Скорби дубрав (I) NC-21

Гори-гори ясно, горе не напрасно.

Во святом пожаре свет,

Все погибнут, а ты нет.

Гори-гори ясно,

Смерть им не подвластна.

Пусть смеются, а ты гори

До воскресной до зари.

Пласки плавятся от жары

Инквизиции костер,

Во мне шутка, не забава

Кто не спрятался

— тот мёртвый!

Л. Заседателева и А. Шмелёв

В неспокойные дни уходящего лета всё думы в творения обращал молодой ведун, желая порадеть хорошенько о родной стороне. Держался зарока своего о Косеньке не тужить, да сердце болело так, что хотел было остуду принять, дабы мысль ни одна к душе его тайно не обращалась. Одевшись в рубаху с проставой Володислав отправился в Велесово капище. Дед его уже бывал там, но ведун решил, что ещё один отрок, обративши на себя внимание, лишним не станется. Дабы жрети творити особый настрой нужен, степенный. И время надобно точно сыскать и ступати. Да чтоб чужих глаз при том не было. Как поравнялся с идолом Велесовым, то славление молвил: Огнь зажигаю, Велеса призываю! Славься, Хозяин лесной, мудрец удалой! Погляди, Боже, внук твой пришёл Конопля! Вонми моей нужде да требу прими! Силой твоей ведовской заручаюсь, да воля словами речена! Боже наш Велес, к Нави дорогу знающий. Дозволь светлой победой Род свой ославить! Аки зверю лесному пути открываешь, из тьмы на тропу ты выводишь. Тако правду открой, яко Роду защиту вознесть да от ворогов лихих укрыти! Силы мне дай супостат разорить! Урочный взор от людей отведи! От злых языков нас всех огради! Кто к нам за порог, тому в тын топорок! Неприязни отворот давай. А кто к внуцам со злом – тотчас карай! Как словом сказано, тако делом сделано! От кола до кола бысть тому велено! Кровь от усекновенной птичьей головоньки стекла с алтарного камня на землю. За чёрного кольчата Володислав сего дня отдал смастерённое украшение, пришлось ради того снова на торжище бысти, там, где не желал он с Костей видаться. А как сделал дело, то поспешил на выход. А временем тем, у лавки плотнецкой такая молва состоялась. — Эй, Плотник! — трудягу окликнул некий дед, согнутый хворобой. — Со Сварожичем в разладе? Егда домовину старухе моей сладишь? Константин засуетился: — Скоро буде! Обожди… — Ты так уже говаривал! — он подковылял вплотную и подмигнул. — Али дела какие были? — Нет, отец, что ты! Один тут со всем управляюсь, не покладая рук… Ты ступай по добру, а завтра — зуб даю! Будет для бабки твоей сруб! — Смотри у меня! — воздетым крючковатым перстом тот погрозил, перед тем как уйти. Костя вздохнул, постоял так немного не шелохнувшись, а потом принялся отёсывать бревно. Дело не спорится. Не прошло и часу, как бросил он всё и побежал в избу ведунов. Душа болела, что зло на него держит ненаглядушка. Быстро преодолел он все дороги и тропинки без счёту времени, остановившись у крыльца, а за порог переступить боялся. Стоял и думу думал, каким ведь живым был когда-то этот дом, когда на свете были матушка и батюшка Володислава. И было же тут для великого семейства хозяйство сие, поредевшее ныне, токмо до кур, пары гусей и коровы одной. Не успел по тому поводу закручиниться шибко, как прошёл мимо Владушка, был он насупный такой, что ежели бы Костя не обратился, тот бы и мимо прошел, не моргнув. — Постой, Вла-а-ад! Чем обидел я тебя, ненаглядный мой? Видел же ты, не было с нею у меня ничего! Мóлодец остановился и невидяще на него воззрился, а убедившись, что перед ним Костя, рассвирепел: — Что забыл? Недосуг мне тобой заниматься! Костя подошел вплотную и сжал его по бокам, пытаясь к себе обратить, так как мо́лодец порывался снова уйти. Володислав отстранился: — Мой гроб пустой, дела на мне! — Да что ты всё о смерти?! — вопрос пришёлся в спину уходящему ведуну, кой помялся, принимая в себе весь скопившийся гнев. И вдруг разом обернулся со словами: — Хорош пустомелить! Чую неладное. Приберёт всех Мара. На слова те чужеземец даже удивления не выказал: — Нужно жить. Но и умереть не страшно, якоже примем мы венец бессмертия за гробовой доской. — Опять ты за своё! Мне дед сказал про вашего бога и его поборников! Что было в земле Новгородской? А что в Ростове? За что расправу ваши чинили? Жгли и резали как скот — не вы ли здесь гости?! Почему дружинник послушался тебя, когда ты помешал? Что молчишь, Костя? А Костя ли ты вообще?! — Владушка мой… да что же ты, — совсем растерялся молодец, протягивая к нему белы руки. — Оставь! Видеть тебя не могу больше! — Дай хоть воды испить на обратную дорогу! — Взмолился чужеземец. На те слова Володислав пнул колоду с водой, разгоняя от неё гусей: — Пей, где конь пьёт!

