Отрава иллюзий (II) NC-21

Веры пиры.

Проси простить

Сказки гнилых лесов,

Взамен креста

Целовать персты

И. Шапранский

Близилось первое воскресенье после дня Пятидесятницы, однако ж времени ход не стирал ужасы Константином совершённые. Не находил себе места епископ с тех пор, как подверг телесному озлоблению божьего отступника, прибывшего из стороннего уезда. Порок в нём копошился и нередко давал о себе знать в который час, егда пора было вставать на полунощницу. Не единожды по этому поводу он подскакивал от стука крови в висках, кипела она пред очами его образом наведённым и взаправду в тулове всём самом. Го́рше были его страдания, от неразумности себя терзать, шелудя под одеялом, или, напротив, от усиленной боли воздержания. В воображении соблазнитель являл себя прикрытым токмо чёрной мантией и начинал кокетливо раздеваться с плечика. Зыркать желтоглазо из-подо лба, томно обводить себя перстами да к себе зазывать. В этих фантазиях Константин брал его нежно, они взлетали оба нагие, путаясь в этих чёрных тканях, и уже непонятно было, мантия ли то колдуна, риза ли то епископа. Срывалось и выбрасывалось всё до полного единения. Целовал и гладил, и всё никак наглядеться не мог на странника. Преобразованные до юности черты делали краше его, совершенная белокожесть представала будто бы в священном сиянии, и не было на нём всех тех ран, кои оставил на нём мучитель. «Знаю всë про него. Он дар божий, врагом искаженный», — обыкновенно заключал епископ, доводя самолично себя до исхода трясучки, и, пребывая в волнах наслаждения, снова его прощал. И за иконы нечестивые, и за кавадрак в его церкви, и прочие-прочие зверства, иже по трезвости рассудка сызнова казались ему губительными. Нужно было что-то решать. Не хотел красавец выходить из священской головы никак. Так заканчивалась всякая ночь, а с криком петуха пора было и на заутреню собираться. И мужчина встречал ещё один рассвет без любимой жены и без изгнанного веретника. Отношение к нему всё время менялось от бесконечной страстной любви, до крайней степени ненависти. И то, и другое каким-то неведомым образом уживалось в разумении мужчины. Проснувшись в очередной раз под одеялом с засохшим семенем, он задался вопросом: «Неужто в прелесть впадаю? Природа его отчасти ангельская», — и понудил себя выбраться из постели, дабы в полном бодрствовании приступить незамедлительно к службе. Псалмы погасили тот нечестивый огнь, а образа́ наяву не позволяли лик колдуна пред собой возделывать. Одно непотребное утешенье стало сердцу ему: отныне не мерещилась бóле супруга в Богоматери лике, про Любовь он теперь не вспоминал. А повисла, яко камнем хладным воспоминание о гневе священском. Древко, реки крови, мучительный стон из зажатого тряпкой рта, его спелые округлости не заслуживающие ни кнута, ни вторжения. Картинки всегда вынуждали просить о прощении за мужеложские хотения. И никак отвадить себя не мог от видений окровавленного уда и рук своих. Каждый срамной сюжет всегда возвращал к виду избитой головы, ссадин и раскрытых затворов. За то, что снасильничал, мужчина вины не признавал. Но вот крови хотелось бы избежать. — «Видит Бог, не сдюжу я этого, не сдюжу! Ежели худо совсем станет, в монастырь уйду, насовсем», — сокрушался он, сильнее сжимая лестовку, когда очередная молитва прерывалась сменяющимися картинками похотного мóлодца и жестокой расправой над ним. Константин жаждал кары небесной, а оттого, что не получал оной, впадал в сущее безумие. Пока не видит никто, возносил он длани к облакам и рёк: — «О всевышний Творец! Долготерпелив ты. Пошлёшь ли мне грешному разящую молнию? Позволишь ли сгинуть заживо глубоко под землей? Я этого жду!» Ответ никогда не следовал за тем признанием. И небо как на зло оставалось чистым и почва под ногами в недра свои не тянула. А клир его не узнавал — владыка сперва суетливым стал, в речах, жестах, и, опосля, внезапно утешился, найдя способ смирить буйство плоти. Из монастыря под его священноначалием привёз он с собою тяжкие брони, призванные страсть в нитку истончить. Под облачением да на нагую кожу принялся он опоясываться железом, на грудь широкую — кованный крест, на чресла сами — нарочно пластины поувесистее. А чтобы не прознал никто той борьбы с человеческим естеством, довершил он свой облик епитрахилем и епископской мантией, кои со дня траура ещё ни разу на себя не примерял. И с белой лентой, расшитой золотой нитью, поверх чёрной ризы, да во всём спрятанном обмундировании поступь его тугою стала, цепи нет-нет да позвякивали. Но то ведь изношение тайным быть обязано! И ежели прознает кто — ему несдобровать. Не хватало ещё любопытствию потворствовать о делах его душевных и муках ночных! В церкви встретили его с благодушием, приметив изменившийся облик в пользу ярких красок. Тем паче, и повод для службы был отрадный. Епископ покрепче замотал повязку на порубленном пальце — поганец плохо заживал, хотя владыка щедро сдабривал его мазью, подаренной иноками в том же монастыре, — и прошествовал к месту таинства. Константин удерживал шебутного младенца и на