11.

День 32.

      Утром я стою у окна в одной футболке, курю сигарету, двор бело-розовыми мазками раскрашивает сакура, пыльца летает, шмели сладостно жужжат. Выдыхаю сизый дым, второй ногой чешу голень, с нетерпением жду, когда штаны с бельём высохнут, чтобы пойти гулять — вчера Шигараки пообещал, что мы полюбуемся сакурой.       Вдоль цветущей аллеи плывут мужчина с женщиной в свадебных кимоно, бумажным зонтиком прикрываются от опадающих лепестков. В детстве я верила, что к двадцати годам у меня будет дом, муж и собака. Сейчас же передо мной открывается перспектива не дожить до восемнадцати. Вчера не писала, о многом думала, с Шигараки почти не говорила, он и сам не хотел. Вам надо знать лишь то, что я осознала одну маленькую вещь — я всё ещё живу. Пока я дышу, всегда можно что-то изменить. Время идёт. О, как ужасно вспоминать об этом незамысловатом факте — мы все смертны. И в этом беда: прошлое растёт, а будущее сокращается. Потому мне так нравятся теории, где учёные описывают нелинейность времени, будто прошлое, настоящее и будущее протекают вместе, а не идут друг за другом. Будущее влияет на прошлое и наоборот. Жизнеутверждающе.       Месяц прошёл, причём так незаметно, что я едва поспела за странным чувством — я не одна. Шигараки всегда рядом, и я почти привыкла к нему. Для меня одиночество — нечто настолько обыденное, как видеть мир глазами и ощущать его кожей. Как говорят, вы связались с дурным человеком, если вы один, когда одиноки. Странное дело получается. Мы ведь всё равно ищем кого-то близкого нам по духу, чтобы заполнить что-то внутри, при этом бьём себя кулаком в грудь и восклицаем: «Мне никто не нужен, я — единое целое!» По-настоящему одни мы не бываем, как не бывает писателя без читателей, музыканта без слушателей, а актёра без зрителей. За стенкой или за забором всегда есть сосед, а на улицах нас и вовсе окружают десятки и сотни людей. Так почему эти эксперты каждое поколение твердят, что одиночество — бич нашего общества? Человечество разрастается с невероятной скоростью, планета перенаселяется, а мы все до сих пор одиноки? Какая глупость. А знаете от чего это? От наших мыслей.       Господин Мураками как-то сказал: «Лучше уж ходить с пустой головой, чем барахтаться в каше из недодуманных мыслей». Чрезмерная осмысленность — вот настоящая проблема наших лет. Не мне выступать реформатором в японском обществе, я даже ничью сторону занять не могу, потому что понять могу и тех, и других. Но… как бы мы зажили прекрасно, если б все думали только о том, чем удобрять дайкон и где праздновать очередной Новый год с семьёй: дома или на Гавайях.       Но нет, мы слишком много думаем о том, как нас примут другие. Злодей ты, герой или обычный человек. Как же плевать. Лицемерно, возможно, раз я и тут пытаюсь предстать в лучшем свете, будто боюсь, что однажды наткнусь на читателя, а тот мне заявит: «Ты больная, раз так спокойно общаешься с похитителем». Вешайте ярлыки сколько угодно. На вас их тоже навесят. Отчего мы все опять окажемся перед сутью — коллективное одиночество не взялось из ниоткуда. До чего смешно. Выходит, что нас всех что-то связывает. И одиноки ли мы тогда?       Знаю, умозаключения мои просты и очевидны, но и о том, что наша планета круглая, люди узнали не сразу, а кто-то до сих пор в это не верит. Зато верят в то, что прямые трансляции из космоса — съёмка на зелёном фоне и видеомонтаж. Так забавно.       Всё гляжу на молодожёнов впереди, какая-то детская зависть меня одолевает, так что беру Шигараки за руку, за ту, что в перчатке. Он косится на меня, на женатую пару, затем вновь на меня и вздыхает. Вторую ладонь он в кармане держит, вроде у него там «отец». Он его за собой всюду таскает. Мне уже кажется, что мы с Шигараки похожи. Вместе не можем отпустить отцов.       Как у каждого есть право жить и право умереть, у нас у всех есть причина жить и причина умереть.       