***

После полудня, молодцу удалось отвлечься от душевной страды, коли дед к нему обратился. — Володислав, слëтай, прошу, к голубушке, глянь что принесла! Внук послушался и метнулся к дереву, на коем ейный домик располагался, да отвязал от птицы бересту кручёну. Протянувши её деду, молодцу поплохело, ровно стрела его сердце пронзила. А потом и то хуже стало. Шептун внимательно прочёл послание да изрёк: — Великомысл нас предупреждает — там их супостатов становище: на Юг да на Запад! — Он показал в сторону леса. — «Готовьте люд давать отпор, сами», пишет, «не сдюжите». Не ровён час в самом поселении суета начнется. Сбегай-ка, предупреди! Володислав кивнул и поспешил обуться, теперь скорее на торжище и к детинцу! Люди должны были быть предупреждены о возможном нападении, не зря же он грамотцы раздавал самолично. От скорого бега лапти стали натирать, даже онучи не спасали. Пришлось сбавить темп. И негаданно молодец приметил что-то сверкающее на траве. Он наклонился и положил на длань амулет из серебра: на одной стороне изображался девичий лик со змеями, а на оборотной воин с копьем и щитом, глава коего была не покрыта. Ведун снова вспомнил про всадника, держащего путь до града Владимира. Стало не по себе. Сердце не на месте, за деда переживает! Страшно оставлять его одного, но и земляков уберечь нужно. Находку пришлось повязать себе на выю, затянув повыше остатки порванного шнурка и бежать дальше. Токмо бы успеть! Вскоре он покинул родовую межу и устремился к опушке у леса. Володиславу удалось вовремя скрыться в больших ветвях от тех, кого он разглядел на горизонте. На открытое пространство повыходили ратные. И заполонили вдалеке обзор луковки шеломов с выкружками для глаз да бармицей каждый снабженные. Хорошо их было видать по ярким щитам каплевидным со знаменем льва. Пришедшие все токмо конники, однако ж воины среди них были разные: одни лепшие, то видать было по блеску золота, понеже к украшательству те были горазды, а другие же гридники — облачения и сбруя у помощников была поскромнее. А самый главный их чёрт сидел на гнедом коне по самому центру в шапке с соболиным околышем и оглядывал всю округу точно то его вотщина. Володислав его тут же узнал, воин сей — тот самый Костин земляк! Токмо теперь не кафтан на нём был, а доспехи, выю закрывало круговое кольчужное оплечье; копьё, плётка и меч всё так же при нём, за спиною могучей развивался червоный плащ. А близ него стяговик держал хоругвь с человечьим ликом. «Это их бог?» — подумал ведун, разглядывая развевающуюся огненную тряпицу, вокруг того лика было вышито коло с верхушкой креста. Теперь всё сходится. Это нимб! Так объяснял эти круги Костя. Покамест ратные лишь осматривались, ведуну повезло заприметить их, будучи в кустах, но один он не сможет противостоять, надобно связаться с повстанцами. Рука вновь сжала на груди амулет, пристраивая на себе вещицу, Володислав обернул её девичьим ликом вперёд, так как знал, что верно защитит то изваяние от всякой хвори. А временем тем разум искал способы пробраться к люду так, чтобы остаться незамеченным. Хотел было он уже развернуться, как почуял неладное за спиной. Опосля произошло то, что вынудило молодца растеряться. — Ты не ходи к детинцу, поздно уже, — голос из-за плеча был знакомым. Володислав крутанулся и подскочил на месте, увидев высокого старца — брада и усы его были темны, а по виду он пришёлся бы его деду в старшие сыновья. Ведуна поражало всё в этом человеке: чёрные одеяния, странная шапка на главе, напоминающая тканный шелом, али убрус бабий, таким ли он его запомнил там, у купальского костра? Сей человек был ему и противен, и грозен, бо пужал одним видом. — К-кукша… Волхв Кукша… — Он самый. А теперь тебе надо пойти со мною. — Ч-чевой-то?! У меня дело есть! Володислав почувствовал ужас до того, как слова были произнесены, и отдёрнулся. Волхв резко сжал его в захвате и откуда ни возьмись, вытащил серп, сперва он провел им по животу молодца, обнажая кожу из-под рубахи, а потом направил к самому жерелу с угрозой: — А так пойдешь? Конопля зажмурился и попытался дышать, заговоры как назло повыскакивали из ума. Между тем его встряхнули: — Отвечай! Будешь деять яко велено? — шершавой рукой он провёл по его груди и схватил амулет. — Откуда у тебя это? Ну-ка пошли! Кукша пнул его в спину, противиться было сложно, муж хоть и был истощён постом, но от природы рост имел боле маховой сажени и грудью широкий. Ржавый серп был им тут же выброшен. И старец, ровно сохатый, боднул ведуна на дорогу и позвал всадника. Позвякивая, к ним прискакал крепкий мужик. Кукша отдал распоряжение: — Бери его на себя и вези по прямой к урочищу, там их, ведунов изба, а мы за вами! — Добре… — тот спешился и достал холщовую верёвку, перевязал пленнику запястья. После закинул Володислава на коня и повëз их обратно, откуда ведун и пришёл. — Полуденицы-полянушки, знойные хворобушки, серпа к битве приготовляйте, за родича заступитесь!.. — почал Володислав, увидевши пажить. — Замолкни ты, бес! — дружинник боднул его шпорой, задевая лодыгу. Володислав вскрикнул и бо́ле не усердствовал.