каждом речении низводил того в воду: — Крещается раб божий, Владислав, Во имя Отца… аминь, и Сына… аминь, и Святаго Духа… а-аминь. И как токмо произнёс он имя дитяти, в груди у него что-то ёкнуло. Мужчина заозирался по сторонам, а ему крикнули обеспокоенно: «Владыко!» Епископ не заметил, как после троекратного «аминь» замешкался возвести младенца из купели. Константин рывком поднял маленького Владислава на воздух, тот закашлялся и принялся ещё больше вырываться и реветь. Мужчина тогда не стушевался под недобрыми взорами матери и восприемника, понеже сталось пущéе ему чувство стороннего наблюдения. Откуда-то издалека яко лучом его пробивало. Тёзка крещенца в это время смотрел в церковь с паперти, его тёмный силуэт был охвачен яркостью солнца, не дающего как следует разглядеть истинный облик. Колдун так и не зашёл. Ему было жалко младенца, и он единственный, кто знал: тот кричал не от удушья. С тех пор, как странник был бит, в церковь заходить не решался: все его узнавали. Да и в силе колдовской ослабел пока. Однако ж злодеяние над ним учинённое требовало отмщения. Также это не исключало и его генеральной миссии в этом приходе. Находясь на волоске от смерти, в тот вечер он перерезал верёвку своим же ножом и пополз к адописным иконам. Долгими чёрными замолами взывал он о спасении, а как оклемался и подняться смог, то до кореньев с травами дотянулся, и далее уже отпаивал себя до полного здравия. Днесь появилась надобность в кровной жертве для откупа Силам, а посему, покинув храм, направился он к торговцам, приводящим животину. На широкой улице не было никого. Как вдруг послышалось ему за спиной будто коровье мычание, а потом звук сей сложился в отдельные ноты, и получилась какая-никакая мелодия. Коноплёв обернулся и увидел хилого юношу в крестьянской льняной одежде, токмо шапка у него была чуднáя, похожая на горшок, а дудел он в ольховую трубу. Призывный сигнал закончился, на улице показались коровы, подгоняемые хозяевами близлежащих домов. Вскоре хилый на вид пастух повёл кормилиц вперед, заменив одну дудку на другую, теперь уже похожую по форме на рог, и заиграл другую мелодию. Обойти всё это шествие не представлялось возможным. Коноплёв привычным движением натянул капюшон, дабы не пересекаться лишний раз взглядом, но всё же был одёрнут за руку: — А ты из-за Волохова что ли? — поинтересовался голубоглазый белокурый юноша. Пришлось отмереть: — Ну да. — Ведаешь? Не отнекивайся: у нас в таком облачении только колдуны ходют! Странник опешил, этот вопрос не мог радовать, но и лгать язык не ворочался, а пастух, к его облегчению, продолжил: — «Ведуны» — это те, что наши. А других колдунами кличим, не нашенские же! Я на пажить ищу себе подмогу. Владислав спорить не стал, ведун так ведун, а отвечая, задрал нос: — Пойду, что по жалованию? — Сам не богат, но харчами поделюсь, тебе, поди, некогда по хозяйству хлопотать? Колдун хмыкнул, и стало понятно собеседнику, что правду он молвит. — Значит по рукам! — он подошёл поближе и, сконфузившись, зашептал. — Не просто так я к тебе обратился. Пяти голов вчера не досчитался. — Он показал трубу. — Может, наигрышь какой пропоёшь? Протянутый рожок изумил, как же нужно было отчаяться, чтобы такое предлагать? Они продолжали идти рядом, как старые приятели, пропуская мимо коров. — Что-то поздно ты загова́ривать начал, Егорьев день уже давно минул… — Потоптали моих муравьёв! Красных ягод не ел, кругами стадо обходил. А всё равно их забрали! На тебя, ведун, одна надежда! Выручи! Я, честно признаться, лесного отпуска боюсь, а ты с Бесом знатьбу имеешь. — Хорошо. Помогу я тебе… завтра. Юноша обрадовался, а потом в лице переменился выхватил кнут из сыромятной кожи: — Пошла! — с криком на нерасторопную корову он размахнулся над головой Влада и ударил кнутом о земь. Коноплёв не сдержался и положил руку на сердце, сжимая ткань мантии. Пастух вновь посмотрел на него и поинтересовался, в чём дело, тот отмахнулся и убрал руку, хотя в груди продолжало неистово стучать. — Батюшка наш, — юнец указал в сторону церкви, — зачем-то мой прут позаимствовал, да назад не вернул. Но зато вот! — Он гордо продемонстрировал кнутом некую фигуру в воздухе и снова звонко шлёпнул дорогу. — Хороший себе приобрёл! Я тебе свою трубу отдам вторую и играть научу. А ты меня своим колдовским штучкам научишь, лады? Владислав ответил тяжким вздохом и всë-таки спрятался в капюшоне; от Митяя, как позднее представился пастух, он быстро устал. На следующий день он принёс с собой перед выгоном скота четыре яйца из-под разных чёрных куриц и велел отвести его к лесу, где здешний Хозяин обитает. Яйца были припрятаны в муравейник, а текст читал такой: «Батюшка Лесовой, пусть около моего скоту железный тын станет от земли и до небей, и от зверя, и от волка, от всякого зверя по земле ходящего. Тебе, Царь Лесной, обет от меня: курчье яйцо. Ты от меня и от моего скота стереги, береги и паси мой скот, хорони от ветра буйного от всех вышлецов, от чёрного и от серого, зверя лютого, от роскунов и долгохвосток и всякие притчи во всё лето и да бело снегу».

