Яма для живых (II) NC-21

Стон, как вой из подземелья, Мёртвым холодом ласкает вечность, Трагичность объяла, как жизнь перед смертью, Сорвётся в пропасть мира безупречность… А. Шмель, Л. Заседателева

Минуло уже две седмицы, как владыка Константин уехал в монастырь по делам своей епархии. И не столько хлопоты служивые напомнили о себе, столько внутренняя нужда покинуть на время юдоль страданий. Ибо отличи́м был епископ завсегда совершенным нестяжанием: платья нового не носил, всегда убирал за собою сам, даже супругу свою к труду бабьему понапрасну не принуждал. Любил и двор мести, и ужин варить, и руками мастерить — и находил в этом сердцу успокоение. А в последние дни ничего вне стен церковных уже не радовало, как уходил с па́вечерницы, то и мечтал лишь снова о том, чтобы поскорее солнце взошло и пробил час возвращаться обратно. Дабы не видеть больше под сомкнутыми веками окровавленный образ пред собой в Богоматери лике! Ведь одно лишь всенощное бдение спасало от ужаса, сокрытием ото сна. Пусть даже падал он потом совершенно без сил, стоило только добраться до постели. Не привык разнузданности себе позволять, ведь и епископский сан заслужил по доброму свидетельству и оправдать его желал он сполна. Зная такие причуды своего владыки, подошёл к нему однажды диакон Иларион и попытался убедить об отъезде: — «Ибо печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть». Такое утешение оказалось Константину по нраву и более избегать отдохновения не стал. А по прибытию весть пришла к нему недобрая: Протопоп Аввакум вместе с суздальским священником были расстрижены и анафеме преданы, далее сосланы в Никольский Угрешский монастырь. И тогда стало понятно, что всё больше осатаневает Московская власть и до их прихода доберутся однажды. В кое время трава набрала живительной силы в краях их северных, мужчина вернулся. И не успели ему коней распрячь после долгой дороги, как помчался возвращенец в свою родную церковь, рьяно приступивши к обязанностям своим. Оттеснив собою воодушевлённую паству, он начал с проповеди, на коей прозвучал внезапный вопрос: — Скажи-ка, батюшка, много ли годков осталось до прихода Антихриста? — уставилась внемлюще на него прихожанка. Константин замолчал. В наступившей тишине ветер за окнами возвестил свою беснующуюся песню. — Скоро. Этот год носит имя числа человеческого шестьсот шестьдесят шесть и сочтёт его тот, кто имеет ум. Предстоит нам борьба духовная. А сила наша в вере. Несчастная старушка побледнела, аки мел, а толпа горожан откликнулась го́моном.

***

Он подскочил, когда молот ударил по ноге и раздробил кость. Глаза забегали, ноздри задышали рвано, дотоле неизведанный страх охватил нутро, однако ж остался странник стоять на дороге. Владислав Коноплёв, Сергеевич по отцу, надо сказать, вообще не желал ни находится в этом большом городе, ни участвовать в кощунственных похоронах. Однако миссия, возложенная на его плечи, была превыше людских перепитий. Превыше Бога, от которого он отвернулся навсегда, и тем паче важнее даже его собственной земной жизни. — Эх-ма! Вороти обратно ещё вдарю, — дал указания крепкий старец, не особо отличный по возрасту от покойной. — Ну, держись, старая! — не без азарта воскликнул второй мужик и размахнулся осьмифунто́вой кувалдой. БАХ! Ещё одна кость треснула в тонких, возведенных выше главы ручонках, принявших безобразный болотный цвет, как и всё тулово её. Лежала она бездыханно, как и полагается в её положении (при том макушкой к небу, ликом в траву), и страшно вздрагивала при новых ударах. Наблюдающий поглубже натянул капюшон, ограждая себя сукном чёрной мантии от этого зрелища. Домыслиться не трудно, чем заслужила те злодеяния, покойница, известная одною громкою молвой. Оба батрака разом схватили усопшую за руки и ноги и уложили в не пова́пленный дубовый гроб, без единого гвоздя сложенный. Тот из мужиков, что помоложе, вдруг сорвал с головы шапку и смял её в кулаке: — Помилуй, Господи, душу грешную! — он возвел персты ко лбу, как вдруг, тот, что постарше, его остановил. — Сплюнь ты, дурень! Не положено по колдовке милосердия чинить! — За худую привычку и умного дураком обзывают! — признал неожиданно помощник и махнул рукой в безразличии, дескать «так тому и быть». Крышку закрыли; а вдали показалось ещё двое мужиков, несущих по сбухтованной верёвке. Нехотя поспешили они к захоронению, лишённому отпевания и причитаний. Больше Владислав не желал оставаться поблизости. Перехвативши суму на спине, он двинулся в гору, минуя и кладбище, и проходимцев мимо. Достигнув вершины, он обернулся и тотчас поднёс руку ко рту, еле удерживая себя от блевоты, ибо узреть пришлось, яко в нарочитую глубину могилы сбрасывают тяжёлые брёвна. Словно каждое из них летело прямо на его бедовую