***

Тем временем Шептун устроился на скамье и коснулся струн гуселек, почал играть перебор. Вскоре музыка полилась из-под его перстов и привлекла тем самым незванцев. За плетенью явились молодец и зрелый муж, первый был в казистой одёже с приметным вытянутым ликом, а второй — воин в полном обмундировании. Оба приехали на повозке, груз коей был сокрыт рогожей. Дед неспешно вышел из дрёмы и ныне спокойно наблюдал, яко молодец брезгливо перешагивал в сафьяновых сапожках цвета мака по голой земле двора, взгляд привлекла его свитка из дорого сукна с перевязью на поясе. — Гой еси! — киевлянин приветствие то изрёк, словно бы кость собаке бросил. — «Гой еси» — етьбы не проси! — ловко передразнил его дед, — Ты бы, вирник, златицы свои поховал, кабы не отняли их у тебя! Скоро шум-у-у буде-е-ет, я бы на твоём месте тут не тёрся. Григорий застыл в ожидании, как бы так старому ответить, чтобы страх свой не казать? Даже обернулся, боясь, что кто-то услышит. Монеты, собранные им в подоплёку в день побега, он надёжно замотал в ткань, так, что были те совершенно бесшумны. Там на родине считали его за человека, у коего деньги завсегда водятся. А прозвище? Так в шутку называли его ратные, когда примкнул он к ним в Суздале. Ведь не приняли в свою братию испытанные мужи, кои балабольства и сутяжничества не переносили настрого. Его подельник спрыгнул с облучка и размеренным шагом донёс себя до бранящихся. Сопровождающего Гриша выбрал себе самого крепкого, прямо косая сажень в плечах, но тихого. Не пытаясь обмолвится с дедом, тот схватил гусельки яровчаты с края скамьи и непонятливо закрутил их пред собою. — Тебе коли язык дал Род, так и сказывай, верзила! — хозяину ведовского орудия то не понравилось. — Толкую здесь я, — пояснил Вирник, и обратился к ратному. — А это для игр сотонинскых неподобных! — Оставь их! Это для прорицания! — закричал Шептун. — А то как же «оставь»! Теперь уже точно заберу! — он старался перекричать и отдал распоряжение. — Ломай и жги всё что потребно бесовскому прельщению! — Да откуда ты такой, чадо нерадивое?! Давно плеть по тебе не хаживала! Видел бы тебя твой батька, кого вырастил! Шептун даже не думал сердцевидеть этого молодца, а понукать решил ото зла на строптивость пришельца. Тот же, услышав про отца, зажмурился и перстами прикрыл тёмные очи, подавляя всхлип, даже Костя не знал, что возвращаться ему уже некуда — господаря Игоря убили во время разгрома тысяцкого Путяты — опосля иноземец тряхнул гривой влас и продолжил боле люто: — Я тебе не мальчик какой! Аз есмь в посылке княжей! Отрекитесь от идолов поганых, примите Крещение Господне. А противиться будете, то осудит всех вас Бог на страшном Христовом судилище! Ратный в это время сломал гусельки о колено. Звук взмолившегося древа припугнул даже Вирника. А Шептун резко поднялся со скамьи. Он и не подумал бы сие спускать с рук! Оки цвета синего неба во врага вперились, а губы зашептали лихие словеса, егда ведун вознёс длань пред собою. Вдруг тишину заполонил топот копыт. И появился иной дружинник с пленённым Володиславом (в пути ему завязали рот), увидев деда, молодец замычал. — Да что здесь творитья! — погневился ведун и поспешил навстречу. Гриша проводил старого с надменной ухмылкой и подал знак ратному доставать огниво. От колдовских предметов нужно избавляться как можно скорее, а то ещё чего удумают веду свою распространять! А топота стало несравнимо больше, то неминуемо приближалась остальная конница. Около трëх десятков всадников заполонили поляну, дед увидел в этой толпе знакомые лица, а именно ведающую мать Ясению, её так же мешком притащили на боевом коне вместе с людом из её общины. Опричь того и привязанных к скакунам идолов с северного капища. Порубленных и оскверненных тащили их волоком всю дорогу от Торопецких лесов. А с восточной дороги подъехала иная группа дружинников, один из них на повозке привёз старейшину Великомысла, а вместе с ним его волховских потомков. Спустивши пленённых на землю, им развязали рты в надежде, что языки свои они используют для оправданий, а не заговоров. Освободили тогда и Володислава, сверзнув его с лошади. Старого ведуна это настолько ошеломило, что он даже забыл наложить проклятие на верзилу. Он взял свой посох в руки и прошествовал, не сомкнув очей до прибывшей толпы. Явился к ним и старый знакомый. «А ну пошёл! Давай! Ну!» — Дружинник Василий страшно бранился верхом на скакуне, тот козлился уже с поворота, а, подобравшись к дому, вновь извился, тогда всадник пришпорил вострым жалом и гнедой перекинул наглеца чрез главу. Володислав, дед его и другие ведающие не смогли смеху удержать. А Шептун поддал: — Что, ратный, возмездие чинят наши пращуры? А нечего с мечом порог переступать было! Знатный муж прокашлялся, медленно поднимаясь на ноги, отряхнул кольчугу свою и вернул на макушку шапку. — Как поцелуй с Московской землёй? — Коварно спросила Ясения, — та самая баба с грозными светлыми очами, власы у неë были русые и кудрявые, и телом крепкая. — Вы… — он стремился не дрожать голосом, — уплатите сполна. — Зачем пришли?! — отрезал старец Великомысл, вытягиваясь из повозки, спина у него уже многие