Жатвенный серпень лихое таит (I) NC-17

Там, где над лесом черным пламя, Где под мечом идолы пали, Что расскажи мне стало с нами, Кем мы с тобою стали?

И. Шапранский

— Грамотка, люди добрые! Грамотка! Недоля сталась — напасть досталась! — рёк Володислав, спешно раздавая бересту, глаголицей исписанную. — Приключилось чаво, малой? — вопросил его проходящий мимо старец. — Лихо к нам стремиться, усобице бысти, возьми, старче, весточку эту да чадам своим растолкуй. — Величайся Мара навьими силами! А что же вы с Шептуном? — А наша изба с краю, коль ворог придёт, его первым встречать будем! — Да сгинуть им в топях, окоянным! — Гой-ма! Так он уже месяц как раздавал наставление со слов деда, написанное будучи на ярмарке, открытой на зажинки. Одолевала трясовица, замучавшая длани, ибо к исходу недоброму готовиться приходилось. Волхвы на Купало обряд совершили затуловый, но и ученик ведуна не плошал. Как все грамотки пристроит, то домой засобирается, дабы ещё в противлении содейстовать. Токмо готовый был ступить за околоицу, как вдруг любимого своего увидал. Не признал сразу: Костя ссутулившись выслушивал понукания от некого мóлодца. — Не йишь, поедом, Григорий! Сам себя ужо йим! Або без последнего куска хлеба оставити хочешь?! — Я последний раз тебе слова господаря Игоря передаю. До исхода Спасу плоти́ ему три резы. — До последней веверицы всё верну! Дай же… — Не внемлю больше твоим росказням! А то слыхал, ты в этом большой умелец! Я тебя от неволия захистив, да приглядывать за тобою велено. Якщо кун не воротишь — отдам тебя на обратном пути дружинникам! Они уж с тобой разберутся! Головою отдавать будешь! — Памятую я, памятую! Смилуйся над копотливым! Христом-богом клянусь! — Костя возвёл персты, ко лбу их направив. Володислав прищурился: не ведал, что всё это значит. Ни жест сей, словно бы призванный уберечь от пеняний мóлодца, ни того, почему с него вообще что-то взымать пытаются. А незнакомец крикнул, яко супом из печки ошпаренный: — Не присягайся Богом своим! Мне до него дела нема! Я за гро́шами пришёл! Константин выпрямился и стало видно, что он ростом выше крикуна на два дюйма приходился. Казалось, что оба мóлодца были связаны давней дружбой, токмо ныне разладом нарушенной. Володислав, имевши орлиный взгляд и совиный слух, смог различить почти всё, но иные слова до ума его не доходили, так как речь была та южанская. Они понимали друг друга лучше, чем сам ведун своего Косю, особливо, в моменты его пылких признаний. Кто же он такой? Было в сущности незнакомца нешто ослиное: удлиненный лик в обрамлении гривы всклоченных тёмных влас и ишачья упёртость, с коей он отступать не желал. Одетый в некрашеную свитку да браную, гру́ди в ней выкатывал так, словно бы приволоку какую на плечах нёс. Закончили они свою перепалку и Григорий — как расслышал ведун — двинулся к Володиславу, а тот и убежать не пытался. Поравнявшись, первый тотчас обратился: — Что раздаёшь, потворник? — оки его были хоть и чёрны, аки у Кости, да жгучи лютым огнём. И тут-то Володислав разглядел крупную родинку на подбородке, похожа она была на маленькую сливу. А не он ли тогда за спиной волхва Кукши прятался? Ведун протянул бересту, все копии послания были на глаголице изложены. Григорий прищурился, а Володислав отметил, что тот и вслух не читает и даже губами не шевелит. — Ты почто у нас в граде? — спросил ведун, догадавшись, что тот не разумеет вовсе. — Эту весть мы разносим по всему Залесью! — Шифры какие-то у вас, — едва слышно промямлил темновласый, припрятывая в суму на перевязи рукопись, а опосля ответил