головушку. А к той усопшей он и сам захаживал до того, как местные оклемались её изымать. Об кончине старухи проведали они в срок более поздний, чем принято земле предавать, да и потому что зловоние испустилось до ближайших домов. Было это так. Уже много дней юноша путь держал в древний град на северных подступах. Подгоняли сумерки на поиски ночлега, и спешил он, поколь не обнаружил старый дом с заколоченными снаружи окнами. Кажется, это он, чутьё его ещё никогда не подводило. Он открыл скрипучую калитку. Этот двор пребывал в долгом молчании, не было тут никакой скотины и птиц так же не водилось. Владислав подошел к двери, коя подпëрта была снаружи тяжелой скамьёй, изъеденной термитами. Прислушался к тихим стонам, издаваемых из глубины этого дома. Отперев дверь, он первым делом скинул капюшон и прошëл в темноте к лежанке давно потухшей печи, откуда те звуки и доносились. Адовый смрад от гнили и разложения пропитал стены, на столе, к тому же, протухало мясо с копошащимися в нём опарышами. Не врезался в тишину, а лишь разбавил глас Коноплёва, прокатившийся от уст его до старческих ушей: — К тебе никто не ходит. Отпрыски не желают знаться. Но это сидит в тебе и не дает умереть… — он сделал ещё пару шагов. — Но не бойся. Я заберу. Тебе больше не придется поджидать здесь дурачков… Под засаленным одеялом то ли живая, то ли уже мёртвая, лежала старуха, тощая с заостренными чертами, при том с яркими и горящими глазами. Увидев колдуна, она вся подсобралась и сжала губы. Парень приблизился к ней вплотную и стремглав вытащил из-под одеяла её сухую сморщенную кисть, и женщина сама приложила ладонь ему ко лбу. — Я готов. Отдай мне его. Старуха воззрилась на спасителя водянистыми глазами, не ожидающи такого подарка, вытащила и вторую руку, возложив её на левое запястье Владислава. Из последних сил прочитала она заклинание, кое было тихим, как шёпот, и единовременно звенящим, как удар одной палки о другую. Колдун качнулся, проглатывая в себя силу бесовскую, ноги его подкосились, еле устоял, а как сдюжил, распахнул глаза — а бабка-то уже и мертва, и застыли уста в лёгкой улыбке навечно.

***

Ноги привели его на базар. Именно сегодня было достаточно многолюдно и недурным делом будет в толпе затеряться, дабы скрыть свой тайный интерес. Конечно, ежели выйдет. Мóлодец прошел мимо телеги с лошадью и, распознав знакомца, ускорил шаг. Рядом с конюхом за лавкой с хлебом стояла доро́дная баба, увидевши парня в чёрной мантии, она харкнула кожуру от семечек, вместе с тем сплëвывая и слова: — Ой, пошёл-пошёл, Коноплёв. Ни стыда, ни совести! — Коноплёв? А кто это? — удивился мужик. — Из беглых, видать. К нашей старухе жить подался, — сказала баба, ехидно прищурившись вслед уходящей фигуре. — К Жутихе что ль? Тык она же ж мертва! — и сам собою потянулся шапку снять, хотя сочувствием не располагал. — Конечно, мертва, забрал же Чёрт в адовы котлы наконец-то! — Ну, туда ей и дорога, — он взмахнул картузом и водрузил обратно на голову. Баба вдруг спохватилась и сложила персты: — Прости мя, Господи, — и перекрестилась. Мужик на всякий случай повторил за нею. — А ты знаешь, я его узнал. Он был давече в храме у нас. Странный тип. — Конечно странный. Мимо Людки моей вон прошёл и даже не поздоровался! — Да ладно тебе, мать. Зазовём еще сватов к твоей дочурке. Пропустив всё о себе вышесказанное, странник добрался до той лавки, куда его привёл голодный живот. — Так чем, говоришь, они лучше? — спросил Владислав, впившись в сладкую мякоть яблока передними зубами, пугая зияющей щербиной. — Тем, что в моём саду растут! — гордо ответила красотка, вздёрнув носик. — Тьфу… горькие, ещё не сезон, — скривился мнимый покупатель, лукаво изображая недовольство, а огрызок становился тем временем всё меньше и меньше. — Так из погреба ледяного же! Дивные! С прошлого года сохранить сумела! — не отставала девица, начиная злиться. Коноплёв развернулся на каблуках и, пользуясь тем, что та не бросит товар, зашагал по рядам дальше. — Эй! Куда пошёл?! А деньги?! — Бывай! В след его обозвали плутом, но вдогонку не кинулись. А под прилавок полетели не монеты, а лишь тощий огрызок. Обходя излишества от мастеровых и ремесленников, юноша остановился у кузнеца. Его буквально заворожил клинок с чёрной ручкой. Он простёр над ним длань и хотел было прикоснуться, как ревнивый мужичок обозначил за товар цену. Это была одна из его лучших работ, и куш он себе запланировал добрый. Но к его великому удивлению, странник и не думал сбивать цену. — Тебе торговать, мне колдовать, — прошептал он тихо и, не скупясь, кинул на стол десяток серебряных монет-чешуек левой рукой. Кузнец принялся пересчитывать, — а покупателя и след простыл. Обрадовался мужик: «Ну, сегодня забалу́ем с Манькой!» — и пригладил усы.