лета была сильно горбата. — Наставление вам дать, чадам неразумным, — тон чужеземца оставался снисходительным. — Ибо новое время пришло, пора забыть старых богов, дряхлы они стали, державности не в подмогу. Вмешался Шептун: — А не боитесь, служилые, что за непотребства сии отпор получать будете? Ведь знаете, что не по правде живете! Василий оглядел толпу своих бойцов и улыбнулся: те дружно засмеялись. — Мы? Боимся? Окстись, старче! Намерения у нас токмо благие! Не силою, а убеждением хотим открыть ваши слепые очи! Бестолковы ваши идолы, вас к свету Единого Бога вести нужно! — Как же так, служилый? Мы что ли овцы какие, что нам пастух нужен? Мы Велесовы да Сварожичи сыны, Макоши да Лады дочери, нам этот мир даден — в нём мы и сами творцы. Тот ответил так, что слово его аки железом калёным прожигало. — Никакие. Вы. Не. Творцы! На всё Божья воля. А твоя, ведун, воля токмо рассмешит его. Дружинники снова поддержали его гоготом, а Василий насладился тем и продолжил: — Батька мой сказывал, яко волокли Перуна поруганного к Боричеву извозу до самого Почайна и потим он бился по Днепровским порогам. Так отчего ж тоди не заступились? Шептун уже слышал это однажды и оттого закричал нетерпимо: — А мне пращуры сказывали, что врагами клеймили тех, кто не согласен был! А ты — изменник! Так и ждешь, кабы узду на вольный люд накинуть! Да не тут-то было! — А быстро же вы забыли, как Богами клялись! — Поддержала Ясения, она стояла с завязанными руками, а рубаху бабью перекрывала кольчуга. — Честным крестом иже на престоле клялись. А бесами вашими пращуры мои неразумные клялись, каюсь теперь за них непрестанно! — Что ты несешь, лиходей?! — Ведун стукнул посохом оземь. — Умалять Богов вздумал?! Страх совсем потерял. А ну я тебя! Дед размахнулся посохом, прицеливаясь болтуну точно в лоб, но другой ратный подоспел вперёд и перехватил его палку руками. Шептун, не сводя очей с мужика, почал творить заговор себе под нос, а среди дружинников кто-то крикнул: — «Не смотри на него!» — и храбрец, отведя взор, дёрнул палку из старческих рук сызнова, думая выдрать ту не глядя. — А-а! — вдруг закричал ратный, отпрянув. — Жжётся… Бывалый ведун повелел огню защитить его орудие. Нападавший под изумленные взгляды остальных принялся обдувать волдыри. Василий жестом указал гридину отойти и продолжил, коль скоро Шептун угомонился, решив, что впечатлил супостатов колдовской силою: — Почтó противишься? Почтó упорствуешь? Исус поучал же: по правой ланите ударили, подставь левую! Шептун, облаченный в рубаху до земли и с посохом в руке, не мог в силе быть равным одоспешенному воеводе, но в разговоре держался так, будто на коне он восседал и броню имел не хуже: — Ловко же вас вокруг пальца обвели, бездари! Я тебе так реку: кто посмеет моё тронуть, тот трехкратно воздаяние получит, а кто руцу поднимет, тот обеих лишится! Дабы не повадно было зло причинять! Вот тебе мой урок! Мотай на ус! — Смиренен будь, ведун! Вижу, моë научение тебе не по зубам, ежели в оковах старого разум твой копошится! Не нужны Богу жертвы ваши кровавые, а мертвецам тризны душегубные. Не корми тех идолов! И откроется любовь тебе Создателя! — Я чту своего создателя, токмо ты про своего договаривай уж тогда, по какой резе расплачиваться с ним будешь после смерти! И какие долги будут на вас за «любовь» его «бескорыстную»! — Что-о-о?! — Лик Василия округлился. — Огню предати за богомерзкие хулы! — начали дружинники советовать воеводе. А Шептун неожиданно выругался, увидев старого знакомца среди толпы: «Да етить твою в дышло!» К ним приближался старец в чёрной одежде, облачено его высокое тело было в некую мантию. Дед эти одеяния помнил прекрасно. Так оказывается там, на празднике, то не волховское облачение было, а ряса церковная! А в темноте и не углядел! Токмо ныне: весь в крестах и с крестом в руке! Теперь-то стало всё понятно: вот он заяц со следами волка! И промолвил Всемысл горько: — Сошлись братии друг против друга — страшно глядеть! Ты вспомни, Кукша, кто ты есть на самом деле! Что тебе Саваоф ентот? Он ли тебя берёг половину жизни?! — То житие мне отныне не любо, очистился от грехов своих. И вам погрязнуть во тьме диавольской не дам, — он остановился близ ведунов, и вид имел умиротворенный. Шептуну се не понраву сталось, а за словом в карман он николи не лез: — При себе храни облыжлые речи свои! Променял па́валоку на власяницу! А книжками пропитаны изречения твои, будто разумения своего нету! Володиславу стало совестливо: как будто иноверца он должен был остановить в одиночку, не допуская того, что уже случилось. И к тому же оставался вопрос: как же обряд затуловый? Ясно теперь, что лиходей там что-то намудрил, раз ничего не вышло. Молодец перетирал веревку костяшками кистей, проверяя оковы на прочность. При любой возможности он был готов бежать за оружием, пусть это будет даже обычная палка! Он обратил внимание на потрескивание костра, то догорали некогда искусно сделанные гусельки. Молодой ведун вспомнил отца, перебирающего струны, губы коего шевелились, рассказывая сказку о давних временах, он вспомнил мать, баюкающей его под эти звуки, и нежность её руки на