громко. — Гуляю! На вас на москóвичей поглядеть вздумалось! И прошёл мимо насупно, не успел ведун и слова молвить. Но недолго раздумывать пришлось. Тотчас поспешил к нему любимый. — Что ты тут, Владюша? Всё трудишься? Здоровеньки булы! — Здрав будь, Кося… ой! Котя. То есть… Костенька! — Влад зарделся, прочесав пятернёй белокуры власы за главою. — Что же ты так краснеешь, словно и не родной я отныне тебе? — Не виделись давно с тобой! Соскучился! — Извини. Завертелся совсем! А закрой очи! Влад хотел обнять своего Косю, но тот зашебуршил, увидевши, что не глядит любимый, и что-то через главу его пронёс. — А теперича… открывай! Молодец почувствовал хлáдное на вые и прощупал: надо же! Сияет-то как! А переливается! — Жемчуга! — Костя огладил те бусы и остановил персты на ключице, выше коей они и заканчивались. — Красивые очень… — Яко ты сам. — Молодец взор обратил с кожи на лик ведуна и залюбовался. Влад улыбнулся, никогдеже ещё так не одаривали, тем паче таким изысканным! Радость в груди закурлала, покамест не выдал в сердцах увиденную тайну. — А как же твой долг? Я всё слышал! Сколько ты там должен? Продай эти бусы и отдашь резу! Володислав потянулся их снять, но Константин его осадил: — Оставь. Обратно я не приму и не смей починать! — Я боюсь за тебя, любимый! Зачем тебе это нужно? — Они матушкины, это единственное, что от неё осталось, я их из Киева берёг всю дорогу. И чтобы там не пытались с меня взымать, ни за какие коврижки не отдам. Тильки тебе, они твои. Я хочу, чтобы ты их носил. — Тогда дай дозволу тебе подсобить! Константин перестал хмурится и кивнул. Пошли они как-то сами собою вновь по рядам, мимо лавок мастеровых да ремесленников. А любопытство Володислава всё донимало: — А кто это был? От вопроса любимый его испуг показал, а, посерьёзнев, начал отвечать: — Свидетель он грехов моих. Я же, ненаглядный, уже многое повидал за век свой не малый. И затянул меня чёрт брать взаймы у сего господаря! Он Гришин батько. И поведал Костя историю о том, как мучили его страшно да голодом морили, а долг отдать не давали, а под конец и воли лишили. И смилостивился над ним токмо сын Игорев, с коим они ещё мальчишками дружили. — Егда Володимер Всеволодич со дружиною уставили до третьего реза, «оже емлеть в треть куны»*, то меня с долговой ямы выпущали. А за обиду ту был приставлен мне той самый послух. Я от него бегал, а потом с торговцами уплыл до Ладоги. Думал он, что соглашусь на отца его батрачить, а я сам по себе. Не задалась у нас дружба. Нынче как встретит, всё пеняет и пеняет! Не по нраву всё это было Володиславу. То дружинник, едва их не забивший вусмерть, знакомцем оказался, теперь ещё и прихвостень резоимца ажно в Московию примчал. Да что скрывается у Григория за подоплёкою? Приметил, яко тупорщилась та, да без просвета не видать. Прятал ли там ценное? Не к добру всё это. И попущение княжеское с выплатою — якоже овса коню не впрок явилось. Наводило страх на него предчувствие, что с пришлыми, от коих они с волхвами и дедом избавятся хотят, и тут свою выгоду имеют. Обогнули высокий шатёр мóлодцы, а за ним, словно бы приютившись в тени, располагалась ещё одна лавка. Были навалены под навесом там брёвна доверху, а железны орудия мастерового дожидались. Костя, не спросясь, вдруг шагнул внутрь. А попутчик его вопросил: — Я всё дознаться желал, какие дела у тебя здесь на то́ржище? — А я с наряжальцами заодно тут по приезду. — Чужеземец взял топор и несколько раз перебросил его из одной длани в другую, а тот ещё и прокрутился колесом, принудив ведуна и удивиться этому, и