***

С закатом разошлись из храма и причт и веряне, только владыка по своему обыкновению остался, дабы ум свой и душу в порядок привести. Токмо возжелал он уединениться, как мелькнула позади тень. Всё же некто остался в притворе и, сызнова переступив порог, предстал самолично. Этот тип уже давно владыке примелькался, но вот наконец появился шанс проучить невежду. Епископ подошёл к прихожанину в мантии и потребовал строго: — А ты почтó крёстное знамение не творишь?! На вопросе юноша качнулся, и, кажется, едва заметная улыбка скользнула по его точёному рту. Он, коротко глянув на священнослужителя, начал медленно возносить двоеперстие, однако ж сложив его левой рукой. Константин от этого жеста ещё более озверел, а когда сложенные пальцы достигли лба, он перехватил трясущеюся длань и сжал её вместе с пальцами. Странник ничуть не удивился, лишь дёрнулся и продолжил глядеть куда-то в сторону, улыбка на его устах становилась всё шире. Епископ тем временем громко вопросил, глубоко вдыхая через ноздри: — Левой… рукой?! Мужчина на деле был почти одного роста со странником, но казался себе сейчас огроменной скалой, что возвышалась над уровнем моря. Оградителем тверди земной от разрушающих волн хаоса, что бились неистово все сильнее и сильнее до шторма скончания. Константину казалось, что одним лишь замечанием своим он уберёг святую обитель от происков зла. Обаче, прежде победы он пировать начал. Очи напротив без боязни столкнулись с этим гневом. Расслабил хватку епископ и замер в иступлении, а странник перехватил руку его своей да их пальцы переплёл. Константин вдруг почувствовал, как весь мир сошёлся на этом человеке. Словно бы он всю жизнь его ждал. Только в толк не берет, отчего суждено им враждовать в этом свете? Юноша приковывал к себе и манил. С немыслимым пиететом оглядеть пришлось этот вздëрнутый нос, тонкие брови, лукавые губы, округлость лица и кошачий прищур, где в глубине той плескались огня отблески. Тёплая рука захватила в крепкий замок, а небрежные для мужчины отросшие ногти царапнули кожу да привели в чувство. Всего на мгновение, дабы разуметь, что дело-то нечисто. — Что ты… — начал епископ подбирать слова, ленно выводя себя из неги. Его ум твердил, что совершает он ошибку своим промедлением, но вот сердце… сердце умоляло его не разрывать эту связь. — Разве я не дорог тебе? — тихо прозвучал вопрос в стенах церкви, и услышал епископ ладный голос его, какой-то глубокий и шершавый, но оттого казавшийся ещё более волнующим. Аки пёрышком лебёдушки касался он им очарованной души его. И что-то рвалось внутри от этого вопроса, в нутре иглами вспарывало и выть хотелось белугой. Засмотрелся он да ничего не ответил. А странник развернул ладонь Константина на себя и тот с ужасом наблюдал, как юноша целует её. Не так как прихожане святые образа лобызают, а со страстью и соблазняющим взором из-подо лба. Надмевания оного не смог стерпеть владыка и выругался: — Да ты… ты… мужеложец нечестивый! — Плотников вырвал руку и обтер другою. От поцелуя её как будто жгло. А странник засмеялся раскатистым смехом, и вид у него был такой, словно восклицает он про себя: «Попался!» Константин продолжил кричать: — Вон отсюда! Вон! Владислав расправил руки со свисающими рукавами, яко сова крылья в охотничьем стремлении. Пошёл навстречу. Епископ попятился назад. Видит Бог, ещё никто и никогда не вынуждал его боязливо пятиться! — А что убегаешь от меня, милый? Ужели не по силам тебе изгнать меня с помощью креста?! — изрекши ехидства, он рывком освободился от капюшона, и взору предстала его некогда полностью обритая голова с короткой щёточкой светлых волос. Плотников схватился за панагию и направил в сторону еретика. Сделав, пару шагов назад, он не нарочно задел кандило, и опрокинулось то на пол прямо с горящими свечами! И оставили сие без догляду, будучи оба всецело затянутые в перепалку. Владислав толкнул противника в алтарь, с грохотом выбивая двери с петель. Константин ужаснулся нечеловеческой силе этого пришлого, но он только и мог что кричать: — Иззыди! Иззыди! Не место тебе здесь! — он ударился о доски пола, но так и не разжал награду из рук. Жалкий и абсолютно раздавленный мужчина переживал и страх, и гнев, и давно не посещавшую его тело страсть одновременно. Ведун оседлал его, как необъезженного коня, да не как полагается — на спине, а спереди и продолжил нравоучения: — А ведомо ли тебе почто́ изгнать меня так горько? — губы коснулись виска с испариной. — Ты хочешь почувствовать… хоть что-то… кроме этой презренной пустой благодати! С криком, похожим на выражение гнева епископа, Владислав