Какие у вас?       Наверное, у Шигараки причина жить — разрушать, а причина умереть — разрушить всё своей смертью. Иначе ничто не сведёт его в могилу. Мне бы его целеустремлённость.       — Чтоб ты сделал на моём месте? — спрашиваю, пока мы гуляем по усыпанной сакурой аллее, где наступающая заря преграждает путь ночи.       — Убил бы похитителя, — отвечает Шигараки, руку не сжимает, сохраняет расслабленной, пока я за неё держусь. — А с твоей причудой… лучше бы сам сдох.       Усмехаюсь и головой качаю.       — Странно, что я даже не пыталась.       Отпускаю его руку, бегу навстречу ласковому ветру, мечтаю распуститься такими же розовыми цветами, закружиться с ними на ветру. Птицы поют, умоляя замереть время здесь и сейчас. Не хочу тратить время на слова. Встаю на носочки, носом тянусь к ветви, что любезно склонилась ко мне. Глаза закрываю под жужжание пчёл.       Жу-жу.       Жу-жу-жу.       Перевожу взор на Шигараки, а он стоит, убрав руки в карманы, на меня смотрит, не мигая. Он отворачивается, когда понимает, что наши гляделки продолжаются слишком долго. В улыбке дёргаются мои губы. Наверное, Шигараки тоже нравится. Не первый раз замечаю, как он вот так наблюдает за мной со стороны. Ребёнок, которому интересно узнать и понять кого-то столь отличного от него. По-началу многие мои привычки вызывали у него недоумение. Зачем убираться так часто? Зачем стирать одежду? «На кой хер стоять у плиты каждый день, если можно купить готовое?» Ещё ему непонятно, почему я дважды стучу палочками по тарелке прежде, чем начинаю есть. Если честно, я тоже не помню, откуда у меня такая привычка. Я внимания не обращала, пока Шигараки не спросил.       Мы идём к узенькому мосту над рекой Оока, где плавают лепестки. Солнечные лучи пробираются сквозь цветы и листву, блестят и отражаются на водной глади. Загораются фонари, прохожие благоговейно созерцают цветение, что каждый год знаменует начало новой жизни. Через считанные дни сакура ковром застелет улочки. Сажусь на мост, ноги спускаю, болтаю ими. Шигараки лениво встаёт рядом, капюшон поправляет, когда мимо проходят детишки. У них каникулы, задор и веселье. И когда я умудрилась потерять ту непосредственность? Время как-то резко ударило меня исподтишка. И почему я говорю как моя бабушка? «О-ох, оглянуться не успеешь — тебе уже шестьдесят, а лучше годы остались позади». Лучшие годы, видимо, когда она на деда ругалась у него за спиной. Старый доходяга, мол, сам себе зад подтереть не может.       Медленно поднимаю голову к Шигараки, он слышит шорох и вниз смотрит. В его глазах мой силуэт отражается.       — Что?       — Хотя б ты не старый, — бросаю я и вздыхаю, — да и на деда моего не очень-то похож.       — Это ещё к чему?       — Ты представь, если мы так всю жизнь проведём с тобой, — говорю. — Ты да я. Сплошь депрессия. Один из нас точно повесится из-за другого, — я вновь мерю Шигараки взглядом, языком провожу по губам и шумно втягиваю воздух носом. — Видать, это я и буду.       — Кто сказал, что я тебя вечно при себе держать буду? — спрашивает Шигараки и кладёт предплечья на перила моста.       — Уйду, когда наиграешься? — вырывается у меня вместе с обидой, отчего я прикусываю кончик языка. — Я не кукла. Меня нельзя выкинуть, если наскучит. Ты мне всю жизнь переломал.       — Ещё не всю, — парирует он. — У тебя отлично получается портить нормальный день своим нытьём, — сухо сообщает Шигараки и разворачивается, чтобы уйти. — Пошли, — приказывает.       — Нет, — отрезаю я.       Он молча идёт обратно, а я сижу, краем глаза вижу, как его фигура удаляется. Всё дальше и дальше… Там, в цветочной аллее, откуда мы пришли, Шигараки пропадает из виду. Свобода? Долгожданное чувство селится у меня внизу живота, скручивается, тяжелеет и мелко шевелится. Всё так просто? Я могу остаться здесь, позвать на помощь у героев, у прохожих? Вернуться домой?       