Последнее испытание (II) NC-21

Линия солнца, за ней манит зло

И кроится инеем слово «люблю»

Милого сердца святое тепло

Вмиг превратится в агонию

А. Шмель, Л.Заседателева

Ратные обособились в городе до сбора урожая, дабы при харчах вернуться в Москву. Древ листва помалу пегость приобретала, к жёлтому окрасу готовясь. Пряный запах предвосхищал появление осени. Во дни оны находился за караулом патриарших стрельцов Преосвященнейший епископ Константин. Боле месяца прошло, яко он тюрьмы своей не покидал. Поначалу изымали его на изуверские пытки, кнутом спину полосовали так, что превращалась она в кровавые лоскуты. Служивые поражались его нужетерпию: расстрига не сдавался. Во весь глас он возвещал свои огнепальные проповеди собиравшимся и гонимым землякам. Константин, не видя никого, кричал: «Чтите, братцы мои, истинное древлеправославие! Днесь и отныне таков наказ мой. Латинское лжеучение не пущать! Гото́вому ученью внимайте прилежно! И книги храните». Церковь заколотили брёвнами и пускать было не велено, дабы метавшиеся на колена к обрядам своим не склоняли. Без колокольного звона встретили и Ильин день с первым и вторым спасами, а Новолетие ожидали с тревогой. Казались теперь ему такими далёкими те миражи дней лихих, кои отмечены были под веждами развратными картинами. Егда вопил он ко Христу, желая искупить тут же всякий грешной помысел. А днесь токмо тьма, хлад и голод, земляные стены и брёвна сруба, небольшое оконце, оставленное для подношения скромной пищи, давало ему свет солнца. Однажды жёлтый квадратик, нарисовавшийся от лучей, погас — в отверстие просунулась рука, охваченная поручем. — Преосвященнейший! Покушайте хлебца! — это диакон Илларион добился у стрельцов свидания, находясь у них же непрестанно под доглядом. Сухонькая рука потянулась за едью. Константина Андреевича держали на хлебе и воде – и то, и другое предоставляли его честные отцы, не отлучавшиеся от архиерея во дни лишений. За это время он исхудал страшным образом, мышцы ослабли, и кожа обвисла, из-за чего казалось, что держи́м он на ногах одной силой несокрушимого духа. Не принялся он расправляться с принесённым, а паки выставил длань: — Принёс, что просил? — Голос всё ещё оставался звонким и моложавым, так нескладно сочетавшимся с его духовным саном и ущербным положением, в коем он оказался. За пределами тюрьмы послышались звуки возни: диакон сперва обернулся на караул, перед тем как распахнуть рясу и выудить из-под неё сосновую доску, он бережно просунул её в окошко вместе со стамеской. — Спаси тебя Господь, отец Илларион! — Как же вы кружева в такой темноте вырезать-то будете? — тайно поинтересовался он, глубже просовывая голову в окошко. На это Константин лишь усмехнулся: — Ты об том не тужи! Дело мастера боится! В другой раз ещё материала неси и инструмент. Диакон улыбнулся: отрадно ему было, что в духовный подвиг сей Владыка не унывает и коротает время за работой, пусть даже в непригодных на то условиях. Он поглядел ещё раз на него: узкое лицо с ниспадающими прядями волос, густая борода скрывала широкую линию рта, а тёмные омуты глаз ещё боле укрупнились, прижимаемые в том числе внушительными мужественными бровями. Нет, этот храбрый человек всё ещё его архиерей и он точно знает, что делает. С того дня как епископ Константин рукоположил его в священный сан, он понял: за этим человеком он готов отправиться хоть на край света. — Горюю, я, Владыка святый, по вам. Так ведь низложен отступник Никон, а дело его живет гнилое! Окормили паству неугодным знанием. — «Как моль в одежде и червь дереву, так и печаль вредит сердцу человека», — ответом было изречение, схожее на то, кое однажды припомнил ему и сам Илларион. Диакон обернулся на шум за спиной, недалеко от церкви развели костерок. — Преосвященнейший, худо дело, уже свинец плавят для глаголющего жерела вашего. Мужчина и бровью не повёл, а сказывал: — Подойди поближе, свет мой кормилец, Илларион, благославит мя Престол Херувимского огня. Светопреставления нам всем не миновать! Так послушай же старого дурака, иже ещё может тебя чему-то научить! Илларион пригнулся к самой земле и подставил ухо: — Собери люд богобоязненный в сарае, али избе, наволоки туда сена побольше и подожги, да не забудь затворы установить так, чтобы для побега соблазну не было, вот тебе моё последнее наставление! И я скоро в путь за вами отправлюсь, раньше или позже, как Бог даст. Внезапно их расслышал стрелец и погрозил: — Ты, что, паскуда, гари здесь затеваешь? — он грубо отшвырнул диакона, и тот перекатился по земле через плечо. После он вернулся ко второму дозорному, и церковнослужители услышали их перебранку вполголоса: — Оступись, подумай, может, оно к лучшему? Пущай сами себя со свету сживут! Нам мороки меньше. — Это ты дело говоришь, пойдём, брат, обмозгуем тогда с пятидесятником.