принялся неистово резать ловко выхваченным ножом льяное облачение, заместо того, чтобы снять его должным образом. Константин, лежавший на полу, успел  разглядеть близко ещё одну примечательную деталь: щербину между зубов, коя придавала больше свирепости. Сам он уже обессилел. Епископ не ожидал от себя такой слабости и малодушия. Изрёк только севшим голосом: — Пошёл прочь. — Сперва верну тебе радость жизни! — прошипел в самые уста разъяренный странник. Освободив от ткани возбужденную плоть, он отбросил нож в сторону, схватил елду и сжал, что есть мочи. Мужчина под ним ахнул и вскинул чреслы. Нежная кожа выделялась светлым пятном на фоне чёрных лоскутов ткани, в потёмках неосвященного алтаря. Владислав рукой почувствовал каменную плоть, готовую к ласке, и влажность на её вершине. Прожигая епископа ненавистным взглядом, он задвигал рукой всё быстрее и быстрее, прожимая взбухшие вены и обхватив удесных близнят другой рукой, вынудил того ёрзать по полу и выть, то ли от удовольствия, то ли от ненависти к себе. Чем больше кричал епископ, тем шире становилась улыбка на лице странника, превращая его в дикое оскаленное животное. — Да… да-а-а… так лучше. Хорошо ли тебе, мой милый? — удовлетворяясь всхлипами, спросил Владислав. Константин ответил бы хоть словцо, кабы в чувствах не растворился. Казалось ему, что не лежит он на хладном полу, где насильничают его безбожно, а летает он где-то над маковками храма. А там далеко в небесах, видел он образ её, почившей жены своей. Не оказывала она подобных любезностей в дни сочетания их телами. Её черты он помнил прекрасно, но вот они наслоились и проявились в кукольном лике его противника. Девичья краса превратилась в юношескую маску гнева и возбуждения. Константин проморгался и за головою странника увидел что-то яркое. Слишком яркое, чтобы быть просто свечой на лампадке. Он резко дёрнулся в сторону, всё ещё чувствуя напряжение и в лихаре, и в теле всем. А странник, не выдержав исхода своих рдений, наклонился вниз, подобно голодному псу к миске еды, и насадился жерелом на конец, обсасывая его, как горазд. Мужчину тряхнуло, и выпятился он вперед, навстречу пылкому и тугому... Засверкало искрами, он снова взлетел. Но остатки разума крепко притянули его к земле, аки древа корни. За алтарём горел рушник на аналое. Пламя охватило его целиком и становилось всё больше. Нужно было делать что-то, и немедля! Где-то поблизости тут был его посох. Чресла полыхали под искусными движениями странника, кой дёрнулся и закашлялся, егда получил излияние плота. Не выждавши, поколе тот оклемается, Константин сжал покрепче епископскую награду свою и со всей силы ударил блуднику в висок. Удар ещё и ещё до красных кровоподтеков и даже когда деревяшка о двух рогах принудила странника приложиться к полу на правый бок, изрыгнув при этом остатки украденного семени, а мужчина продолжал бить. Как вдруг увидел он короткой вспышкой: каменный стол, агнца-несмышлёныша и его руку, сжимающую в кулаке острый камень. Последний удар пришëлся в едином порыве принесения жертвы в этом видении и очередного удара в голову страннику. — Не-е-ет! — Отчаянный вскрик вырвал его из бредней, заставив пристыдиться собственным деяниям, и побудил к действию. Образ рассечённого черепа барана переплёлся с окровавленным странником — и исчез. Но не подумал он о нём владыка и больше минуты. Костры, однялся он с пола и, невзирая на свою наружность, сделал ещë плачевнее, оторвав подол рясы, и воспользовался ею для тушения огня. Вразумив, что овладеть стихией у него не выходит, он, перекрестившись спешно, вылил ведро святой воды. От пожара церковь удалось сберечь. Как только епископ зашëл обратно в алтарь, за спиной хлопнула дверь храма. — «Сбежал, паршивец», — подумал про себя он, с удручением отмечая признаки их борьбы: погорелый аналав, следы крови и нечестивой жидкости на досках пола. И ещё кое-что… Плотников сощурился: ушибленная голова, озарённая нахлынувшей усладой, по сходу её — заболела, а в темноте было плохо видно. Пришелец забыл свой клинок. Вспомнив, как неистово метелил его он наградным посохом, стало очень жалко странника и ужасно стыдно. Такое количество ударов могло его убить. Вестимо, природная выносливость была у него что надо. Слава Богу, что всё обошлось и не взял греха на душу. Епископ упал ниц и принялся молиться: — Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного… Дни пролетали, сменяя один на другой. Геронтий, рукастый мальчишка, помог сладить новый аналав, заместо сгоревшего, а вот Евангелие было жалко, придётся новый заказывать у переписчика, и дело то не быстрое. И заботы