золотистой макушке. И стало оттого жарко и тоскливо до проступающих слёз. Он сжал руки в кулаки и обещал себе, что совершит воздаяние. Новоявленный подвижник Григорий, закончив с сожжением гуселек, всё то время, стоявший от них в стороне, вдруг присоединился к толпе церковников и показательно занял своё место по правую руку от Кукши. Володислав, увидевши Гришку, воскликнул: — Ты же Кос-Костин друг! Объяснись, прошу! Сын резоимца спесиво потянул носом воздух и вздёрнул подбородок, ведун не понимал, что он такого спросил, что тот так на него рассердился. А дед вмешался: — Неча пред ними шапку ломить! Он с иноверцами заодно! А Кукша прокашлялся и сказывал так, что услышали его все: — Как бы то ни было, хочу я с вами добрым порядком толковать. — Это поэтому ратных столько привёл?! — Возмутился Всемысл. Ведуны, ведьмы и волхвы загудели в общей молве, подтверждающей это. — Тихо! — Бывший волхв приструнил недовольных. — В этой повозке всё необходимое для обряда крещения. Сегодня мы осуществим это таинство в большой купели, здесь на реке. Последние слова мудрецов сильно разозлили, и кабы не были руки их связаны, то миссионера бы порвали здесь тут же на куски. Но из всех свободен был только Шептун. И он сказал: — Ты умом тронулся? К вашему богу под лавку служить никто не пойдет. Вам уже ответ держали полвека назад. Добавки хотите? Ужель зажили старые раны? И тут присоединился Василий: — А я бы на вашем месте поумерил пыл! Гляди, как нас много! Кукша добавил: — Идолы ваши повержены! Смотри, как протащили их по лесам! Но где же их кара?.. В толпе люда северных волхвов вдруг без чувств свалилась одна из ведьмочек прямо под ноги ближайшему из дружинников. Тот удостоил красавицу коротким взглядом, а Ясения едва заметно улыбнулась. В то же время продолжалась перебранка. Шептун пояснял бывшему единоверцу: — Кару от нас получишь. А идолы — образ, то мост меж мирами, а не тела их. И Всемысл твердил: — Ты зря думаешь, Кукша, что повязал и собрал нас тут всех проучить с упованием, что Богов предадим и за тобой последуем, вместе мы токмо сильнее становимся! Его слова подтвердили и потомки его, а также волховицы из дружественной общины и дед с Володиславом. Последний заметил, что шеломы лепших были чеканкой отделаны иконками на самом челе. Примерно такими, как воин у него на найденном амулете. И тогда он понял то, что Кукша осмелился произнести вслух. — Если вы такие даровитые, что же вы попустили святых мощей на своём бесовском обряде? — В подтверждение своих слов он запустил руку в ворот рясы и извлёк нательный крест с тайником, раскрыл его, показав содержимое. Волхвы сердито загудели, скорушаясь на то. А проповеднику обратной дороги не было, ежели согласия с погаными не найдёт, то живыми отпускать не станет. И силою ратных это можно осуществить. А там, как с волхвами расправятся, то до простого люда рукой подать! Бери да крути главы, в какую сторону надо. У избы ведунов, кои на Яузе испокон селились, было достаточно места в поле для стычки. Не баталию великую намеревался делать Кукша. Иеромонах хотел малой кровью отделаться. Ибо разить вернее будет сперва корешков суемудрых, а не вершков доверчивых. Его посадили на коня и увели подальше от волхвов в сопровождении нескольких войнов, но громкое благословление слышали все без исключения: — Войны Христовы, опоясанные мечом! Услышьте глас Бога, кой вас ведёт на священную битву! Володислав сделал шаг в сторону, преграждая путь торопящемуся Гришке, ведун не успокоиться, пока не прояснит все вопросы: — Зачем ты с ним?! Ты же сказал Косте, что Единый бог тебе безразличен! — Уткнись, потворник! Ты что-то путаешь! — Он отпихнул его в сторону, а дружинники выказали недоверие к Вирнику презрительным цоканьем. Василий тоже ускакал со своими гриднями, огибая конницу по дуге, командовать он может и на расстоянии. И вовремя успел, так как начали бой в этот раз волхвы. Копыта ретивого коня удивительным образом никто не слышал до самого последнего момента. Удар сулицы пришелся в седло, оставляя расщелину; конь взмыл в воздух, желая отделаться от боли, обаче падение всадника было неминуемо. Один из представителей лепших был тут же убит. То ловко метнул с четырнадцати сажень прискакавший к усобице Градимир — рыжебородый муж в доспехах, неизменно прикрытых шкурой волка. И был витязь не один, а со своими ратными. Глянув вниз на Шептуна, он изрёк грозно: — Поздно руны чертить, коли ворог за околицей! Бери меча да ожарь! А ежели того нет, так лопату бери, вилы бери! — Здрав будь, ерохвост ты эдакий! А я уж было думал в засаде почиваешь! — Не знаю как ты, а я грудью привык встречать врага! Ату их, ребяты! Не я вас веду, а Перун! — он взмахнул топором, указуя на врагов. Рассвирепевший Василий вопросил боярина — воеводу пришлого полка со стороны Владимира-на-Клязьме, — как же так они упустили полсотни вражеских бойцов? На что тому осталось только пожать плечами и повиниться. А Градимир, краем уха расслышав то, величаво пригладил бороду: морочить его сообщинники умели не хуже рода Шептуна. Главный воевода отдал приказ к наступлению, протрубив в турий рог. И юнцы по возрасту не старше Володислава — те, что из молодших, — тут же выстроились стремя к стремени да помчались таранить волхвов из обоза. Молодой ведун испугался: там были бабы одни да старухи, Всемысл у них один голова на всю общину был, да и то зело немощный. Василий направил так конницу, дабы показать, на что способно его войско, а у люда один выход был — защищаться. Ухнул старик с обоза, а к нему подоспели его дочери с внучками, возложив руки к нему на рамена и гнутую спину. Все знали, что делать, когда отец прикоснулся к земле и воззрился бельмами точно на врагов, видя их не очами, а сутью самой. А зримое дочери видели да силу свою без остатка прибавляли. Дружинники не знали, что и взглядом наворожить тоже многое можно. Дело то кончилось тем, что кони ретивые вдруг расходиться начали, ломая ряд подобный единому острию. Никак воины не могли управу на своих же скакунов взять, как бы не шпорили. С полдюжины коней, не выдержав пытки, посбрасывали седоков и добили их копытами. Возчик, увидев, как растерзали его соратников, поспешил распрячь свою лошадь и отвести её подальше от повозки, с этими волхвами лучше не связываться! А зоркий воевода уже подал сигнал ближайшему отряду добить храбрецов. А тут уже и градимировцы подспобили. Ринулись его побратимы на конях и пехотинцы кто с рогатиной, кто с дубиною, кто с копьями да помчались рубить, насаживать, колоть и резать. Обмундирование у них было не такое пышное да ладное как у дружинников: кольчуги да шеломы не у всех, зато у самих кудесников шкуры звериные за спинами имелись, али душегреи с меховыми оборками. Ведьмочка из Топорецких лесов неожиданно ожила и, вытащив иглу веретена из рукава, со всей силы ткнула ратному под коленку. У того подкосились ноги, а хитрая Ясения тут же отобрала у зазевавшегося меч. Она воодушевилась, вспоминая, как дружинники решили, что кольчугу ей оставил муж. Не ведали они, как по юности она, будучи богатыршей, супротив иноверцев сражалась! К битве она с самого початку готовая была, не доверяя пришлым тем ещё с обряда на празднестве. И летом сим она к оружию себя приучала. Её тонкий бабий крик вверг в ужас супостатов: где же это видано, чтобы бабы наравне с мужиками сражались? Завязался бой, пользуясь шумом и неразберихой, дед с внуком освободили друг друга, к счастью, дружинники не успели обыскать старого ведуна, и его клинок остался при нём. Володислав дёрнул родича за рукав: — Пошли сладим дубину какую! — Стой, внучек! — Дед его остановил. — Пусти, деда! Я и ратному делу обучен! — Всяк сверчок знай свой шесток! Градимир дело говорит, но в нас сила иная — мы боевыми кудесами их одолеем. Пошли в избу! Двое поспешили в свой дом и в сумерках уходящего дня на ощупь нашли всё, что необходимо для чародейства. — Ну-тка, Конопля, влей бражки сюды, пробуди бешеницу, — дед подставил миску с перемолотой травой, а внук бросил с ладонцы капли хмельного. И впридачу других вещиц насобирали, распределив их в мешках на перевязи, и прежде чем влиться в побоище, Шептун пояснил: — Теперь мы надели свои доспехи! Так они вышли за порог и как раз побежал к ним один из дружинников. Направил меч, да вдруг как заорал: — А! Медведь! — он выкрутил удила и поскакал прочь. Дружинник отчётливо видел пред собою лютые очи и вострые клыки могучего зверя, вставшего на задние лапы. Занеже старый ведун уставился на того не моргая, нарочно дуря тем преображением. — Ты спятил?! — приструнил подскочивший к бойцу воевода и кивнул молодшему, дабы тот разобрался. Василия окружали со всех сторон, не дозволяя подобраться близко. — Морочит он тебя! Очнись! — гридник пристукнул того обухом по шелому. Когда он обернулся и хотел было вывести коня обратно в чело, то справа подоспел Володислав с заговорённым порошком, он сдунул его с длани. И ратный натянул поводья, закрывая перчаткой очи с пронзительным криком: «Темнота! Не зги не видать! Други, берегитесь!» Пользуясь замешательством, Володислав выхватил у него щит и теперь мог уклоняться от летящих стрел — лучники подоспели после сокрушительного удара конницы, без труда добивая выживших. А егда молодняк весь уже с ног посшибали, то заратились опричь них и княжьи мужи. Это усложняло дело. Володислав обернулся и увидел, что дед лежит на земле с пронзённой ногою. — Дед! — Не отпуская щит, ведун побежал к нему и присел рядом, он согнул руку в локте, и услышал звук вонзающихся стрел звучащих громче, чем капли проливного дождя. — Прости меня, внук, что не уберег! Восстань же из пепла! И правду неси! Да поможет нам Род! — Нет! Рано прощаться! Говори со мной! Я перевяжу твою рану! — Он достал свёртки материи и просунул под ногу чуть выше пробития, завязал узел, подсунул в него палку и закрутил. — Внучек, не спасай, я безногий вам не помогу. — Ещё как поможешь! К Богам взывай! Ты же жрец! — снова прилетела стрела, и молодец уже почти их накрыл обоих щитом, аки панцирем. — Вот! Я затянул, кровь больше не идёт! — Влад… Конопля! — Шептун пытался его предупредить. Бах! И теперь в глазах потемнело у молодца. — Как я мог в нём ошибаться, — сокрушался Володислав, перемешивая заваренные листья в деревянной кружке. Перед самым его носом лежала засушенная одолень-трава, та