***

Диакон Борисоглеб, тащивший охапку дров на плече, подошёл к забору церкви и, увидевши страшное, изрёк: — Тёмные идут! Стрельцы. — Какие? — спросил Илларион. — Не городовые. Патриаршие. По нашу душу. — Матерь Божья! — перекрестился второй диакон и побежал к епископу. Во двор потянулись тёмно-лиловые кафтаны, по крою не сильно отличавшиеся от священнических ряс, по головам в бордовых шапках, наподобие клобуков с элементами от шлема, можно было посчитать, что в град их прибыло порядка полусотни. Часть их них — кавалерия, часть — пехотинцы. Спешился пятидесятник и, прихватив с собой двоих стременных, направился к церковному крыльцу. Илларион не успел предупредить владыку и оказался в дверях прямо перед ними. Он испуганно сглотнул, вынудив кадык на тощей шее сделать скачок, и принялся неуклюже расшаркиваться: — Здравствуйте, государевы люди! Милости просим! Что же без вести пожаловали? Мы бы к столу пригласили. Услышав это, командир развернулся к ратным, как бы их подначивая, и те хором вдруг загоготали. — Ха-ха-ха! Экую дурость ты сморозил! Знал бы, где упасть, соломки подстелил бы, а, послушник? — О дозоре не предупреждают! — Яко угодливый пëс, напомнил один из стременных. Илларион внезапно нащупал в себе забитую гордость. Он стукнул каблуком о каблук, весь вытягиваясь в струну, и, демонстрируя подобие армейской выправки, запищал: — Я-а... с позволения сказать, диаконского чина! Пятидесятник наградил его снисходительной усмешкой: — Открывай ворота́, диакон, нам с вашим главным рече держать. Пришлось повиноваться. В это время Константин стоял ко входу спиной, все его помыслы были о грехах его тяжких. Пред иконой Святого Христофора он то ли молился, то ли измышлял вслух: — Принимаю подвиг твой и вопрошаю, как мне быть, о святейший, чьего внимания не достоин, но по хотению своему прошу?! — и представлял он Владислава в зверя обращавшегося, волчьей шерстью он обрастал. А та шерсть с него спадала, не позволяя осквернить красоту его. Ратные закрыли за собой дверь, скрадывая тем самым остатки света. Командир нарочно кашлянул и епископ прервался. — Доброго дня, служилые, как прикажете это понимать? — Владыка был крайне недоволен, отворачиваясь от образа. Высокий мужчина с рыжей бородой явно чувствовал себя хозяином положения, докладывая о цели визита: — Патриархом велено проверить, не процветает ли еретничества в вашей епархии. Не добрым словом обмолвился о вашей персоне. Говорит, вольнодумец вы и грубиян, каких поискать. А за раскольниками, лишенных благодати священства да благодати христовой, особый догляд нужен. Гдé те иконы, кои были отправлены вам в дар ещё по весне? Константин Андреевич хотел было что-то сказать, да такое, дабы сполна оправдать наречение грубияном, но из-за храмовой колонны вдруг показался пономарь Геронтий. «Вот паршивец, подслушивал!» — подумал владыка. Мальчишка решил ратовать за наставника: — Вон все иконы новëхоньки, глядите сами! Стрельцы обошли весь храм: действительно, всё было заменено, опричь единственной. Стрелец нацелил бердыш и с криком вонзил в икону псеглавца, протыкая саму её и заодно опорную балку церкви: — Сги-и-инь, нечистый! Потом он извлёк копейное остриë с нанизанным образом и попрал святого ногой. — Порубить и сжечь. — Приказал командир. Константин потерял дар речи, руки его сжались в кулаки, но вид избыточного обмундирования: пищали за спинами, сабли по бокам и вострые бердыши умеряли праведный пыл. — Смотрите, а тут что? — второй стрелец вытащил икону Святого Николы. — Краска облупилась, а ну-тка, Варфоломей, соскабли, — велел командир. Стрелец обнажил