***

Диакон в самом деле не согласен был с готовностью Преосвященнейшего принимать тяжкие муки. Тот де взыскующий града не мог на попятную пойти и отречься от истиной для них веры. В связи с тем, у Иллариона возникла идея, как помочь Константину Андреевичу. Страшно было диакону к колдуну-то суваться, епископ рассказал, что Владислав умеет мороки наводить такие, что от яви их не отличишь. Троекратно перекрестившись на восточную сторону перед самым его домом, он деланно нахмурил брови, глядючи на всегда спокойного и могучего, аки медведь, Борисоглеба. Тот совершенно о животе своем не переживал и дело, как видилось ему, тут было в физическом превосходстве, а не токмо в одной лишь силе креста. Решительным стуком, всё ещё держа маскою понурый вид, он оповестил о своём приходе. У маленького оконца вдруг дёрнулась занавеска, из-за которой сверкнули злые глаза, похожие на оки полоза, и не успели святые отцы толком разглядеть хозяина дома, как дверь отворилась, издав певучий звук. — Проваливал бы ты отсюда, поп, пока рожа цела, — не думая размениваться на любезности, пригрозил Коноплёв, поглощаясь чёрной одеждой с темнотой сеней. — Что-о?! — Возмущённо затянул диакон, вытягивая шею, подобно индюшонку. — Как ты смеешь, богохульник! Скажи спасибо, что ратных на тебя не натравили! А так бы… — он не на шутку разозлился и даже трахнул кулаком по косяку, выбивая трухлявую щепу. — Сожгли бы на горбу твоём все издёвки! Благодари Бога, что не до тебя сейчас! Владислав неприятно для него прыснул со смеху, показав ненарочно щербинку между зубов и клыки, диаконы немного отстранились: на суровой и одновременно парадоксально смазливой физиономии читался ответ: «Благодарствую Сатанаэлю». Колдун дёрнул ручку двери, но Борисоглеб проворно подставил сапог в ускользующую прореху, отрезав тому путь к отступлению. — Пошли вон! — голос колдуна стал похож на шипение разъярённого кота. — Борисоглеб, голубчик, — подельник оттолкнул дверь, воспользовавшись замешательством Владислава. — А давай-ка мы его заломаем, рот заткнём, а потом уже и расспросы учиним? На этих словах мóлодец попятился назад, инстинктивно занося руку в обвязку, где обыденно хранилcя нож. Неужели этот веретник испугался? Не найдя оружия, он выставил перед собой кулаки, а расширенные глаза придавливались напряженным лбом. Взгляд его метнулся в сторону красного угла, вполголоса он зашептал: — «На чëрном море окияне, изба злата в глубинах стоит, в неи на троне Княже Аспид сидит, пред ним книга черна в оковах златых лежит, он еë чтит, а как чтит, так и море, окиян да реки с озерами мутит, людеи гнобит, а я ему в ноги поклонюся…» Святые отцы переглянулись и вовремя смекнули, что лучше не дожидаться окончания этой чёрной молитвы. — Ты не испытывай моё терпение, отрок, — к нему плавно подобрался Борисоглеб, зажимая огромной дланью его рот, — я не буду как отец Илларион с тобой беседовать, мне проще ударить! Владислав дёрнулся в попытке освободиться от чужих перстов, сжимающих яко тисками челюсть, пока другая ладонь давила на шейные позвонки. — Да какой он отрок! — Вмешался Илларион. — Вон лоб какой здоровый! Обманывает своей физиономией, точно колдун! — А ты помолчи и слушай, — низким басом продолжил другой диакон, приходившийся чуть ли не на аршин выше колдуна. — Нам твоя помощь нужна. Преосвященнейший говорил, что ты в целительстве силён, есть ли у тебя какая-то мазь или отвар? Отстегали нашего епископа, так, что живого места нет, больно глядеть. Он не сопротивлялся, а застыл, став похожим на лиса, пойманного