испугаться. — Они усопших к воскресению готовят, а я различные срубы лажу. И подземные для курганов, и избы мо́ровы. Володислав задрал острый подбородок, и за Костиной спиной увидал початую крышу домовины. — К воскресению? Тех, кто усоп? О чём же ты? — Как же! — Костя приободрился. — Когда Исус придёт сызнова, да протрубят в небе ангелы, все праведники будут спасены! На Купало же сказывал! Забув? Володислав всё это помнил, но согласия с теми заветами не было. А Константин продолжил: — Тела наши есть храм для души. Уйдёт душа, а тело останется, будет спать человек до прихода Божьего Сына. А чтобы ожил человек, то сжигать его не потребно. — Надежду таю, что Мати Чëрной угодно дело твоë. А вот у Лешего благословления надо просить на рубку. Костя положил топор на место и ответом яко пригвоздил: — Владушка, ну что ты? Бог наш велел: плодитель и размножайтесь. Владычествуйте над всем даденным. Лес-то чей? Бога нашего Единого! — Кость, а как же?... — Влад первое время и словес подобрать не мог. — Звери, птицы, рыбы — се их дом. Будешь ли ты рад, ежели воротишься из леса, а и лавки твоей плотнецкой нету?! Мóлодец вышел из-за лавки и возложил длани тому на рамена́: — Не серчай, ненаглядыш, мы когда в Царствие Небесное попадём, там всё и для всех будет. Для каждой твари божьей. Володислав всё ещё не понимал этого южанского бога. Как будто не в соседнем холме он живет, аки его Боги родные, а в хоромах княжеских, златом да богатствами обряженных, да ещё на горе высокой, так что на лодке не подплывёшь и птицей не долетишь. Но присёк в себе охоту глаголить. Видит, что Косенька его радуется. Не стали бóле задерживаться, ведун в гости к себе повёл «побратима».

***

Шли они по тропинке через поле, где рожь уже колосьями во весь цвет спелостью сияла. Часть её уже собрать успели да в зажинный Богам оставить. Володислав уводил вперёд, прислушиваясь к шороху Костиной поступи — оба разутые, — а по коже его дрожь проявлялась от нетерпения. Задавался вопросом: «Когда же он решится?» Вдруг толкнул его Костя в рамо и оббежал игриво. — Задираешься? — поинтересовался ведун и напрыгнул в ответ, молодец отшатнулся. — А то? Как мимо такого пригожего и пройти?! Костя загнал его с тропинки на стерню. И последним прыжком свалил оземь. Оба закатались, хохоча, придавливая телами ещё не скошенные колоски. Так получилось, что ряженный сноп их как раз от тропинки прикрывал. Не успел Володислав оклематься, как Константин навис над ним и промолвил жаркое: — Дай хоть поцелую тебя, любимый! Хотел до ланиты твоей дотронуться там ещё, да на людях застеснялся. Володислав обрадовался и притянул к себе Костину главу: — А отчего же токмо лобызать желаешь? Я хочу бо́льшего! Верхний тут же сорвался и поцеловал его долго, мокро, броском, что в землю притуливал. Снова власы светлые раскидались, очельем скрепленные, возвративши о праздничной той ночи воспоминания. А теперь отрада иная, вся краса молодецкая перед ним: кожи светлота, глаз янтарь, и черты такие, что ни один малевальщик не сладит — да всё при свете дня. Глядел сколько, налюбоваться не мог, а теперь словно бы на вкус пробовал то, что токмо языком озорным дозволено. А мо́лодец под ним оглаживал его лик, сомкнув вежды от удовольствия. Змеем проворным его язык отвечал на ласку. Касания его одёжы лишить порывались. А как насытился, то вопросил: — Что хотел ты деять тогда? Чужеземец привстал с него, и ухмылка являла, что затея ждала своего часа. Ведун, не смея противиться взору сему, стянул с себя порты, откидывая их в сторону, и остался лежать голяком да с