пытал что-то, — говорил, а Константин всё сцеловывал его слёзы счастья, то ланиты одаривая, то выю, то снова к устам возвращаясь. — Всё добре будет. Не робей, — вполголоса произнёс чужеземец и потянул на себя его порты. Снял потом и себя и верх, и низ и, помучясь, ажно свой крест. А лежащий приподнялся, дабы ещё раз узреть то, что при свете дня ещё открылось, токмо готовый на сей раз был предмет его возбуждения и узости на себя просил. Владин взор — на лихарь, а Костя — на него самого таращился так, что обездвижился ненадолго. Хоть и невтерпеж ему было обласкать молодца, а засмотрелся на красу его: на белую кожу под светом голубым, разведенные стегна крепкие и средь светлой поросли волос лихарь источающий, иже налился до красноты ласки ожидающи. С думой разверзнуть место заветное, перстом он прикоснулся и вдруг диву дался: милый был чист изнутри. — Тяжко ждать тебя было, желанный мой. И помыслить не мог, что так с тобою возлежать станем. Оттого и пробовал сам себя… — Прости меня, что опоздал, — Костя, не дослушав, заплёл свой язык с его и так они долго лобзались, что ажно забыли о наготе своей полной. И что вокруг лес да рожь колышутся. Как расцепились, подсобил себе резво Костя, дабы врата те поширше сделать, а Влад под ним так и извивался, словно бы всё уже началось. — Потерпи, ладушко, сам еле держусь, — голос у самого особую мелодию приобрёл звонкую. Так он пристроился и на уд насадил. И как давай ярить! Да не мог остановиться. Закружило шибко их обоих в вихре незримом. Костя так, не сдержавшись, потянул на себя Владовы стегны и закричал: — Владушка… птенчик мой ненаглядный. Как же сладка твоя ягодка… А тот только повторял без устали: — Кося-Кося-Кося... — и зажмуривался, перекатываясь ликом по длинным власам своим на земле. Нравилось ему мягким становиться, поддаваться под него. Сжимался весь от услады, да весь извертелся оттого, что навстречу насаживался. Окромя очелыша не было на нём больше ничего. А тот и позвякивал от тетерки такой. Лелеял его Костя до самого завершения, а как стало ясно, что идёт всё к тому, то крикнул: — Давай рожь уважим! — Нет, Кося… не Земле давай. Мне давай! Выполнил любимый его просьбу, навалился тогда и освободил плоть в него, за обе ноги прихвативши. Не опустошился тем, а наполнился чем-то таким, что еще никогда в нём не бывало. Лёг рядом, дыханье переведя, и признался: — С тобою слетал на Седьмые небеси. — Я телом твоим душу изведал. Костя поглядел на него сквозь торчащие колоски ржи поспевающей и призадумался: его ль душу али свою? Но молвить о том не стал. Подвинулся только так, чтобы снизу вверх на него смотреть, и приложил головушку к самой глезне. Токмо и поблёскивали взгляд чёрный и зубы белые месяцем освещенные. — Ты что там? — Владушка, я утром такое удумал сделать с тобою… такое… как ноженьки твои увидел там у реки… Влад приподнялся ленно и спросил: — Так сделал? — Уже. И другое есть, что с тобою деять хочу. — А ты охочий до блуда, — Влад рассмеялся и вытащил глезну, Костя всё пробовал к ней ланитой тулиться. Наполнишася тяжко будет домой ступати, до реки бы добраться и обмыться. — Пора уходить, нечисть нынче в разгуле… Костя, поднявшись за ним следом, вдруг ещё раз притянул к себе и облобызал, так что ноги у Влада подкосились, и признался горячо: — Не блудить я собрался! Хиба́ не зрозумив ты, что люблю я тебя, ненаглядный? Люблю! В тебе лишь нужду имею! — Слово даёшь? — Слово даю. — Гляди, не обмани. Один мы ветер с тобою. Наскоро одевшись, они к реке отправились купаться. Венок, в траве забытый, так и не был пущен по воде. А рядом с покинутым местом кто-то зашуршал в кустах, но себя не выдал.