10.

День 28.

      Я поднимаюсь по лестнице, следую за детьми, встаю у приоткрытой двери, вслушиваюсь в их разговоры, но слышу лишь невнятные звуки. В этот раз что-то должно измениться. Любая незначительная мелочь, чтобы этот сон прекратил меня преследовать из ночи в ночь. Мои нервы расшатываются, натягиваются подобно струнам, мужчина опять зайдёт в кабинет, а я, бессильная и жалкая, опять буду стоять и слушать. Нужно что-то предпринять. Хоть что-то, чтобы это не повторилось. Грохот — роняю тумбу с вазой, когда чёрная макушка показывается на лестнице. Осколки разлетаются по полу, наполовину тонут в лужице воды, подобной крови из-за багровых лучей уходящего солнца. Яркими пятнами блики ложатся на стены, осколки сверкают.       — Что ты наделала? — спрашивает меня мужчина в нарастающем гневе.       — Ненавижу розы, — отвечаю я.

День 29.

      Сегодня у меня должен был быть выпускной.       Я достаю из шкафа свою помятую форму, ставшую мне чужой за этот месяц, который прошёл, как один день (а по ощущениям я в квартире Шигараки провела год). Шигараки, кстати, оставил меня одну ранним утром, я проснулась на холодной кровати. Сейчас вот натягиваю гольфы, юбку… бант завязываю и поправляю воротник рубашки.       Хватаю сигареты, берусь за дверной косяк, кружу в коридор и следом в ванную. В отражении зеркала губу кусаю, поправляю волосы, не то пытаюсь убрать их в хвост. Значит ли это, что я закончила школу? Аттестат мне не выдадут в этом году. Падаю в ванну, ударяясь копчиком о дно, ногой открываю кран и запрокидываю голову. Как же всё прискорбно вышло. Слёзы бегут по щекам, я их безуспешно вытираю. Юбка намокает, вода поднимается, бежит и заглушает мысли.       Закрываю кран, когда вода начинает вытекать через бортики, разливаясь по полу. Солёными от слёз губами обхватываю фильтр, поджигаю сигарету и выдыхаю. Опускаюсь, вода ласкает уши, дым вытягивается в воздухе, растворяется. К вискам бегут горячие капли.       Вот и выпускной.       Дверь не хлопает, но слышу, как Шигараки снимает руки и куртку, сначала идёт на кухню — меня ищет, — а потом в ванную. Я сажусь в ванне, встречаюсь с его взглядом. Вода поднимается и выливается, когда Шигараки залезает ко мне и устраивается напротив. Его чёрные штаны и кофта темнеют от воды, руки всё в тех же обрезанных перчатках. Он возвращается домой и всегда надевает их.       — Не кури в ванной.       — Извини, — говорю я, тушу окурок в воде и убираю на бортик.       — Что на этот раз?       — Настроения нет.       Придвигаюсь, сажусь на его бёдра и припадаю к его груди, прижимаюсь и за шею обнимаю. По плечам дрожь, из горла рвутся рыдания. Я устала. Шигараки меня обнимает в ответ, ладони его ложатся на мою спину. Я плачу, всхлипываю, переполненная зияющей пустотой во мне. Я потерялась, как дети теряют родителей или дорогу домой. Спуталась, заплутала и безуспешно брожу во тьме внутри себя, словно когда-нибудь до меня снизойдёт истинно правильное решение, будто я случайно наткнусь на свет, что покажет мне путь из пучины страха и упущенных возможностей в будущее для нормальных людей. Но меня больше нет. Тронуть — я распадусь на кусочки, а те исчезнут в воздухе, словно я никогда не существовала.       — Тебе так плохо со мной? — вдруг спрашивает Шигараки.       Я медленно отстраняюсь и смотрю на него, не верю. В его глазах никакого раскаяния или сожаления — ничего.       — Нет… не знаю, — вполголоса отвечаю я.       Он вздыхает и закидывает руки на бортики.       — Сдался тебе этот универ, — Шигараки отводит взгляд, раздражением сочится.       — А что мне делать? — шёпотом возмущаюсь я. — Ты меня всю жизнь на поводке держать будешь?       — Нет.       — Да похер, — я махаю рукой, разваливаюсь в ванне и поднимаю взгляд в потолок. Бестолку объясняться. — Чем занят был?       — Обсуждал план с Курогири, — отвечает Шигараки, — дали инфу, что Символ мира устраивается на работу в UA.       — Там полно героев, — напоминаю. — Сотриголова, например. Сущий Мик, Цементос… да там все. Вас в течение пяти минут схватят.       — Я в курсе, — раздражается Шигараки. — Я не полезу в заведомо проигрышный бой. Нужен момент, когда они совершат ошибку.       — Ах да, — я горько усмехаюсь, — когда противник силён, только и приходится ловить его на ошибках. Ты сам собираешься убить… или что там ты хочешь сделать с Всемогущим?       — Не я, — отвечает Шигараки, — ному. Его создали специально для этого.       — Получается, есть человек, который создаёт мутантов из людей и их останков, — говорю я без эмоций. — И он может соединить сразу несколько причуд, сделать нечто, что по силе не уступает Всемогущему. Его бы ум мог спасти планету, но вы решили всё уничтожить. Вы, блять, чокнутые. Не пойму, кто вас так обидел? Или сам факт существования Всемогущего оскорбляет вас?       — Это вопрос свободы, — начинает Шигараки. — Ты сидишь взаперти, тебе не дают делать то, что ты хочешь. Ты начинаешь бунтовать и истерить, потому что тебя ограничивают.       — У нас разное понимание свободы, — я вздыхаю и скатываюсь вниз. — Если кто-то один полностью свободен, то это умаляет свободу другого.       — Поэтому лучше, когда свободы нет ни у кого?       — Открою секрет, но большинству людей не нравится, когда их убивают.       — Потому что большинство людей слабые.       Я горько хмыкаю и пожимаю плечами.       — То есть я чувствую себя дерьмово так же, как ты чувствуешь себя дерьмово в этом мире, где есть законы и герои? — я поднимаю бровь. — Вероятно, я должна тебя понять.       — И ты понимаешь.       Я губу прикусываю, признавая, что он прав.       — Тяжело быть тобой, — говорю, — но я тут причём?       — Не причём.       Вот и поговорили. Недолго я лежала в ванне, тёплая вода быстро остыла, меня заколотило от холода так, что зуб на зуб не попадал, поэтому я вылезла, стянула одежду и кинула в сушилку.       Прям так и иду в комнату, нагая и замёрзшая, только хочу повернуться к шкафу и взять полотенце, как сзади чувствую Шигараки. Он встаёт близко, почти вплотную, его рука поднимается, пальцы касаются низа живота, и в ту точку сползается всё моё естество, замирая, как воздух в лёгких, там же томится моё желание, тягучее, как дёготь. Слышу его дыхание над ухом, покрываюсь мурашками, волоски встают на руках. Два его пальца медленно поднимаются к пупку, идут выше, к ложбинке груди, следом к яремной ямке. Невольно поднимаю голову, открывая шею. Пальцы замирают на кончике подбородка, я делаю небольшой вдох носом — получается судорожно. Смерть стоит за спиной, я пред ней беспомощна и уязвима. Мне казалось, Шигараки не самый тактильный парень, но сейчас его возбуждение для меня откровенно — горячий член касается ягодиц.       Что делать? Не знаю.       Моя печаль столь сильна, что напоминает скорбь. А скорблю я по прошедшим дням, когда я искренне взялась за голову и подумала, что смогу выкарабкаться из ямы, что сама себе выкопала. Смогу закончить школу, смогу поступить и стать ещё одним порядочным членом общества. Моё желание ощутить Шигараки так близко, почти что под кожей, мне ненавистно и омерзительно. Его грудь тёплая, голая ладонь, что лежит на животе, тоже.       Хочу ли я этого?       Меня не спрашивают, толкают на кровать, и я лечу лицом вниз, едва успевая выставить руки. Стою к нему задом, чуть ли не в молитвенной позе. Да простят меня все религиозные люди за сие сравнение. Слёзы наполняют глаза, мне тошно от себя. Шигараки подходит, я прошу:       — Стой, погоди.       С его губ срывается не то презрительный вздох, не то рычание. Хочу сплюнуть в ладонь, чтобы самой подготовить себя, потому что он вряд ли позаботится о таком, но дверца шкафа скрипит, на меня падает полотенце. Я в недоумении забираюсь на кровать с ногами, прикрываюсь и смотрю на Шигараки. Со стороны, наверное, я выгляжу, как самое слабое на свете создание, которое можно прихлопнуть ладошкой.       Шигараки не ждёт, не требует, натягивает трусы и никак не комментирует ситуацию.       — Что? — спрашивает только, когда я всё ещё сижу, не двигаясь, когда он уже оделся.       — Ты не будешь?       — Ты отказалась, — равнодушно говорит он и садится за стол.       Шигараки снова наврал мне, когда сказал, что не послушал бы меня. Он нарочно пытается меня запугать? Для чего? Проверяет, как силён мой страх перед ним?       — Одевайся, чё сидишь? — Шигараки возвращает меня в реальность.       — Мне… мне грустно, — признаюсь впервые. Вслух говорить трудно, сразу ком в горле и слёзы наворачиваются.       — Кто-то сдох?       — Нет.       — Тебе больно?       — Нет.       — И чё ты грустишь?       Можно ли считать это поддержкой? Решайте сами.       До позднего вечера мы играем, а перед сном смотрим фильм. Я лежу под пледом, шмыгаю носом — то ли простудилась, то ли печаль наружу рвётся. Я сама предложила драму, Шигараки согласился зачем-то, а лучше бы ответил привычное «нет». Главный герой кончает жизнь самоубийством, не дождавшись ответа любимой, которая его в последней сцене находит в петле. Я наивная, раз надеялась, что трагедия на экране принесёт мне облегчение. Ах и увы. Для того люди придумали комедии. В следующий раз найду нам с Шигараки какое-нибудь весёлое кино (интересно, а он будет смеяться?)       Он даёт мне коробку бумажных салфеток, садится обратно, и ни единый мускул на его лице не дёргается от моих всхлипываний. Сморкаюсь, убираю клавиатуру с его ног и валюсь к нему на колени, сворачиваясь в клубок.       — Погладишь по голове? — прошу я.       Шигараки проводит по моей щеке, убирая пряди от лица, и зарывается у виска, наматывает на палец, отпускает и повторяет всё в точности.       Тяв-тяв.       Не так и грустно, когда меня жалеют. Да, Шигараки. Зато я не одна и не в сыром подвале — это ли не радость? Тяжёлые веки прикрываю, пока меня утешают и убаюкивают. Я устала, правда. Слова теряются в голове, застревают на кончике ручки и не проявляются на бумаге. Счастье такое эфемерное состояние, неощутимое и до того прозрачное и бесформенное. Вы счастливы? Надеюсь, да. Храните это чувство в шкатулке, в сокровищнице, и никогда не теряйте. Я же боюсь, что счастье впредь никогда не посетит моё скромное существование.       Стою на пороге дома, что по размерам в аккурат для большой семьи — ностальгия растекается по телу лёгким теплом, кончики пальцев покалывает. Я была здесь, в этом доме, во сне, который из раза в раз повторялся. Помню каждую деталь кухни, стола, яблока; помню, какая ступенька скрипит. Касаюсь дверной ручки, но резко оборачиваюсь на чей-то плач или скорее хныканье. У забора, укрытый тенью круглой кроны дерева, сидит мальчик с волосами тёмными. Он плачет, неуклюже вытирая щёки кулачками. Ему лет пять или шесть на вид, может, около семи, не скажу точно. Иду к нему, из травы поднимаются крохотные букашки, хрупкими крылышками махают, взмывая ввысь. Мотылёк меня пугается, улетает, а я опускаюсь на колени перед мальчиком — это Шигараки? — и улыбаюсь так мягко. Искренне, не подумайте обо мне плохо. Мне нравятся дети, не младенцы, а уже повзрослевшие. В них есть необъяснимое очарование. И в этом мальчике оно есть.       — Эй, — зову я, привлекая его внимание. — Что случилось?       — Отец наказал, — отвечает он, поднимая на меня глубокие, чёрные глаза; два бездонных омута.       — Хочешь поиграть? — предлагаю.       — За игры и наказал.       — Не узнает, — уверяю я, чувствую, как лукавая улыбка тянет вверх уголки моих губ. — Давай, — протягиваю руку.       — Если коснусь, ты исчезнешь, — хмуро отвечает мальчик.       Это… маленький Шигараки? Родинка под губами та же. Его подсознание взывает ко мне?       — Перчатки? — я растерянно оглядываюсь по сторонам, отчаянно воображаю пару перчаток на его небольшие ладошки. Нахожу их возле ноги, мальчишка ко мне тянет руку, я помогаю надеть и спрятать причуду. Пускай и сон, но даже здесь я умирать не хочу. — Теперь не исчезну.       Он небрежно нос вытирает, смотрит куда-то за меня, будто ищет кого-то, а потом вновь встречается со мной взглядом. В детских глазах целая Вселенная с мириадами звёзд; лица ребятишек невинны и чисты, бремя нелёгкой взрослости ещё не осело там, в бездонных зрачках. Но мальчик передо мной немного другой — опечаленный, уязвимый и хрупкий, как плёнка мыльного пузыря.       — Как тебя зовут? — поднимаюсь и даю ему руку.       — Тенко, — отвечает, но мрачным взором мерит меня, будто в линиях на моих ладонях увидел страшное будущее.       Его искала девочка. Я не ошиблась. Тенко — это Шигараки.       — Джун, — представляюсь я, когда он решается взять меня за руку.