ногами босёнушки. Костя тогда взял его за стегна, развёл и самым носом между них пристроился. Белобрысый почувствовал пробуждение нутра от горячего дыхания. Он снова зажмурился. Костя гладил и лелеял ствол так, словно бы клевал с него что-то. Тем самым в животе зародил трепетание, дланью по нему проведя, и ядра перебрал перстами так, что уд совсем крепким стал. Не успел Володислав снова неба увидеть, как просочилось мокренькое на язык чужеземца. Надо же! Вобрал в жерело! От восторга вырвался стон, и поддал чресла: хоть бы это его действо продолжалось и дáле. А Костя подсобрался теснее и стал бить поклоны, теперь уже насаживаясь на всю длину. Влад и в самых сокровенных помыслах такого бы не предвидел, от пят до зарода повела стихия, отсоединяла, так, что освободился от всей устали. Точно не жал он в поле снопов, не стаптывал лапти на торжище, да у печки не стряпал — всех косых часов множества будто не стало вмиг. Схватил желанного за космы и почти взвыл от нежности, что на вершине его лихаря кружилась. То сжимал его Косенька, то отпускал да языком теребил, а под веждами оттого разноцветные огни колыхались мнимые. Так вскоре и излиться пришлось, не вынимая. Верхний с жадностью поглотил всё семя вышедшее, а нижний бояться даже не думал, как узрел преобразившийся лик. Уста ещё боле алкающими стали, пухлыми, оки сверкали. Собою был прекрасен и останавливаться не желал. Из-под чела умалишенно глядел, а вслух лишь спросил: — Ну как? — Это... Просто... — белобрысый не мог верно словами наречь то, что пережил. — От огня да прыти твоей горю нещадно! — Добре. Вертайся ко мне задом. Володислав скинул косоворотку и остался совсем нагим. Без всякого стыда выпятился на четвереньках и согрелся предвкушением в самой утробе. Константин не торопился, наградил поцелуями стройную спиночку, погладил дланью прелести округлы и манящую дырочку. Опосля углубился туда на пробу перстом — с прошлого раза всё сомкнулось, точно мóлодец был непорочен. А как нащупал в тесноте выпуклость, то принудил молодца выгнуться гибкою лозою со словами: — Так желаю тебя, сил моих нет! Всё тело уже ноет без твоей-то ласки! — он повернулся. — Что же не видал тебя во прошлые дни ни разу, сколько бы с весточками не ходил? — Бревна не коровы́: сами себя не приведут, ненаглядный мой! И Костя просунул перст ещё дальше с поворотом, а Влад под ним вскрикнул и улыбнулся. А каким голос его стался! Звонким и тонким, аки у птички певчей, для чадородия к себе зазывающей. Не сам уд, а только перст вращающийся наполнил его и вызвал усладу. Володислав не ожидал от себя, что разомлеет совсем. — Ах ты проказник! Ах ты негодник! — плотник навалился сверху, смеясь, и зашептал в самое ухо. — Что? Любо тебе такое? — Да, Кося, ещё глубже, прошу тебя… — он губу прикусил, дабы распутство своё сдержать. А Константин изрёк снисхожденно: — Паки ты за своё... молвой закрепили ведь. Костя я! Костя! Повтори, милый! — Костя-а... Как хорошо мне с тобой! — Ждал меня, любимый, да я сам в труде забыться не мог. Всё грёзы докучали, яко с тобой кохатысь буду до соло́дких мук! Ещё сильнее он притёрся к потаённому месту, и мóлодец застонал во весь голос. Тогда обдало Костю словно бы кипятком сверху-донизу, да потянулся развязывать гашник на портах. Их с себя содрал вместе с рубахою, даже не выворачивая. Он пристроился сзади, вошëл самой плотью и затряс, аки грушу, высекая из любовника словно искры — крики, полные страсти нежной. У Володислава все члены подкосились, да устоял, пока его качали рывками, зовя его по имени какой-то особой переделкой: «Ладушко-Ладушко-Ладушко мой!» Перед взором плыла рожь колосиста да лес вдалеке. Имели его до стука крови под очельем и тихое бряцанье единственных облачений: медного креста на Косте и жемчужного дара на нём самом — напоминали о том, насколько они вдвоем разные. Чужеземец стиснул со всей силы ля́двеи, схвативши по обеим сторонам, да плот в утробу освободил. Теплотою обдал изнутри. В последний миг Володислав ощутил, что его подбросило кверху, не в Яви, и он по новой излился на самые колоски. И они с Костей распластались по земле, предаваясь благословенной неге. — Посчастливилось же разглядеть тебя при Солнце полуденном, — признался Костя. Володислав выдыхал рвано, аки после сенокоса ежечастного. Взор затуменный, красны ланиты. Но от сказанного вдруг очнулся: — Что? Нам пора уходить! Одевайся, скорее! Ведун вскочил и пополз за рубахою. Костя перекатился на спину, поражаясь внезапной перемене. — Что сталось? Ладушко! Ты чего? — Упоение как рукой сняло. — Как чего? Скоро Полуденница пожалует! — ведун даже нагишом оставался сурьёзен. — Тс-с! Тихо! Звуки якись. — Костя встал на цыпочки и выглянул из-за снопа, за которыми жнивьё простиралось, опосля изрёк обречённо. — Ну всё… мы опоздали. Она уже здесь. Володислав сделал такие круглые очи, что похожи те стали на два златника. Он тихо подкрался сзади, на всякий случай, закрывая соромы ладонцами. Так же выглянул коротко, заприметил кое-что, повернулся и отвесил со всей силы подзатыльник любимцу. — Ай, за что? — Да это баба для тягости обряд проводит, дурень ты киевский! Костя снова выглянул: светловласая каталась по полю и звонко смеялась, время от времени приговаривая некий зачин Земле-Матушке. Он повернулся снова лицом к ведуну и сделал этот странный жест: пестами ко лбу, пупу, правому рамени и левому рамени: — Повергло дивчину знойное марево. — Да брось. Она понести хочет... А это что? — Володислав перехватил его длань: один перст прямой, другой преклонный, а остальные словно бы держат щепоть. — Крестное знáмение. Они так и стояли друг напротив друга голяком. Хотел Володислав разъяснение услышать от Константина, ставшего вмиг понурым. Да выбила его из колеи просочившаяся блудливая струйка, не в лоно залитая. Любимец снял с зажинного бабское одеяние и вытер от белого чресла того. — Это оберег такой, Владь, давай одеваться. Молодцы оделись как были и даже обули лапти. До избы последних ведунов оставалось совсем немного. Но любовь, пронзающая стрелою, так и не отпускала. Без непогоды летали молнии меж молодыми. Костя сорвался: прижал милого к берёзе: — Не пойдешь со мной — украду. — Сам бы тебя украл, ежели б мог… — признался Влад. — Всё в порядке, сын Семарглов нас благословил. Я ни о чём не жалею! — обласкал его выю, задевая жемчуга. — Согласен, Костенька, токмо сперва врагов сражу. И... тебе помогу! Ты завтра — за топор да брëвна, а я в лес — вевериц ловить! Вместе управимся с твоим долгом. — А дед? Ведун призадумался: ладно бы ещё из-за невесты родные края покидать, но из-за мужика... Тут с кондачка небылицу не скумекаешь. Костя раздобыл из сумы яблоко и вопросил, шутя: — А понесешь от меня? Если, скажем, я отведаю это яблоко, а после ты? — Глупый. Так чада не родятся. — Володислав развеселился, возложив его длань на свой живот. Костя пощекотал и протянул едва порозовевший плод к его устам. Молодец надкусил и тут же выплюнул. — Ой! Откуда ты его взял? Ещё доспеют! Костя и сам надкусил да поморщился: — И в самом деле. — Пошли лучше ко мне, у нас щи остывают, — он стёр с ланиты любимца забытую белую каплю. — Ежели ты ещё голоден.