все эти снова возвращали Преосвященейшего к мыслям о наглом визитëре. Кто же он таков? Понятно, что еретик. Точно не никонианец, может, ведун какой-то? В подтверждение этому произошёл следующий случай: стоило епископу вновь остаться одному в час ночной. Яко ангел без крыльев он спустился, монолитным столбом стекающий сверху-вниз от купола к полу, облаченный в неизменную мантию. И вскоре владыка понял — токмо в неё. Сначала он узрел его лик: почти отроческий и с неизменной раскалывающей переносицу морщиной, немного пухлыми щеками, едва ли такими как взаправду, маленьким носом и губами, умиротворёнными веками, закрывающими от зла мира, венчающимися светлыми ресницами. Когда явившийся спустился ниже, то узрел и как белеют при свечах его тонкие ключицы, как вздымаются, преодолевая истому, изящные, но сильные руки, как выглядывают обнаженные бёдра из-под нецеломудренного распаха мантии, открывающие и прекрасный в своих очертаниях уд. И отверзлись очи, переливались в глубине своей они желтоватым свечением, странник, не касаясь, освободился от капюшона. Константин моргнул лишь единожды, и претворилось зрелище — одеяние упало на пол и теперь Владислав стоял перед ним нагий, аки Адам в Эдеме. Засмотрелся мужчина на всю фигуру его, лишенная чёрного облачения, была подобна она античной статуи во тьме церкви. Глядючи на это, он сам не заметил, как неожиданно согрело изнутри теплом. И вернулось к нему то, что намедни уже беспокоило, и опосля чего дал обет себе боле не похотствовать. Вдруг обласкали персты его, обхватив губу. И воззрился владыка на странника, кой произнёс певуче: — Ты меня всё еще любишь? Очи змеиные сверкали огнём, епископ возложил на него длань одну, оглаживая выю, другой приспособился ощупывать ягодицу — и готов был поклясться — она была плотной! Не заметил он, как слова вопроса потонули в уме, заглушились токами крови в висках. Задышал часто, болью отдалось в груди, не простит себе, если не сделает и не простит себе, ежели остановиться. Мужчина притянул к себе юношу и впечатался устами, но не успел и мазнуть языком, как его обожгло. Губы защипало, руки пришлось отдёрнуть, когда он распахнул глаза, то увидел, как сгорает в огне этот навеянный образ и исчезает «ангел» бесследно. Константин ощутил, что вспыхнули щёки и затряс головой, отгоняя срамной образ. — Побеждён! Повержен блудными помыслами! — воскликнул Плотников, рассекая не степенными шагами скрипучий пол. —  Оле мне грешному! Подёрнулось пламя в кандиле у столба с расположенным на нём образо́м. Привлекшись тем, епископ ринулся к иконе святого Христофора и зашептал тайно: — Ежели ты грех от себя своей некрасивостью отвёл, должен ли я поступить так? — он застыл и долго буравил мысленно псьеголовца. Немедля, занёс он руку над свечой и держал долго, покамест кожа не раскраснелась и не проступил обмет, другой он через ткань прижал свой уд, желая лишить его крепости. Под конец, не сдержав крика, отдёрнул он подгоревшую длань и снова обратился к Святому: — Коли не был он так красив, разве опустился бы я до греха, а? Ничего не ответил ему Христофорушка, непроницаем его блаженный лик, казавшийся то ли лошадиным, то ли собачьим, принимая на себя пересветы огней, крепко сжимал он копьё, а жестом благословил… По крайней мере, так посчитал владыка Константин. Мужчина поправил на голове митру и таким же скорым шагом направился за порог, там оступился и завершил свой выход двойным крестным знаменем. Побоявшись допустить прошлого исхода, он принял решение жезл с собою не брать. А вот кое-какие другие вещи тут точно пригодятся. Первый делом, заскочив в ризницу, он взял в качестве защиты напрестольный крест на случай, если потребуется изгнание беса, а уже на улице он всунул забытый еретиком клинок в самодельную ножну и припрятал к себе за пазуху. Диакон Иларион, тем временем заставший его за этим делом, проводил владыку смиренным взглядом, хотя на душе у него стало тяжко. Едва занялось утро, а епископ Константин, не жалея сапог и подола облачения, уже шаркал по грязи в направлении к дому колдуна. Надежду лелеял, что слухи не врут. И пристанище себе нашёл враг у почившей Жутихи. Путь ему вдруг преградило стадо коров, растянувшееся разноцветной рекой рогатых голов. В хвосте их провожал молодой парень с прутом, вертящий в другой руке берестяной короб. Епископ нагнал пуще прежнего, ибо невтерпёж ему было пробраться на другую сторону улицы, а когда поравнялся с пастухом, тот некстати ещё и нагнулся, вытряхивая что-то из коробка. Наверняка, он его и не заметил, а потому и прочитал довольно громко: «Как мураши собираются, так и