саблю и поскрëб лезвием краску над головой изображённого. Вскоре показались рожки, чёрное одеяние с перевернутыми крестами и страшный свирепый лик, вгоняющий ужас одним своим видом. Стрельцы трëхперстно перекрестились. — Впустили же в душу мерзость... Это тоже сжечь. Константин подошёл посмотреть, что так напугало их, и сам едва не упал. Позабыв, что за ним наблюдают, он вознëс двуперстие и совершил крëстное знамение, защищая себя от Беса с иконы. — Вот ты и попался, еретик! — возликовал пятидесятник. — Арестовать его! Константина схватили под руки и, согнув пополам вниз головой, выволокли во двор. Поставили на колени, перед носом он видел токмо жëлтые сапоги командира, шаркающего взад-вперёд вдоль шеренги. — Константин Андреевич, подумайте о своих духовных чадах. Куда вы их ведëте? Тот отвечал с угрюмой решимостью: — Этот храм мой отец ещё строил и дед. Думаешь, убоюсь земной поклон ему отбить, антихрист? — Сейчас посмотрим, кто из нас тут антихрист! — прогневался ратный. В небе прогремели предупреждающие залпы пищалей, запахло порохом. К церкви стали собираться люди. Увидев оружие, никто не решался заступиться за любимого владыку. — За рожь продались, ироды! — Кричал владыка и бестолково вырывался. — Слободу́ вам — подавай! Земли — подавай! Родную мать тоже продашь, а, служилый?! — он собрал всю слюну и смачно харкнул на сапоги пятидесятника. Тот подошёл вплотную и зло надавал по сусалам до хруста. Епископ рассмеялся, переносица от удара съехала, кровь пошла носом, один глаз опух. В толпе прихожан послышались встревоженные бабьи крики. Из толпы за забором вдруг показалась Авдотья — та самая прихожанка, страдающая бесовскими припадками. Она растолкала мужиков с бердышами, а те от еë силы так ошалели, что даже не попытались остановить. — Владыко, я вас в обиду не дам! — она ласково огладила его ланиты и собрала кровь платком. — Уйди, глупая баба! — пятидесятник пихнул еë сапогом в плечо, лишь ушибая ногу. — Ой! ОЙ! Люди добрые, началось! — она заволновалась, хватаясь на епископа. — Что же ты, Авдотьюшка на читку сегодня не пришла? — изрëк Константин, также озаряя душевным теплом. — Коли спастись хочешь, возложи длань ко мне на лоб и слушай. — СУКА БЛЯДСКАЯ, НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. — Господи Исусе Христе, Сыне Божий, да будет на всё воля Твоя. Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его... Стрельцы не решались остановить таинство и дождались завершающих слов молитвы, под брыкания и маты кликуши; второй рукой она сжимала нечто под его рясой на груди, и, судя по крикам, не самоохотно. — РОТ СВОЙ ПОГАНЫЙ ЗАКРОЙ, БЛЯДУН ЁБАНЫЙ! СЛЫШЬ ТЫ, БЛЯДУН ËБАНЫЙ, МУЖЕЛОЖЕЦ! Когда ругательства у неë закончились, она упала на бок и уснула. А стрельцы вздëрнули Константина с земли и обыскали. У всех на виду его раздели до исподнего и обнаружили вериги, продавившие на коже кровавые застарелые бороздки. По центру груди красовался железный крест, кой и стал для страдающей якорем в земном бытии. — Так-так-так... Стало быть мужеложец, да ещë и самоистязатель? — Брешет она всë, не верьте ей! — вдруг вмешался Илларион. — Наш Преосвященнейший полгода как жену схоронил! Не травите душу, отпустите его! — И без этого хорошо видно, что блюдете еретическое заблуждение. Разойтись всем! После во дворе храма был наскоро сооружён деревянный сруб, собранный на манер клетки. Стрельцы — несколько человек, окромя тех, кто стоял по близости для устрашения, — вырыли небольшой колодец и вколотили верхушку тюрьмы. Константин изумился: вот же оно, провидение, земля его поглотит. Господь услышал его.