самая, какую когда-то подарил ему Косенька. Дед по-доброму вздохнул: — Хороший человек и других людях видит хорошее… Они сидели в избе пережидая ярь Солнца, небо в тот день было безоблачным и голубым, а на душе молодого ведуна скребли кошки. Косенька, сокол его ясный, не тот за кого себя выдаёт, да ещё и понёвы ни одной не пропустит — чему радоваться? — Деда! Что делать теперь? — Внук уткнулся очельем прямо в самый стол. Тот отвечал светло: — Любовь сжигает Недолю. Одна есть надежда. Потом к согласию прийти, ежели в этой жизни не сладите. А дальше Конопля увидел то, чего и вовсе не было. Шептун глянул на него мокрыми очами и промолвил: «Прости меня, внучек». Лик старого ведуна неожиданно поплыл, и воспоминание так же мягко закончилось, как и начиналось. Володислав чувствовал сильные руки вокруг груди, ноги были оторваны от земли, голова гудела. Костя держал его на весу, покачивая из стороны в сторону, яко соломенную куклу, и ласково шептан вполголоса: — Ну куда ты на рожон-то полез? Влад впервые был рад, что сейчас с ним рядом именно он. Слабо распахнув вежды, он столкнулся с счастливой улыбкой плотника, кой не чувствовал вес своего любимца от великой радости. — Коть, отпусти меня, — попросил Володислав, хватаясь за главу. Киевлянин отпустил, и его рука тут же схватила амулет с Владиной выи, Костя вгляделся: теперь изображение война было снаружи. — Это же Святой Георгий! Откуда ты взял это? — Нашел на траве. Кто-то из дружинников потерял. Он прильнул к Косте, сжимая перстами его раменá. Ноги плохо держали, предвещая, что кошмар только начался. Ведун ощутил, что в воздухе пахнет гарью и мясом, а дыма настолько много, что небо стало серым. Утро ли то следующего дня, али вечер недели неясно. Как долго он лежал под щитом без сознания? Им начала овладевать паника, запустив персты во власы, он закричал: — Костя! Почему столько дыма? Где все? Что это всё значит?! Лязг клинков, сдавленные охи в самом деле прекратились. Над полем зависла пугающая тишина, нарушаемая лишь тихими разговорами и внезапным хохотом с разных сторон, сокрытых плотным слоем дыма. Пара шагов должны были привести его к лежащему деду, но на месте том осталась токмо кровь, небольшое пятно, то, что успело просочиться, пока внук накладывал жгут. Костя развернул его к себе и настоял: — Владушка, держись, прошу. Токмо не серчай, дорогой. Я с тобой! — Что? — Интонация в его голове ведуну не понравилась. Молодых вдруг прервал подоспевший Кукша в сопровождении Василия: — Ах, вот ты где, голубчик! — Воевода показательно всплеснул руками. — А мы уж думали спрятался, как трусливый зайка. — Я не трус! Где мой дед?! — Шептун? Ты последуешь за ним, коли вовремя не опомнишься! — Зловредно добавил Кукша. Слева и справа от ведуна из дымовой завесы выскочило по дружиннику, они взяли его под руки и поволокли куда-то вперёд. По мере того как они продвигались, дышать становилось всё сложнее, нутро всё скручивало от отвращения и обиды. Следом добавился настоящий животный страх, от которого руки и ноги стали ещё слабее, голова кружилась, а желудок пускался в пляс. Володислав без лишних слов догадывался, чем дело кончилось. И это подтвердилось. Всех ведунов, включая его любимого деда, уже сожгли заживо опричь него. На возведённых столбах болтались обугленные кости, постепенно обрушиваясь, чуть не достигнув состояния золы. Какой-то глупый ратник игрался с маленькой узкой в плечах кольчугой почившей Ясении. Посох деда — теперь уже сломанный на две палки — валялся неподалёку от костра. Веретено Мокоши, скорее всего, постигла та же участь, что и хозяйку-ведьму. Токмо звериные шкуры не были преданы огню. Отвратительный смрад впивался в лёгкие, не оставляя ни одного глоточка чистого воздуха. Эта земля отмечена смертью вовек. Теперь ведун навсегда запомнил. Чем. Славен. Он. Дружинник Василий замер у пустого столба, оперев руки в навершие меча, имевшего форму трёхчастного трилистника, размером с небольшой кулачок; он устал от этой баталии, хотелось побыстрее закончить с последним щенком и возвращаться обратно к князю. Кукша не спеша прошествовал к Василию, рядом появился и Гришка. Володислава привязали к столбу, сорвали с выи чужой амулет (Святой с изображения подпортил ведовские силы), и молодец в состоянии пребывал настолько разбитом, что даже не пытался сопротивляться. Его взгляд бестолково искал деда, но никаких следов он обнаружить не смог. А плотник всё это время бежал за карателями, и звонкий его голос резал уши подвижнику. Тот в самом деле притомился: говорить пришлось с каждым очутившимся на костре, и никто не пошёл его убеждениям навстречу. Поэтому голос его в ответах был отрывистый. — Вы обещали что не тронете Владушку! — Он колдовством промышляет! Господь таких не принимает в царство Божие! — Как же так не принимает, отче? Как теперь быть? — Пусть душу очистит священным огнём, и, быть может, милостию божию в Рай попадёт! — Владушка! — Костя кинулся молодцу в ноги. — Покайся, милый друг мой, покайся, пока не поздно! Пусть с тобою мы в Рай попадём! Вместе! Тот уже стоял из лаптей разутый и метание то почувствовал легким поцелуем, кое не заметил никто