Я хочу домой.       — Извините, — звучит тоненький голосок, — подскажете, в какой стороне парк Ногеяма?       Рядом с Шигараки стоит девчушка в сарафане, из-под него выглядывает хвост с кисточкой на конце. Не помня себя, я подрываюсь и бегу к ним на ватных ногах, пока Шигараки тянет к ней голую руку. Убьёт. Точно убьёт. Как невовремя. Девочка ошиблась, когда подошла к плохому дяде. Как же худо будет, если я не успею.       Подлетаю, хватаю Шигараки под локоть, от лица спешно убираю пряди и пытаюсь улыбнуться малышке:       — Вон в той, — показываю пальцем в сторону лестницы.       — Спасибо, — она кивает.       Её шаги затихают вдали, я обнимаю Шигараки за руку, сердце рвётся на части, не успевая перекачать весь тот страх, что сгущает кровь. В уголках глаз проступают слёзы, меня потряхивает. Стою, вцепившись в его запястье, большим пальцем чувствую пульс — размеренный. До охуения хочу курить, никотин мне нужен больше кислорода. Шигараки был готов убить ребёнка на моих глазах, чтобы доказать, что поводок ослаблен, но не отпущен.       — Идём домой, — прошу я.       — Идём.       Догорает заря, я плетусь, подошвой шаркая по асфальту, нарочно тяну время, чтобы подольше задержаться на улице. Квартира Шигараки — темница, а я в его снах копаюсь, будто скребу ногтями меж каменных плит, прорывая себе путь к побегу.       — Живее ногами перебирай, — командует Шигараки, пока я мешкаю и стискиваю сигарету подрагивающими пальцами.       — У тебя, типа, дела есть? — ворчу я, затягиваюсь; едкий дым наполняет лёгкие, ловлю ничтожное мгновение, когда голова идёт кругом. Курю я и впрямь реже, чем раньше. Помню, как за сигареты отхватывала в школе, пока парни меня не отвели в «курилку» — место за забором, где учителя не ходят. По утрам, перед занятиями, я курила возле автоматов с газировкой вместе с девчонками из параллели. У одной и переняла эти «типа».       — Нету.       — Заебался? — хмыкаю.       — Да.       — Я от тебя тоже, — говорю я, указывая на него рукой с сигаретой, — слушай, вот сейчас серьёзный вопрос. Без прикола, — начинаю, а Шигараки поднимает… бровь. У него почти нет волос на бровях. — Только ты ответь честно, чтобы я понимала, в какую сторону мне двигаться… У тебя комплекс девственника?       — Следи за языком, Джун, — он пытается заткнуть меня, но безуспешно.       Меня снова несёт, словесный фонтан брызжет во все стороны. И в этом я чувствую себя по-настоящему живой. Когда нет никаких рамок и ограничений, когда страха смерти не существует, когда в эту самую секунду рушится маска смирения. Когда тупая и бессильная злость затмевает рассудок. А Шигараки взывает к нему, чтобы вернуть меня на место, где я на цепи, а другой конец держит он.       — Или что, похитишь меня снова? — язвлю я, катаю вязкую от сигарет слюну и цокаю языком. — Может, ещё один шрам оставишь? Давай, мне ж мало, — резко взмахиваю руками.       — Тебя рано или поздно убьют, если не научишься не пиздеть лишнего, — удивительно спокойно бросает Шигараки.       — Клянёшься?       — Ага, — говорит он, — молись, чтобы это был я, а не кто-то другой.       — О-о! — повышаю голос, чуть ли не на всю улицу закатываю сцену. — А ты что, типа, сжалишься надо мной, сделаешь всё быстро и безболезненно?!       — Сжалюсь? — хмыкает Шигараки. — Как минимум, не выебу твой труп, потому что ебать нечего будет.       — Чёрт, да ты ещё и некрофил, — театрально ахаю, подняв брови, а затем сплёвываю куда-то в сторону. — Знаешь, в чём главный кайф смерти? Это то, что после неё похуй, кто и что делает с твоим телом!       — А я думал, ты верующая.       — Ты мой блокнот читал? — я замираю резко.       Шигараки цыкает, тормозит и оборачивается ко мне:       — Ты реально тупая или притворяешься? — он с искренним непониманием смотрит. — Сама же святой прикидываешься. Олицетворение, блять, чистого добра. Ангельская, мать его, лига, где проповедуют, что никто не заслуживает смерти.       — Я? — опешиваю, тыкая себе в грудь пальцем. — Я что, так выгляжу?       — Дошло? — Шигараки слегка наклоняет голову вбок.       Дойти-то дошло, но я никак не верю его словам. Он меня хорошей считает? Хотя, по сравнению с Шигараки, любой человек хорошим покажется. Никогда бы не подумала, что кто-то назовёт меня олицетворением добра. Мне приятно? Лестно? Что-то около. А я ведь выше писала, что мы слишком много думаем о себе в мыслях других людей, смотрим на себя чужими глазами, не зная правды. Для Шигараки я почему-то «святая». Пускай. Слышу треск ветви, округляю глаза — Шигараки обломал сакуру. Я тут же швыряю окурок на землю, подрываюсь к нему:       — Что ты творишь?! — возмущаюсь громко, выдыхая табачный дым. — Сакуру нельзя рвать!       — Людей убивать тоже нельзя, — напоминает Шигараки и даёт мне вишнёвую ветвь.       Я неуверенно касаюсь подушечками пальцев шершавой коры, забираю. Я смеюсь. Смеюсь, чтобы не плакать навзрыд, не выть от боли, не кричать, проклиная весь белый свет.       — Что ж, я поражена твоим полным пренебрежением морали, — говорю я, любуясь цветками.       — Так ты не верующая? — возвращается к теме Шигараки.       — Да в каком, блять, месте?       — Ну, ты всё ещё не в восторге от моих планов, — напоминает он.       — А, да? М-м, — я задумываюсь, тру подбородок. — Нет, наверное, мне всё-таки нравится эта мрачная атмосфера обиженных на жизнь злодеев и тонкий намёк на надвигающуюся опасность. Есть в этом что-то животрепещущее, — иронизирую я.       Конец. Мой запал угас, так что ухожу обратно в режим энергосбережения. Накричалась, достаточно. В горле першит от сигареты и повышенных тонов. Вяло переставляю ноги, кручу веточку сакуры, улыбаюсь сама себе. Маленькое преступление и до того бессмысленное — цветы быстро завянут, ставь ветку в воду или не ставь.       — Успокоилась? — спрашивает Шигараки, продолжив идти домой. — Полегчало?       — Вроде того, — откликаюсь тихо, следуя за ним.       — А я думал, у тебя эта женская хуйня только раз в месяц.       — Тебе просто не повезло со мной, — огрызаюсь. — Так ты девственник?       — Нет.       — Ого, — поражаюсь я. — Ты её изнасиловал?       — Почему сразу изнасиловал? — раздражается Шигараки.       — Ты себя видел? — я его глазами мерю сверху-вниз и обратно. — Кто с тобой добровольно трахаться будет?       — Ты? — спрашивает он, встречая мой взгляд.       Соль на рану, ножом по сердцу. Умеет же он задеть за больное. Спешу вас огорчить или обрадовать, мы с Шигараки не спали. Но мысли мои тёмные для него так очевидны, что страшно. Неужели я перед ним, как открытая книга? Читать он, к слову, не любит, потому вряд ли суёт нос в мой дневник. Он даже обсуждения на форумах не читает дальше первой страницы, а на сообщения больше трёх предложений чуть ли не глаза закатывает. Недавно через его плечо глянула, с кем он там общается. Шигараки из тех людей, кто переписывается тупыми сокращениями.       — Блять, — ругаюсь, щёки горят от злости. — Всё! — махаю рукой, прибавляя шаг. — Не разговариваю с тобой до завтрашнего утра.       — Какая жалость, — он выдавливает разочарование.       Мы возвращаемся домой, я стряхиваю с ног кроссовки, иду на кухню; уже стемнело. Включаю свет, тешу себя тем, что мою гордость ничего не сломит. Сказала, что буду молчать, вот и молчу. Несмотря на то, что перед самым домом мне очень уж хотелось мороженку. Но просить не стала, перебьюсь. Нахожу какую-то стеклянную банку, набираю в неё воду из-под крана и ставлю сакуру на стол. Опускаюсь на корточки перед ней, хихикаю сама себе под нос.       — Чё ты её гипнотизируешь? — заходит Шигараки и берёт из холодильника кофе.       — Нравится, — отвечаю, — мне никто ещё таких подарков не делал.       — Ты странная.       — Ты странный.       И я лежу в тени листвы, солнечные блики целуют мою белую кожу, травинки щекочут бока. Бархатный лепесток ложится на обнажённую грудь, ледяные пальцы поглаживают линию под нежной мышцей. Я шумно выдыхаю через полуоткрытые губы, встречаюсь с алыми глазами, что переливаются подобно драгоценным камням. Шигараки нависает, смотрит и любуется: или мной, или собой в отражении моих глаз. Провожу ладонью по его ключицам к плечу, маленький шрам изучаю большим пальцем, отчего на его коже проступают мурашки. В волосах голубых запутались лепестки вишнёвых цветов. Наши пальцы переплетаются, спутываются. Он мизинец держит прямым. Я руки поднимаю, кармином солнце просвечивает сквозь нашу кожу. Шигараки склоняется ниже, оставляет сухой поцелуй на моей шее.       Я ненавижу его.       Наверное, да. Кажется, в этот самый момент меня наполняет самая чистая, первородная, ненависть. Каждое его нежное прикосновение оставляет на моей коже невидимые следы — они горят. Как я желаю сдаться, отбросить мысли, что журчат в моей голове, как вода. Я не поспеваю за ними, все ощущения проносятся через меня. Выгибаюсь и громко ахаю, когда язык Шигараки касается округлого соска в цвет опавшего цветка. Ладонь блуждает по моему телу, пересчитывает рёбра.       Это сон?       Притягиваю лицо Шигараки к себе, ищу хоть намёк на то, что происходящее реально. Губами дотрагиваюсь до шрама на его устах, слышу хриплое мычание, будто все его слова застревают скрипучим бормотанием на кончике языка.       Хочу проснуться, но не получается.       Это его сон? Мой? Не могу вернуться в ночь, где мы спим на одной кровати. Глажу его голую спину, отчаянно пытаюсь вырваться в действительность, где у меня ещё есть выбор, как поступать. Я застряла здесь, на траве, в руках Шигараки, под ним. В уединении мы лежим, нежим друг друга, ласкаем. Теряю контроль над телом, становлюсь наблюдателем, а язык Шигараки скользит от мочки уха к груди, оставляя блестящую дорожку. Я вздрагиваю от лёгкого ветерка, что холодит влажную кожу. Лепестки сыпятся вниз, травинки впиваются в лопатки.       — Томура, — зову я, шёпот мой опаляет его ухо, — дай мне проснуться.       — Почему… — хрипит он, приближается к моему лицу, кончик его носа задевает мой. — Почему ты думаешь, что спишь?       Жар проносится от груди к рукам. Это страх. Я ошиблась?       — Как мы оказались здесь? — я хмурюсь, смутно припоминаю начало этого дня.       — Мы шли домой, — отвечает он, его низкий голос проносится в моей голове, захватывая мысли в плен.       Безвольная кукла, тряпичная и с соломой вместо мозгов, оказалась в ловушке своей же причуды, позабыв, что не из любого сна есть выход. А если не сон? Где правда и как её отличать от вымысла? Страх мой взялся из ниоткуда, одна идея навязчиво крутится, затмевая всё остальное. Я не могу здесь остаться, этот сон мне неподвластен, дрожь в моём животе не возбуждение — паника. Я боюсь, я не хочу. Беру Шигараки за запястье, нарочно подношу к своей шее.       — Убей меня, — прошу.       Падение и смерть — самые действенные способы проснуться. Как прекрасно, что умереть дважды нельзя.       Шигараки сцепляет четыре пальца. Я начинаю сомневаться. О, как это некстати. Сомнения — худшее, что бывает. Они селят во мне ещё больший ужас. Если я сейчас не сплю, а Шигараки убьёт меня по-настоящему? В этом-то он мне не откажет. Увы, это единственное, в чём я сейчас уверена.       — Ты хочешь этого? — странная усмешка касается его губ.       — Хочу, — пищу я не своим голосом.       — Чего ты так боишься? — он веселится, прожигая меня глазами. — Если это сон, ты не умрёшь, — вытягивает Шигараки, издеваясь.       Слюна скапливается во рту, не могу сглотнуть. Сердце колотится, язык немеет, из меня вырывается сдавленный визг, когда Шигараки опускает пятый палец на шею. Тело горит от агонии, я проваливаюсь, как в зыбучий песок…