скотина соберется, не пропадет. Аминь». Когда парень заметил духовника, то отшатнулся и сжал губы так, словно бы и говорить не умел вовсе. Под ногами у него бегали муравьи, ища верный путь обратно в муравейник. — Здравы будьте, владыко Константин! — пастух упал на колени в земном поклоне, — Благословите, преосвящейший отче, на летний выпас! — мóлодец потянулся за его рукой для лобызания и был грубо отпихнут, не сколько от нехотения, сколько от страха. Не узнавая сам себя, Константин ответил: — Я вижу, ты и сам умствовать горазд. Давно не видел тебя на исповеди. Не обратив на землю никакого внимания, епископ потоптался по ней, раздавив нескольких муравьёв, и собирался было уйти, как вдруг переменился: — «Кому Церковь не Мать, тому Бог не Отец» запомни это, чадо моё, — он выхватил у пастуха прутик и наконец вырвался на саму дорогу за последней коровой, — а это я заберу, у храма потом возьмёшь. Пастух Митяй проводил его ошалелым взглядом и старался не двигаться, пока муравьи не разбегутся прочь. Он застал богохульника в своей избе. В ней даже днём было так же темно от копоти, как и при предыдущей владелице. За сомкнутыми шторами окон его повстречал аромат засушенных трав. Увидел он и ещё одно неоспоримое доказательство: иконы и писаные, и резные, да не такие как у них приняты, а с рогами на нимбах страшными, крестами перевернутыми, — словом, ужас наводящийся токмо при виде одном. Теперь ясно наверняка — он колдун! Епископ перекрестился, отводя взгляд, и обнаружил знакомую мантию, висящую на крючке. Приставил рядом с нею позаимствованный прут: потолковать сперва нужно. За столом потусторонне недви́жим сидел Владислав и глядел точно на вошедшего. — Снимай штаны, тебе плети положены, — грозно оповестил свои намерения Константин прямо с порога. Коноплёв вёл себя так, как будто ждал его загодя и ничуть не удивился: — Ну что, горемычный, по нраву я тебе? Пришëл за добавкой? — сказывал он мелодично, и глас его, как шелест листьев, уши заласкал, — он сделал пару шагов, перекрыв свет от зажжённой лучины, и начал развязывать узелок на штанах, однако делал это с таким охочим видом, что даже епископ опешил. — А ну-тка стой! Не подходи! — мужчина вытащил из-за пазухи напрестольный крест, сейчас без капюшона, а в просто чёрной одежде он всё равно напоминал показавшийся в церкви образ. Мо́лодец перестал развязывать и приблизился всё же вплотную к незваному гостю, повернул его церковное орудие вниз и засмеялся, обнажая прощелину между зубами. Константин, любуясь ею, посудил на этот раз, что это дьявольская метка, и принял решение переходить к следующему действу плана. — Не это ли ищешь?! — вопросил Константин, когда Владислав прихлопал по напояснику, изыская колдовской клинок, а не обнаружив — оскалился. С прошлой их бранной встречи на лбу справа у него осталась едва заметная шишка с засохшей коркой, но вид она имела такой, будто заживёт со дня на день. Епископ продолжил: — Хочу вернуть твою игрушку. Думаешь, один эдакий ловкий нашёлся? Не ведомо ли тебе, мне по-молодости равных не было в кулачном бою?! — повертел он ножичком игриво и отбросил его в другой конец избы к большому облегчению хозяина дома. — Бить будешь? — поинтересовался колдун. — А то ж! Вас, еретиков, почаще поколачивать нужно, дабы дурь эту из голов выбить. Завязалась драка. Коноплёв оказался ловким и сильным: уворачивался от захвата, своевременно отражал удар, пару раз перебросил через себя так, что Плотников услышал хруст своих костей и еле успел перекатиться по полу, когда его пытались добить в прыжке всем весом. Но в один момент противнику не повезло. С надрывным криком, Владислав врезал кулаком по груди, поддевая панагию на шее, и попал аккурат по напрестольному кресту под рясой. Боль для обоих была обоюдна, но краткая передышка Константину была обеспечена. Всадив кулак под челюсть, епископ вынудил отлететь колдуна на ту самую лавку, с которой и начался у них разговор. Владыка сел на него сверху и, замахнувшись прутом, пару раз шлёпнул по заднице. Нижний закричал от боли, а верхний приструнил: — Заткнись, блять! Заткнись! — и принялся исполосовывать нежную плоть ударами. Колдун подскакивал, и каждый раз служителю церкви казалось, что подлетает он ажно до потолка. Или у страха глаза велики. Но то, что нужно было как-то с этим кончать, это ясно. Не успев смекнуть, он получил пяткой в глаз и отлетел к стене, стукнувшись о брёвна сруба. Прут совершенно к этому истязанию оказался не годным, тем более, что уже рисковал и вовсе треснуть на нём.   «Этот парень не так прост», — подумал Плотников. Владислав ринулся в сторону ножа, но Константин поставил подножку, а когда тот ухнул на пол, то схватил его за шкирку и снова водрузил на лавку, придавив немалым весом. Поскольку он снова забоялся нечеловеческой силы, то решил бить первым, попадая то по щекам, (которые недавно боготворил), то по губам, (которые вожделел поцеловать), оставляя теперь их лопнутыми, то по вискам, извлекая яко искры из кремня — раны. С каждым новым ударом добавлялось всё больше новых ссадин, и для преосвященнейшего это грезилось важнейшим знаком: не будет манким он больше для соблазнения. Чернокнижник резко приподнялся, стремясь протолкнуть отошедшее от рассохшейся рамы стекло, но получилось не более чем царапнуть его само, оставляя длинный кровавый след. — На меня смотри! — грубое прижатие на лопатки вернуло бедолагу на место. Придвинув к себе его близко, епископ не удержался от поцелуя, накрытием губ он позволил себе задержаться и насладиться ими, слизывая тёплую жидкость. Мелкие ранки насыщали его, пока избиваемый пережидал это внезапное затишье. Короткими загнанными выдохами доходил до мужчины вкус жертвы. Этот поцелуй делал его словно бы каким-то иным… Да так бы и продолжил это занятие, кабы не щёлкнул пленник зубами, почти откусывая кончик языка. — А-а!!! Не смей! — потребовал Коноплёв. — Ты ко мне приходил сегодня, — это был не вопрос, а утверждение, произнесённое достаточно томно. — Чары это были твои или что. Но твоих рук дело. И не смей лгать. — Ты что ли с кагором перебрал али белены объелся? Пошёл на хуй! — острые ногти впились насильнику в плечи, разрывая их в мясо. Мужчина закричал, отряхиваясь от касаний, снова на него выругался и, схватив за грудки, треснул о лавку. Голова откинулась назад, и юноша кашлянул кровью, почти захлебываясь же ею. Константин перешёл к удушению, а Владислав нашел в себе силы дерзить, прорывая сиплым голосом из себя слова: — А ты… тоже… с нею так? Константин остановился: перед собою он на мгновение увидел почившую супругу Любовь: — Что шамкаешь там?! — Спросил он, а надломленность в голосе выдавала его каков есть: напуганного и в грехе уязвленного. Колдун обрадовался его нерасторопоству в ответе и плюнул со скопившейся кровью единственным словом: — Убивец. Руки сжали ещё сильнее, совсем перекрывая дыхание, колдун вытаращил глаза, а Константин закричал что есть мочи: — Я. НЕ. УБИВЕЦ! Подобрав с пола тяжёлое полено, он трахнул им пленнику по голове, опосля чего тот уже не рыпался. Встряхнув обожжённой сегодня рукой, удивился, почему этот парень так накаляет воздух своим присутствием? Запылавши от драки, владыке пришлось частично раздеться. Рясу и подобранную с пола митру он кинул в изголовье жертвы, а сам остался в подряснике. А потом Константин на время освободил лежащего от своего веса и принялся искать полешку подлинее и верёвки. Искомым он подсобил себе в обездвиживании врага: туго обмотал колдуну ноги, уперев щиколотки в торцы бревна, а само его продев сперва под средником лавки, остальными верёвками сцепил руки, найденным поблизости холщовым мешком скрутил валик и засунул страдающему под живот, оттопырив зад. Он долго смотрел на любострастные округлости, как вдруг подскочил с лавки да вышел на улицу, охваченный новой идеей скабрёзного измождения плоти. Со двора он вернулся с черенком от лопаты. Снял с пленника порты и притулил орудие пытки между ягодиц. На секунду преосвященнейший замер и, подняв глаза к потолку, изрёк: — Не тело казню, а душу спасаю, — и начал вводить черенок в самое нутро. Владислав очнулся и заорал. — ОТЪЕБИСЬ, ГНИДА! — Сейчас-сейчас, бесонутый, я рот твой поганый закрою, подожди, — Константин полез на колдовскую полку и нашëл там моток ткани, один приспособил засунуть в рот, — за попытку укусить за палец пришлось поддать паленью по голове, и враг стал смирнее, — а когда кляп был засунут, сверху он обвязал тканью подлиннее сам рот и сделал узелок на затылке. Но черенок действительно входил туго, снова обратившись к полке, он нашёл в тайном бутыле нечто вроде масла, кажется, кедровое, которое так же было пущено в дело. Древко заскользило, принося немалые страдания дьявольскому отродью. Коноплёв завизжал, насколько было это возможно через ткань кляпа, и заметался на лавке, задница его ещё больше затерзалась, а Плотников принялся прокручивать палку, пока по стволу не потекла первая кровь. — Накажу, выведу тебя, лиходея на чистую воду! — М-м-м! — послышались стоны с нарастающим звуком. На волоске от агонии, юноша полз жуком вперед, но карающее орудие продолжало нагонять. Истязатель наблюдал за тем, как постепенно скрывается внутри длина черенка. А вынув его, он