из присутствующих. Ведун отступил от изменника, яко мог, и ответил ровно: — Не знаю, о каком говоришь ты царстве. У нас жизнь такова, что на земле мы своё царство учиняем и каждый из нас тут творец. Чтобы к Прародителю достучаться, посредники не нужны. У вашего бога умысел, а нашего замысел — вот и вся правда. Я в Ирий должен попасть, мне с тобою не по пути! А покуда жив, буду бороться! Константин поднялся с земли и серьёзно оглядел любимца, взгляд его описывал столкновение с чем-то прекрасным, но и тяжесть расставания в нём тоже пылала. Он охватил руками его ланиты, продавливая слегка мягкую кожу и настойчиво повторил: — Ты точно не хочешь отречься от Велеса? — Велесу-батюшке верность храню! Костя закусил губу, и была заметна его внутреняя дрожь, взгляд при этом он задержал на лике Володислава, чуть пододвинулся вперёд, но потом резко отпрянул. — Что ж, воля твоя. Сможешь ли меня простить? — Не прощу! Вся жизнь искалечена, душу изъел! На вопрос лучше ответь, почто в дорогу дальнюю отправился хлеб добывать да на чужой-то стороне? Вздохнул Костя тяжко и ответ держал: — То я правду сказал, долг был. Виноват был и воли искал. А как сбежал, то поймал меня Гришка на Ладоге, опосля поведал, что знает спасение для меня! Говорит, устройся в граде, трудись как-нибудь да дозорным будь, а мы, говорит, поганым рассказывать будем о Христе. Дабы от тьмы кромешной вас спасти. Ну я и согласился! Уставился на него Володислав, не скрывая зверства, одно желание было на слова те: треснуть чем-нибудь тяжелым. И сам себя скверным почувствовал, в баньке попариться захотелось, дабы от этого иноверца отмыться. Он ему поверил, а Костя-то оказывается на торжище слухи о возможном восстании собирал! И на избу наводку дал! И в лесу подглядел за ним, егда с мавками он связь налаживал! Володиславу тяжко было не глядеть на Костю: у того очи были, яко озёра, тёмные, хочешь не хочешь, а всё одно в них попадёшь. А отвлёкся тогда на Вирника и сказал зло, обращаясь к Кукше: — Ты, изменник, Гришке не верь. У него одна правда — деньги, — нрав у ведуна проявился точно дедовский. Сын рестоимца ажно ликом переменился, подавив в себе оскал, он расплылся сперва в улыбке, а потом деланно сложил брови домиком, зачастив: — Да что ты такое мелишь, окаянный?! Меня батюшка Кукша — чудотворец! Спас от погибели! Он целое озеро осушил, дабы мы с ним и ратными переправились! Тогда-то я и поверил в него и в его апостольскую миссию! Конопля усмехнулся и стало странно ему, что ещё ерепениться могёт: — Поклянись. Богом своим Саваофом поклянись, что нету кривды в словесах твоих! Вирник опешил. Одно дело лицедейстовать для своего же блага, другое клятвы чинить. Но не успел он что-то придумать, как сам же Кукша за него и заступился: — Помолчи, мой ученик. Ибо Исус говорил: «Не клянитесь вовсе». Что слова твои? — Пёрышко, ежели глаголить их будешь оттого, что враг твой дразниться. — Ну, будет вам! Поджигайте! — Велел Василий, он придерживал завязанную рану на плече, Градимир перед смертью порубил его чеканом. Дружинники поднесли факел, огонь с коего быстро проглатывал сухие ветки у ног ведуна. Костя засновал, прося извинений, а Влад токмо ворожил речами, обращась, то к нему, то к остальным. — Проклинаю тебя, проклинаю!!! — Он вкладывал в слова всю желчь и силу ведовскую, кою испрашивал у Велеса на капище. А плотник из Киева, уже сдавшись получить успокоение, смягчился: — Прощевай, желанный. Прощевай, Володислав… Упокой, Господь, твою душу. Костя упал на колени, приложив главу к сырой земле и горько заплакал. Пока жар выбивал из Володислава нечеловеческие крики, понуждая биться у столба, лишенного возможности бежать от облизывающих языков пламени. Плотник, игнорируя лопающиеся звуки и кипящую кровь, изо всех сил уверял, что происходящее обеспечит любимому лучшую жизнь на том свете, хотя всё нутро его было пережато от сдавленного рыка ведуна, а от смрада горящей плоти живот закрутило в преддверии блевоты. Как токмо неистовое пламя остановило сердце ведуна и он, скорчившись от боли, застыл на столбе, издав последний хрип, Вирник подошёл к Константину. Тот в это время мыслями был и в горести безутешной и в думах таких: «В Киев ли подастся, али на Ладогу бежати?» — А теперь, зёма, твоя очередь. С юношей любоплотствование познал. На такое не сомкну я очи! Костя убеждал, что возвели напраслину, но Гриша рассказал, как видел их соитие в ночь на Купало. А Кукша с воеводой ему поверили и решили, что оградить следует от соблазна других. Стряхнув кости Шептуна с соседнего столба от Влада, на обугленный истончённый ствол привязали сопротивляющегося Костю. Слева от него рухнули кости Володислава, пока изуверы напоминали ему: «Ты вторгался в его мерзкое лоно». Жемчужное ожерелье ещё в самом начале рассыпалось на бусины, кои лежали вперемешку с останками. Уверения, что казнь шанс получить спасение, на плотника не действовало. Но застывший в страхе ум всё же подкинул ему воспоминание о крынке с водой в ту самую ночь. Его любимый сказал, что души всегда возвращаются на эту землю.

Гори-гори ясно

Горе не напрасно

горе не напрасно

Гори ясно…

Гори-гори ясно

Горе не напрасно