в капкан, лишь глазами хлопал. Илларион дополнил внезапно понуро, почёсывая редкую бороду: — Да и глядеть-то, по правде говоря, затруднительно. Теперь он в срубе заперт, а стрельцы — ендовы никониановские прихвостни! — с него глаз не спускают! В эту минуту в тёмной избе, освещаемой редким солнечным лучом, вдруг разом стало тихо, и все трое почувствовали странное единение. Словно бы общая беда их скрепила. Борисоглеб на последок вздёрнул Владислава к потолку и отпустил. — Ну что? Есть от гниющих ран что-то в твоих закромах? Илларион дополнил: — Он смерть свою к Рождеству Богородицы подгадывает. Душа его смирилась. — Ну и отпустите его, раз смирилась! — Зло отвечал колдун. — Ах ты ж! — Его грубо встряхнули. — Отстань! Скажи лучше, он про меня что-то рëк? — Владислав супротив воли раскраснелся. — Да, что бил тебя за бесоугодничество, вон, видать не всё выбил, — Илларион кивнул в красный угол, откуда взирали на него с икон Абара, Княжна Смерть, Енаха и другие нечистые. — Поведал, как ты шуйной рукой персты сложил в церкви. А Авдотька — твоих рук дело?! — Моих-моих, — колдун загордился. — А то ж вы не слыхивали, как покликала меня? Диаконы переглянулись. — Вас же конюх предупреждал, хомут на неё надевал. Борисоглеб отпустил его и махнул рукой: — Мы твоего этого народного чародейства не понимаем! — Ну так что по врачеванию имеется? — Илларион уже переживал. — Есть одно средство, — Владислав передёрнул плечами, как бы стряхивая с себя остатки прикосновений, и сперва облочился в чёрную мантию. Троица приблизилась к церкви за забором и пропросились у дозорных напоить сидельца. Коноплёв, одетый в свое колдовское облачение, был точно черноризник и потому не вызвал подозрений. С собой он принëс стеклянный бутылек и откупорил его перед самым оконцем, не показывая себя. Константин уже было потянулся губами, желая испить. Как вдруг Борисоглеб оттолкнул Владислава от сруба: — Что ты творишь, умалишённый?! Тот кашлянул, падая оземь, настойка чуть не разлилась. Колдун бережно придержал крышечку, хоть и стоило ему это заморанной одёжы. — Мы же сказали, ему язвы вылечить нужно! — Какой же ты дурак, — упавшим голосом сообщил Владислав. — Этот ваш епископ боле не жилец. Напиток— лучшее, что я могу ему предложить. Умрëт ко времени казни и не почувствует боли костра. — Подойди сюда, Владислав, — позвал епископ. Зов этот странник не мог не откликнуться, но тело его странным образом задеревенело. Это заметили и диаконы, возжелавшие его немного подтолкнуть до окошка. — Оставьте нас, — попросил Владыка, и те избавили от лишних ушей. Коноплёв присел на колени и заглянул в тьму, откуда взирали на него два больших глаза, казавшиеся ещё более чёрными, влага в них переливалась, а из-под заросших усов зашевелились губы Константина: — Ну здравствуй, чадо моё. Названный впился свирепо в доску сруба, порываясь исцарапать лиходею харю, но на этом и застыл, оскалив зубы. Вся его поза выдавала неопределённость и напряжение. Владыка ожидал ответа, кротко уставившись на него со дна колодца, пока не получил гневливое замечание: — Отдыхаешь, тварь? А я думал, тебя уже черви жрут. — Все мы твари Божьи, Владислав, не кичись тем, что по земле ходишь, и она тебя заберёт однажды. Колдун зло прыснул и махом влетел головой в окошко, зачастив: — Можешь быть уверен: если у этих ребят дрогнет рука тебя прикончить, я тó до конца доведу! Мóлодец почувствовал на своей руке чужое прикосновение и опешил. — Поговори со мной! Пока я еще могу говорить! — На кой мне с тобою молвить? Зверь