***

Шептун заворчал на внука, поскольку со снедью пришлось возиться самому. Но, увидав за спиной Володислава Косю, вдруг смягчился и усадил обоих за стол. Тот поведал за своё плотнецкое дело, про долг умолчал, вестимо, сея кабала была для него постыдной. А внук ведуна всё поглядывал за дедом. Как тот вопросит, ответит, улыбнётся ли? Коли убегут, так пусть же не серчает долго, человека-то доброго нашёл! Отобедав, пора было прощаться, Влад проводил Костю и, поборов желание поцеловать, токмо за локоть схватил, как и тот его. Опосля, молодец вернулся в избу смурной от предстоящей разлуки. Дед молча подошел к нему, и по очам ведающим да любовию полными стало ясно: правду не скроешь. — Ты не злишься? — Влад опустился на лавку. Старец вздохнул и присел рядом. — Напротив. В радости пребываю. Володислав прекратил сопеть носом и уставился на него. — Конечно, не пристало ведуну мужиков лелеять свыше баб, обаче… Я тут молодость свою вспомнил. Эх, Владюша, кабы мне так кого-то любить было. До брады седой не одно лето прожил, а что между тобой и этим чужеземцем происходит, не разумею. Ведомо токмо, что что-то хорошее, раз ты расцвел так по его возвращению. — Дед… — тут Владу стало обидно то, что дед, оказывается, с бабкой-то был вовсе не по любви. — Не надо. — Шептун хлопнул его по загривку. — Я своё уже пóжил. Прошлого не вернуть, как и реку вспять. А ты своё живи. Тем паче, что не долго нам ерепениться осталось. Володислав сжался, аки снегирь на морозе, каким-то неведомым ужасом пронизало его нутро тут же. Никак он не ожидал, что падет духом такой мудрый старец, как его дед. Или не пал он вовсе? Дознаваться страшно было до отторопи. — Ну что ты приуныл? Бойся не бойся, а року не миновать. Мы с тобой — бойцы. Внучок мой, так не первый снег на голову! Мои матушка и батюшка ещё этих христовых гоняли! Не мы, так другие! Есть ещё люди на земле Русской. Пусть кривдой чернят, но не попортить им крови нашей. В ней вся правда. Вот, — он достал с полки красную пряжу, — нитку видишь? Так и тянется наша веда. Не оборвать еë никакому вóрогу. Володислав, Конопля... Названный воззрился на деда и запомнил его слова: — В кое время ты бы себя не осознал, помни, кто ты. И других пробуди. Такова наша ведовская доля. — Добрó... Дед, скажи, а вознесуться ли в Вырий родичи, что в земле похоронены без крады? — Нет, внучек. Али долгой будет их дорога, пока Мать Сыра Земля своё не вернёт. Володислав молча кивнул, а в разумении шкребало страшное: Костя с ним не за одно. Но то, что любит его — нисколько не сомневался. А ремесло его ныне чёрным виделось, худым.

***

Наступила пора сбора урожая. Яблоки удались спелые. Наготовили хозяюшки пирогов да блинов. Разожгли к ночи костры высокие на холмах — к одному такому Володислав собирался, прихватив с собою два десятка шкурок вевериц, коих любимому своему обещал. С прошлого раза условились: именно сегодня, именно на месте сём. Ведун нанизал всю добычу на одну верёвку и на спину водрузил так, как будто в шубе был сам. Радость встречи его переполняла, шаги давались легко. Как вдруг сердце ухнуло в пятки. Сидит его любимый на брёвнышке с лепною бабой и воркует с ней, и щебечет! А та, то захохочет, не закрыв уста, то глянет рысью... Так токмо ему, Володиславу, позволительно было глядеть до сего дня. А уж егда Косенька его протянул той яблочко наливное, то ведун совсем пришёл в ярость. — Ах, ты поганец! — он ворвался прямо к ним за костёр и сбросил всех вевериц с раменá. — Владушко, ты чего взбеленился? — Не смей из меня дурака деять! Я тебе что, потеха какая?! Ведомо мне, что бывает меж мужиком да бабою! Он вознёс на обоих перст и гневливо чинил: «Яко рубленное не срастается, яко замороженное не оттаити. Тако любимому моему со гадюкой-разлучницей не бывати! Пóхоту вашу червям на съедение, птицам на клевание да рыбáм на жевание. Хладом и льдом сердцá