День 30.

      Возможно, в том сне было что-то ещё. Одна картинка в голове, как рисунок мелками — тот залитый солнцем задний двор дома. Просыпаюсь второй, вытягиваю ноги, нарочно касаюсь пальцами голени Шигараки, шевелю, трогая грубые волоски на коже, и голову устраиваю удобнее на его плече. Не хочу начинать этот день, хочу лежать и размышлять о чём-то приятном и нездешнем; чтобы мысли мои наконец обрели порядок, закономерность и… о-ох, я так не умею. Я не я, если буду логичной. А потому утыкаюсь носом в щёку Шигараки, одеялом накрываю нас двоих.       — Жарко, — раздражается он.       Не отвечаю, в сон проваливаюсь снова, разнежившись в тепле, но резко падаю в пропасть и распахиваю глаза. Шигараки так и лежит на спине, уставившись в потолок.       — Кого ты там высматриваешь? — спрашиваю.       — Пятно.       — Как думаешь, — я переваливаюсь и взгляд устремляю туда же, — это романтично отдать свою жизнь за любимого?       — Тупо, — привычно отвечает Шигараки.       — А умереть в один день?       — Там паук, — ровным голосом сообщает он.       Я щурюсь, и это пятно на потолке вдруг падает на меня.       — Блять! — вскрикиваю, руками махаю в ужасе, отряхиваюсь.       Слышу тихий смешок. Шигараки подцепляет пальцем тонкую нить паутины; паучок тянется за ней, в воздухе качается, его на пол скидывают, а я с облегчением выдыхаю.       — Чем займёмся сегодня?       — Тем же, чем и всегда.       Всё вроде нормально, но отчего-то ежедневное присутствие Шигараки меня начинает… бесить. Тошно от его лица, тошно от его голоса — от всего, что с ним связано. Так себя чувствуют люди в браке? Наверное, поэтому мой дедушка не выдержал и покинул бабушку первым — невозможно сидеть с кем-то в четырёх стенах на протяжении стольких лет. Душа в душу? О, нет. Душа Шигараки меня сожрёт и косточек не оставит.       Отчего-то принято яви противопоставлять сны, отнюдь, нет ничего реальнее снов. В тот раз моя речь оборвалась мной же, когда я ненароком вырвала страницу. Напишу снова — подсознания смешиваются, переплетаются между собой, создавая узоры, как нити в кумихимо. Это другая связь, прежде я её ощущала с отцом, чей образ поселился глубоко в неосознанной части моего разума. Мой отец — человек хороший, я бы сказала, самый прекрасный и светлый из всех, кого вы можете встретить. Достаточно прикоснуться, и его свет наполнит вас, подобно мёду, что наполняет чашу. Для меня его смерть — трагедия. Понимаете, к чему я клоню?       Подсознание Шигараки меня поглотит. Он полная противоположность моего отца, в его сердце бездна или чёрная дыра, как угодно. Если это не поможет мне сбежать, я, вероятно, свихнусь, тогда на меня наденут смирительную рубашку, выделят комнату с белыми стенами и закроют за десяток замков. И я призраком поплыву по общему залу вместе с другими такими же, мы закружимся под весёлую песню о боге — тс-с, хватит упоминать Бога, — и кончим свой век счастливые от приёма бесчисленных препаратов.       — Ты уйдёшь куда-то? — спрашиваю с надеждой.       — А должен? — Шигараки сидит за столом, ложку держит вертикально в тарелке с хлопьями.       — Хочу одна побыть, — признаюсь я.       — Иди на кухню, — легко предлагает он.       — Тебе самому ещё не надоело видеть меня каждый день? — рисую каракули на последнем листе блокнота, царапая ручкой бумагу. Хочу расцарапать себя.       В ответ тишина. Шигараки эту мысль обдумывает, переваривает, фильтрует.       — Нет.       Ещё бы. Если б я его достала и довела до белого каления, как в тот раз со шрамом, то я бы уже первым рейсом полетела домой… или из окна. Вполне возможно, что в урне для праха.       — Томура…       Вырывается его имя с уст вопреки моему желанию, я тотчас смотрю ему в затылок. Мне чудится или его рука с ложкой дрогнула, отчего круги пошли по молоку?       — Что? — низким голосом, присущим ему, спрашивает.       — Может, к Курогири пойдёшь?       — Если не решишь сдохнуть, уйду.       Я не догадывалась, как очевидно моё состояние, или же считала, что Шигараки не волнуют подобного рода недуги. Нет хуже пленника, чем самоубийца. Я будто читала что-то подобное про жертву, которая умоляла убить себя, а её мучитель не мог получить от этого наслаждение, потому что только насилие приносит ему яркие впечатления. Я как-то и забыла.       Забыла о том, что хотела умереть.       — Тебя уже не обрадует моя смерть? — горько хмыкаю, царапая лист блокнота до дыр.       — Либо я сам тебя убью, либо никто.       У меня нервный смешок вырывается, улыбка кривая припечатывается к лицу.       — Спасибо за признание.

День 31.

      Сакура зацвела.