ты лютый, а не человек, вот и сиди теперь в клетке! — Не браниться я тебя звал, мальчик мой, прощения твоего прошу. И… покаяние моё прими. — Что?.. — тот стряхнул с себя влажную десницу. — Одной тайной мы повязаны. Нам теперь вместе отмаливать этот грех. Константин снова перехватил его запястье, но тот уже не чурался, видимо ошалев от наглости архиерея. — Прости меня, Христа ради. Владислав глядел на него токмо боле минуты, до того как ответить: — Да разве ж за такое прощают? Ты меня чуть не убил тогда. Что, Владыка, нагадил, а теперь в Рай захотелось? Что-то не бывал ты у моего порога, после того как оставил в крови истекать! — Каюсь пред тобой. Зря пробовал плоти. Не смог смирить думы по тебе. Коноплёв не скрыл удивления, что епископ имеет в виду было ясно. — Пусть твой Бог тебя прощает. А я... не могу уберечь тебя от этой участи. Но могу лишь облегчить путь. Коли выпьешь яду, то от страданий сбережёшь себя. — Что мне то страдание, Владислав? Час мучений, а взамен — горы золотые. Оставь себе, тебе ещё пригодится. Эти ратные и до вас, колдунов, доберутся. Почему же ты мне помогаешь? Значит и у тебя в сердце осталась любовь к ближнему. Владислав хмыкнул. Всё увиденное больно напоминало ему лихие молодые годы. Годков ему было тогда осьмнадцать, когда маманя ещё была жива, любил он прогуливаться по берегу Неглинки и поглядывать, чем балуют на Охотном ряду. — Убирай медведя! — А почему? — А не положено! «Кафтан» дёрнул за ошейник потапыча и боязливо увернулся, когда тот зевнул, без стеснения являя массивные клыки. — «Р-р-р-а-а», — без угрозы, а от ленности зарычал косолапый и плюхнулся на зад, опосля заозирался в поисках лакомства. Скоморох отпихнул руку стерльца, переступил через цепь, держащую мохнатого, и заградил путь. Влад, наблюдая за этим, стремглав соскочил с чужой брички, под возгласы недовольного кучера (заметившего его токмо сейчас), отшвырнул недоеденное яблоко и вплотную приблизился к стрельцу. — Здарова, служилый, чаво до животины доколупался? — Ты как разговариваешь, щегол? Сейчас и его пристрелю от греха подальше, и тебя заодно! — А ты токмо с пищалью такой смелый? Щас как вдарю — вся доспешка твоя разболеется! — Коноплёв выставил вперёд кулаки, вставая плечом к плечу к скомороху. Тот ему кивнул, исполненный благодарности, и оба они приготовились к драке. Ратный не желая вступать в рукопашную перебранку, сделал шаг назад и выстрелил в воздух. Охи и удивлённые визги смешались с медвежьим рычанием. И собрались кругом горожане: не всякий день на Пожаре такое позорище бывает. — Для королобых повторяю сице: не положено медведей водить, а ещё пляски гулять, петь и скоморошничать! Вы вчера народились что ли?! О Государевой грамоте не слыхали? Так не одна зима уж минула! А коли не ведаете, так ступайте отсель из Москвы! А медведя я забираю! — Да как же так, служилый? Он мой дитятко, я ж его медвежонком махоньким приютил, от охоты спас! Не могёт он без меня! — Взмолился поводчик. — Ай, без тебя разберемся! Вот скорнякам и сдадим! — Пощади, умоляю! — мужик расплакался и упал на колени. Владислав устремил взор на «кафтана», опустившего пищаль, губы коего тронула мерзкая ухмылка, и молодец понял, что такой исход ратного устраивает. Но вместе с тем внутри него закипала ярость. И тогда, не успев даже скумекать, чем дело кончится, он подпрыгнул к стрельцу и задёрнул ему шапку на самые очи, и для надёжности кувырнул всё тело его через ногу. Пока ратный бранился изо всех сил и звал на помощь сослуживца под заливистый смех горожан, Владислав