ублаготворился полученной лункой, края раны припухли, при свете лучины можно было разглядеть, как переливается в образовавшимся кармане красная лужица, а сама образовавшиеся дыра пульсирует изнутри. Покрасневшая палка с остатками испражнений была откинута в сторону*. А пленник неожиданно смолк, насовсем. Константин испугался: «Неужели уморил?». И, движимый больше любопытством, вытащил кляп. Владислав, качнув окровавленной головою, вдруг сжал чёрную рясу, свисающую с лавки, и прохрипел из последних сил: — И-и-и-зверг! Будь ты проклят! Чтобы черти тебя в Аду так ебали! Епископ зло вырвал у него из руки часть своего одеяния: — Заткнись, блудливый, не тебе меня судить! Епитимья тебя исправит! Покайся, пока ещё можешь! Едва он ощупал его раскрасневшиеся формы, как слепая страсть, овладев им, тут же подсказала, как довершить поругание. Мужчина снял остатки облачения и ненадолго остановился, когда пришла пора оголить чресла. «Не худое ли делаю?» — задумался он, а потом тут же отмахнулся, ибо нету у Бога других рук, окромя детей своих. Неизвестно, что ещё этот колдун учинит, ежели не получит истязаний сполна и не осознает свои прегрешения! Так Константин продолжал убеждать себя до тех пор, докамест не оказался нагим ниже поясу, и тогда затмило всецело его разум телесное разженье. Пленника насколько мог тоже раздел, дотянув штанцы до полу, и задрал повыше рубаху, огладив тому волосатую грудь. А перед тем, как прицелить стоялый лихарь, он засунул поглубже кляп обратно в рот искусителю. И начал он вторжение в тело его ладное, до чего же сладко там до умопомрачения, видит токмо золотые глаза, яко у василиска — то очи его пленника. То ли взаправду были они такими, а то ли поблескивали так в темноте от лучины. — Приворожил гад, соблазни-и-ил… — как будто в оправдание шептал Плотников, продолжая вталкиваться всё сильнее и сильнее. Кровь текла не переставая, но мужчина слеп был к этой данности, полностью сгорая в огне страдания и наслаждений. Тесную комнатушку наполнил звук непотребного хлюпанья, получаемого не только за счёт пролитой крови, истязающий мужчина высвободил из себя такие соки, каких давно не видывал, будучи уже долгое время в воздержании. Но скулёж в кляп и мычание ему порядком надоели, поэтому он вытащил тряпки и спросил: — Как тебя зовут? Юноша от вопроса аж скривился, но тычок в бок выбил из него ответ. — Владислав. — Вла-адушка, — пропел мужчина, продолжая втрахивать его в лавку, он нагнулся и зашетал, щекотя бородой: — Сам напросился. Сам захотел. Уже не нравится? Он мог бы услышать в свой адрес проклятие, кабы сам не начал орать, скользя елдой по мокрому: — А кому свое чрево подставлял? Кому себя на осеменение предлагал, дьяволов пасынок? Что́ силу мужскую в своё нутро поганое умыкнуть хотел?! Сознавайся, нечистый! А тот ему отвечал, в страдании: — Да на кой мне семя твоё никчёмное?! Христов заступник, слезь с меня! Али Хозяина моего Сатанаэля не боишься?! К тому моменту, мужчина на нём приближался к самому заветному, и ответная фраза потонула в плотности взбухших висков и заложенных ушей. — Сукин ты сы-ы-ы-ын!!! — прохрепел он и вышел из тела лиходея, семя его не попало в прислужника дьявола. Тщательным образом он за собою прибрал. Не забыв оттереть кровь с губ своих, бороды и между ног. Подобрав с пола клинок, он резанул по одной из верёвок, высвобождая кисть колдуна, и оставил рядом. Опосля предупредил: «И чтоб на службе я тебя больше не видел». Владислав ещё долго лежал на лавке и приходил в себя. Взгляд его прожигал насквозь, так что гнев не заставил себя долго ждать. Отворил Константин дверь скрипучую, и поймал голос в спину, полный ярости, стены от которого, казалось, заходили ходуном: «ПЕРСТО-О-О-М УКАЗУ-У-У-Ю!» Обратился он на него, снова сталкиваясь с окровавленным взглядом и вскинутой на него рукой с коротким указательным пальцем, прошибли те слова с головы до пят, да сам не понял отчего. И вышел Константин, не придав этой фразе значения. На следующий день не спас христианский бог священнослужителя, усмиряя дух свой за усердным трудом, саданул себе топором он по руке. «Напустил чертей своих вдогонку», — подумал он, слизывая кровь раны. А прийдя на службу, ожидала его следующая напасть. — Спасайте, Владыко, — взмолился подбежавший Борисоглеб, — Авдотька-то наша опять чудит! Плотников обратил внимание на прихожанку, сидящую на корточках, она бросалась на людей с грозным кваканьем, на попытки её оттащить снова мощно отталкивала всех, прямо как Владислав тогда в избе. «Так вот кто твой «отец», понятно теперь», — припомнил Константин слова конюха в день Николы Вешнего.