***

В полночь при луне полной вышел Владислав один в чистое поле, с чёрным козлом на верёвочке. Ветер колыхал деревьев листву, без помощи огня, а лишь по ночному светилу легко колдун путь находил. Слава Сатанаилу, сработали мороки и не повстречал он никого на пути его. Как встал на перекрёстке, то рёк: Встал, не помолясь, вышел, не перекрестясь Пришел, не благословясь, из избы не в двери со двора не в ворота. Вижу я вас, бес и бесовка, чертей и сатаниц на месте чёрном сидящих и меня, брата вашего, ожидающих! Плату от меня за силу и помощь примите, жертву получите, к себе унёсите, проглотите, печати уплачено на договоре нашем установите, откат на себя с колдовства заберите! Силой колдовской, да Дьяволом данную, заклинаю! Вам пить да гулять, жертвы чёрные от меня получать, а мне руки умывать, да перед вами долг за помощь бесовскую на себе не держать! Откупился! Откупился! Откупился! Аминь. Аминь. Аминь. Затем связал козлу копытца передние с передними, а задние с задними и повалил на бок. А тот не дурак спокойному быть, как давай норов свой проявлять. — Б-е-е-е… б-е-е-е Повстречались хищные очи колдуна и горизонтальные зрачки животного, и тот, как будто почуяв, что смерть близка, задёргался сильнее. — Б-е-е-е! б-е-е-е! б-е-е-е! Владислав понял, что надо заканчивать скорее. Достал с кожуха напоясного топорик, проверил пальцем остроту лезвия. Замахнулся резко и в пару махов отсёк главу, окропило его лицо, даже зажмуриться пришлось; а испуганное око животины застыло в последний раз распахнутое и бо́ле не смыкалось. Протёр лезвие окровавленное тут же о траву и припрятал. И ушёл домой молча.