схватил поводыря за руку, а тот медведя. Через мгновение косолапый так ускорился, что двоим пришлось уже самим за ним поспевать. Мужик воскликнул, вытягивая руку на бегу с цепью: — Спасибо тебе, брат, тут мои земляки, как-нибудь проскочем! — Не за что! — искренне хохотнул Коноплёв, воодушевлённый этой проделкой. — Бывай! Они разминулись: медвежий вожак присоединился к скоморошьей ватаге, а тогда ещё простой крестьянин Владислав Коноплёв воротился домой. Рассказал вкратце Владислав то воспоминание, к тому, что гонения ему знакомы. — Эй, ты там! — крикнул стрелец, — долго поить его будешь? — Капризничает ваш пленник! — ответил колдун. — Понапрасну истезает плоть. Константин продолжил: — Правильно они вас гоняли, бесовское всë то. Зачем испытуешь того, что глубже тебя? Высокоумствием своим прогневаешь Отца Небеснаго… — Плевать. Я на него. Хотел, — каждое слово вылетело, яко раскаленное железо из печи, а ногтями он в бревно вцепился, — после тобой совершенного противно слушать речи твои. Зачем пошёл во всё это? Постриг после вдовства, священный сан?! А жена твоя чтó, куда подевалась? Константин отпрянул от окошка и прислонился к стенке. Тьма поглотила его, и теперь Владислав видел лишь слабые очертания. Ответ свой он обдумывал, присовокупив, однако, кровавое насилие. — Тебе токмо скажу про жену свою Любовь, блудный грех был у меня по молодости, она стала невольною свидетельницею. И... побежала шибко да кубарем скатилась насмерть. Но то моя вина. А после того не хотел я видеть зла, — вновь показался посеревший лик. Колдун рассмеялся: — Не хочешь видеть зла? Так выколи глаза! Выколи глаза, да обойдёт тебя зло аки праведника! — Брось, Владислав, вижу я, нет в тебе той лютости, с коей ты проклятия на меня изрыгаешь. Скажи лучше, почтó моего Бога так неуважаешь? Колдун весь подсобрался, лоб его рассекла глубокая межбровная морщина, и разом он выдал почти что скороговоркой: — «Под землею близи пекла Адова храм златои стоит в ем Бесовица Иродиана, почивает, спит, к неи во сне Ирод сын ее приходит да сказ заводи: Мати ты моя, дремаеш, спиш на бел свет незриш?» А она ему во сне отвечает: «Кто много почивает, тот тайну таин знавает, да детям своим то поведает, вот и сюды слушаи и таину таин знаваи: бог свого сына предал в недра наши его провожал кидал, а народ бестолков того незнавал, богу души отдавал, а он души те пожирал да всемогущ стал, да как дветыщи летов от рождения исуса упыря проидет, власть Бесова наступит, придет взбелиниться Бесов народ да на сторону Сатаны люд божии поведет, благодать придет, а тот кто поведет полубесом прослывет да вечно жити, яко Бес, зачнет, вот и веси сказ тобе рассказ, послушаи да людям Бсоугодным то толковаи. Аминь!» Епископ от речей сих не отстранился, а лишь насупился. Теперь за руку схватил его Владислав: — Видел я вашего Саваофа-Яхве — был он настолько страшен, что и описать не смогу. И понял тогда: так вот что за бог, вот почему он за облаками прячется! Князь мира сего теперь мой пастырь и Спаситель! — Ха-ха. — Как-то легко отнёсся к этому священнослужитель, — ты мне голову не морочь! Таких как ты видывал! Гордыня всë то! А по глазам вижу, есть боль в груди у тебя. Тут уже Владислав заметно разозлился. — Ещё как, младостарец! Почему твой чëртов бог не уберег мою матушку?! Она всю жизнь была ему верна! За что?! Я тебя спрашиваю, за что?! Почему забрала еë моровая язва?! Будь проклят тот день, когда я повстречался с тобою! — Слышь ты! А ну шуруй отсюда! — Кричащего схватили за плечи и оттащили от сруба.