перевязываю, утробы в сухой узел скручиваю. Не вкушати вам единого хлеба, детей не качать, старость не встречать. Быть по сему, по слову моему! Заклято!» Девица с хищным, но по-своему миловидным ликом, вдруг отпрянула от Кости и разглядела внимательно и его, и Влада. — Ах, вот как? Так это были вы на зажинках? Молодцы переглянулись. Костя весь сжался, а Влад всё ещё пылал гневом. Чужеземец хотел обратить на себя внимание девы и тронул её за косу, она толкнула его за грудки и почала браниться: — Видела, яко вы пыжились! Срам один! Фу, уйди от меня! — она резко встала с бревна и потом ещё раз стукнула Костю: — И токмо попробуй зазвать сватов! Собак спущу! — Ступай отсюда, пока ещё раз тебя не проклял! — злобно напутствовал Влад. — Чур, меня! — девица, прикрыв подпоясанное лоно, скрылась восвояси. Костя хотел что-то сказать, но Влад ему не дал слова вставить: — Любава к нам приходила за ворожбой, всё в девках сидела, а теперь уже обрюхаченная, не приметил? Думает, за тебя пойдёт, будешь её отпрыску отцом. Ну счастья вам! — он кивнул на шкурки. — Отдашь пану через Гришу. И езжай обратно в свою столицу! Костя подскочил, хватая за десницу, дыхание его выдало бражий дух, как и заплетающийся язык. — Нет, не разумеешь ты! Я дышать стал свободнее от любови твоей! Послушай! — Ты меня послушай! Навки не помогли и с затуловым обрядом, вестимо, беда. Я связан с этой землею. И даже ты меня не остановишь! И тут южанин совсем опростоволосился: — Да каких мавок, Володислав? Пора бы позабыть все эти сказки! Ведун опешил: — Костя, но мы же вместе были там! Как же… Как же так?! — гнев сменился отчаянием, очи залились слезами. Как не пытался милый его утешить, тот всё же вырвался и сбежал наконец. Слëзы горькой водицей аки ставней закрывали дорогу, хоть и вытирал он раз за разом их. Пробираясь по лесным дорожкам, ведун и сам не заметил, как ноги принесли его на знакомое озеро. Там склонился он к воде, заливаясь жалобным плачем. — Мокро, — услышал он вдруг. Протерев оки, увидел он пред собою белую тень. Раз моргнул, два моргнул, а на третий раз предстала перед ним та самая навка, что из воды второй по счёту поднималась. С глазищами словно бы легушачьими, навыкате. — Красны́ жемчуга, подаришь? — голос её был груб. На этот раз, Конопля даже не испугался. — Нет! Мне их Кося подарил! Она рассмеялась: — Значит любишь его… Молодец проморгался, пытаясь разглядеть получше утопленницу. Речи её он слышал сразу в уме. Она продолжала: — Сужена-ряжена не обойдешь и на коне не объедешь. Мой вот бил, унижал, за власы таскал, — она показала кривой срез русых волос. — Не люб он был мне, я его и убила. Видишь след от серпа? — белая длань показала опоясывающий шрам на шее, — родня его отомстила. Да здесь и утопили. Володислав просто молчал. Нужны ли слова? Она хотела лишь, чтобы её кто-то слушал. — Если учуешь чего, лучше сразу беги, либо бей. Третьему не бывать, — она по-матерински дотронулась до его ланиты рукой, безо всякого вреда, и, не ожидаючи ответа, кинулась обратно в воду. Конопля почувствовал прилетевшие капли и мертвенную прохладу на коже. Разве может быть это всё выдумкой? А как разлюбить Костю? Он его отрада, близкий очаг покоя и счастья. Огнём яриловым жизнь кипучую в нутре разжигает, души словом любым касается так, что становится та летучей. Ах! Кабы был дивчиной, то неприменно бы понёс от него! Но даже их волховской род на такие кудесы не способен. Он мог его приворожить, но обижался заранее, что будет Косю возлюбленного силой иметь, не по его собственному хотению, а по принуждению. И не осмеливался главного волховского завета нарушать — священное право быть вольным. Когда пути-дорожки у человека открыты и тот самостоятельно выбор деет. Он поднялся с осоки и вытер последнюю слезинку. Больше плакать из-за Коси не будет. Хранит для лютой любви в сердце своём ныне токмо отчий дом да Родину-мать.