***

Владислав вернулся на пастбище, Митяй его уже там заждался. Пастух принялся расспрашивать его о новостях в токмо ему присущей манере, яро, перебиваясь с темы на тему, но одна из них действительно затронула. — Слыхал, нашего епископа о расколе пытают? Как думаешь, сдюжит? — Этот точно, он как заноза в заднице. А нет, так на костер пойдет! — Почему так говоришь? Что сделал он тебе такого?! — светловолосый юноша обиделся. Они сидели под деревом и ожидали ливня, коров пора было уводить обратно. Коноплëв плюнул изо рта соломинку. — В этом городе мои дела скоро закончатся, церковь закрыли, еретик ваш... то есть, епископ в опале. Митяй, не дослушивая, приподнялся с земли, и во все ясны очи на него воззрился. — Влад, а ты вообще кто? И как сюда попал? — Из московских земель. Матушка у меня сильно захворала. Я искал, как из лап смерти её выудить, и устроился трудиться на возведении нового храма. Старый храм уже прилично отслужил, и на его основании мы строили новый. Меня всегда учили, что Един наш Бог и других Богов нет и не было. Но однажды моя тесла упёрлась в особливый камень. Была на нём загадошная резьба, не видывал такого на наших погостах. Выбит на нём был узор, похожий на круглую такую козлиную голову (точно ребенок рисовал) с прялкой на рогах. Присмотрелся: плетёнка по краям опоясывала весь камень, а внутри нацарапано косою рукой: Конопля. И, подишь ты, странно это, похоже на мою фамилию, да не в том дело. А почуял я какое-то родство с этим камнем, ведь был похоронен под ним какой-то чудак с похожим именем. Тут же под храмом или где-то поблизости. И судьба, знать, не очень-то у него сложилась, раз однажды стал он камнем в чужом основании… Митяй растянулся на траве и заслушался, его соратник редко о себе рассказывал. — И того же дня воротился я домой уже преображённый, поставил образа ликом к стене. Молился на запад левой рукой ниц. Опосля уже с офенями дружбу водить стал. Мы иконы свои малевали с бесовской силою, а поверх обыденные, потом как раскупали, то обнажали чертовщину — да обратно образа-то и изымали. И снова действо то повторяли. Так и досо́к всегда в достатку было. — Ух и жуткие истории у тебя! А про стрельцов было занятное дело: нашли они в церкви у нас рогатого Николу! После этого иконы велено было на резные заменить, дабы потворства такого не повторялось. Не ты ли с подельниками постарался? Колдун вскинул брови так, чтобы Митяй сам ответил себе на этот вопрос, и продолжил: — Абара то был. Он всегда там за Николой прячется, а намалëванный токмо силы даст. А как епископа вашего увидал, что-то щёлкнуло в голове, нет, даже не там, а здесь — он указал на сердце. — Но… — он воздел коротенький палец и направил Митяю в переносицу, — вот, вообрази, смотрю в очи его и как будто всё несчастье моей жизни в них скопилось! Как в зеркало гляжу. Тьфу! Аж противно. Прогремела гроза, пастухи подскочили, схватив кнуты. Пора было возвращается.

***

Закручинился клир, Владыка им завещал бежать в леса, если на гари духу не хватит. И попросил в последнем пути его не бросать. Илларион достал все доски, иже владыке принесённые, собрал, и понял, что то был искусно вырезанный крест-голбец. Так о себе Константин позаботился. И диакон дал ему слово этим крестом отметить его захоронение. Сруб подготовили для сожжения, обмазав дёгтем и наложив ещё дров, и зачитали приговор: — За неповиновение восточной апостольской церкви, преданный проклятию и анафеме яко еретик и непокорник Константин Андреевич Плотников приговаривается к казни путём сожжения. Готовы ли раскаяться на смертном одре? Прошу по первому разу. — Не готов, еретик. — Готовы ли обратится в истину́ Христову веру? Спрашиваю по второму разу. — Исус всегда со мною. — Готовы ли отречься от мужеложского греха и отдать себя в руки Господа? Спрашиваю по третьему разу. Толпа завизжала, произнося наперебой: — Что? Да как он посмел? — Браня то ли преосвященнейшего епископа, то ли стрельцов. Тут даже Константин удивился, вот те на! Поверили кликуше! А ответ держал таков: — За грехи мои токмо Бог мне судья. В толпе показался знакомый ему веретеник, он снял капюшон, казав бритую головушку. За казнью пришёл понаблюдать. Изъятого из земляной тюрьмы поместили в верхнюю её часть, предварительно закопав яму. Сруб подожгли с разных сторон. Собрались все те, кто хорошо епископа знали: и торговка с ейной дочкой, и купец, и батраки те, что бабку хоронили у дороги, и прихожанка с подселённым бесом, и диаконы с пономарëм, а также многие-многие из тех, в истории нашей не упомянутые. Кто-то молился, кто-то причитал. А Владислав буравил взглядом, не клоня головы. Его карие светлые очи, столкнулись с осмысленным взглядом епископа. И каждый из них поклялся вполголоса: — Я ЗАЩИЩУ… — СВОЮ… — РОДНУЮ… — ЗЕМЛЮ! Не сколько жар, а сжимающий лëгкие дым заполонял и мешал доносить последние слова, находясь в исступлении, приговорённый вопрошал, сведя двуперстие: —«Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?» Пламя охватило его, и проповеди сменились на крики и стоны. Смрад людской горелой плоти заполонил окрестный воздух, вынуждая пришедших закрыть носы платками. Владислав спокойно наблюдал, не поддаваясь ужасу, этот город теперь действительно можно покидать.

Смерть-обида

За мной собирает грехи

Теряю тебя из вида

И возвращаюсь ко всем своим нагим

Шагнуть безрассудно за рамку иконы

Остановиться лишь песню пропеть

Холодным утром стать белой вороной

И с жаждой над высохшей речкой лететь

Выжжены земли огненной страстью

Щедро надежда дарит обман

Любить и смеяться пред огненной пастью

Не замечая отравленных ран

Смерть-обида

Не будет стонать по ночам

Теряю всех из виду

И возвращаюсь ко всем чертям