12.

День 33.

      Я до сих пор жива.

День 40.

      Целую неделю я не могла писать, но мне есть, что рассказать. Вы знаете, чем закончился наш последний сон с Шигараки (больше я не спала с ним в обнимку, не могла заставить себя). Я уже жалею, что не осталась там до конца, но с другой стороны потерять контроль над моментом для меня страшнее смерти. А все эти семь дней мне казалось, что внутри меня и впрямь что-то умерло. Погасло, будто резко задули свечу, что была единственным источником света во мраке. Я долго валялась овощем, не хотела ни о чём говорить. Шигараки меня не трогал, отдам ему должное. Он, конечно, не лучший товарищ на времена тяжёлой хандры — не напомнит, что нужно помыться; не расчешет волосы и не скажет, что от меня как-то не так пахнет. Меня бы это подтолкнуло вспомнить хоть о какой-то жизнедеятельности. Зато он меня кормил, не с ложечки и палочек, правда, но как-то принёс мороженку и новую зажигалку — старая кончилась.       Как я понимаю, что со мной всё плохо? Я ленюсь даже выкурить сигарету до конца. Неохота мне стоять у окна так долго, хочется сразу лечь обратно, укутаться и спрятаться от всего мира.       Нет у меня объяснений, что со мной случилось. Просто что-то сломалось внутри. Один плюс у Шигараки есть. Ему плевать, как я выгляжу, как я говорю с ним, слежу я за собой или нет. Он кристально равнодушен ко всему тому, к чему обычно цепляются парни, если им нужен повод. Видимо, после того, как он оставил мне шрам, его перестал бесить и мой язык без костей. А я могу быть противной, что-что, а тут не отрицаю. Я и была противной всю эту неделю.       Вчера более-менее ожила, привела себя в порядок, горячая ванна вернула меня в чувства. Не хочется признавать, но Шигараки, наверное, не такой плохой. Мы снова немного сблизились, хотя я не прилагала к этому никаких усилий. В какой-то из дней я сидела у него между ног, пока он играл. Какая-то глупая шутка проскочила между нами, что-то про соски геймпада и соски на груди. Шигараки нравится моя грудь? Ох, не спрашивайте. Он с каким-то интересом сминал её, будто никогда до этого не трогал ничего подобного. Его это даже не возбуждает. А меня как-то слишком. Один из моих бывших избегал мою грудь, другой же считал, что чем сильнее сжать, тем мне приятнее. А Шигараки… он просто изучал её пальцами через ткань кофты.       Сорок дней прошло, кстати. Почему-то именно сорока дням религии приписывают мистические свойства. В буддизме, насколько я помню, за это время душа находится в промежуточном состоянии после смерти. Незримые преобразования, когда душа ищет новый путь и следующее перерождение. Колесо сансары, бардо, чистилище или лимб. Называйте, как угодно. Суть одна. Я уже могла реинкарнировать, если б Шигараки убил меня в первый день.       Интересно, кем я заслужила быть в следующей жизни?       — Собирайся, — командует Шигараки.       — Куда? — я отрываюсь от блокнота.       — Собирайся.       Ладно.       Косметики нет, одежды тоже, так что чищу зубы, расчёсываю волосы гребнем, с него же потом собираю спутанные белые клочки. Надеваю кроссовки, пока Шигараки по комнате мечется в поисках чего-то. Я в недоумении на пороге стою, жду его. Он мне даёт блокнот, а сам надевает руку на лицо.       — Мы надолго? — я поднимаю бровь.       — Да.       Пожимаю плечами, собираюсь толкнуть дверь, но Шигараки меня за запястье берёт. И в следующую секунду мы стоим в том самом баре, который я видела в его снах. Фиолетовый туман развеивается на периферии моего зрения. Теряюсь. Щипаю себя за тыльную сторону ладони. Не сплю вроде. Шигараки проходит к барной стойке, садится и ничего не говорит в ответ… мужчине в рубашке и строгой жилетке. А, точно, бармен. И почему все бармены так выглядят?       — Привет, Джун, — здоровается незнакомый знакомец, жестом приглашает занять стул. — Рад наконец познакомиться с тобой.       — Курогири? — сомневаюсь я, но сажусь рядом с Шигараки. — Привет, — хмуро киваю, откладываю блокнот в сторону и осматриваюсь. Я точно была здесь раньше, но сейчас могу прочесть все названия на этикетках. Телевизор выключен, а за ним на кирпичной стене висит порванный плакат Всемогущего. Тишину нарушает Шигараки, листая газету. О, когда ему надо, так он читает. Даже в играх не всегда изучает этот километровый текст с объяснением способностей персонажа, а как новости про ненавистных героев, так пожалуйста.       — С днём рождения, Томура, — поздравляет Курогири, протирая рокс. — Что пьём?       — У тебя день рождения?! — удивляюсь я, хлопая глазами.       — Что нальёшь, — отмахивается Шигараки.       — Приберёг специально для тебя, — Курогири достаёт из-за стойки бутылку виски. — Двенадцатилетняя выдержка.       — Ей максимум пиво, — говорит Шигараки и складывает газету, явно отслужившую свою службу.       — Погодите-ка, — я головой кручу, меня раздражает, что они общаются так непринуждённо в праздник. — У тебя день рождения? — повторяю вопрос. — Почему мне не сказал?       — Зачем?       Кубики льда звонко падают в стакан.       — Не знаю, — мой голос опускается, — я бы подарок придумала.       — Ты не можешь выйти из дома без меня, — напоминает Шигараки и берёт бокал, с которого стекают капли. — О каком подарке речь?       Курогири с лёгкостью открывает пиво в стеклянной бутылке и ставит на стойку перед моей рукой. Я моргаю, медленно осознаю всю ситуацию. Я упустила из виду, что на дворе уже апрель, а сегодня четвёртое число. Получается, что Шигараки теперь двадцать. Когда-то в Японии снизили возраст совершеннолетия до восемнадцати, но алкоголь и сигареты по-прежнему остались с двадцати. Мешало ли это когда-то подросткам? Нет. И я живой тому пример.       — Спасибо, — киваю Курогири, вздыхаю и стукаю горлышком бутылки о бокал Шигараки. — С днём рождения тогда.       — Ага.       Делаю глоток. Хмельной вкус мне никогда не нравился. Не знаю, что в нём нашли те, кому пить можно по возрасту. Я пила, вроде уже говорила здесь. Алкоголь в моём доме дело не редкое, поэтому выпивка не являлась для меня чем-то запретным. Курить я начала, когда мама во второй раз вышла замуж. Я таскала сигареты у отчима, потом задружилась с каким-то парнем в комбини у дома, чтобы он у меня документы не спрашивал.       — Расскажешь что-нибудь о себе, Джун? — начинает Курогири, а Шигараки снимает перчатки и складывает их на стол, разминает руки, похрустывая суставами.       — Да как-то нечего, — я растерянно пожимаю плечами, ногтем теребя край этикетки на бутылке. — А Шигараки обо мне ничего не говорил?       — Говорил, — туман его головы качается, будто он кивает.       — Только плохое? — усмехаюсь и гляжу на Шигараки, что сидит, притихнув, и «отца» крутит.       — Наоборот.       — Мм, — лукаво толкаю Шигараки в бок, а он раздражённо вздыхает и отворачивается.       — Прекрати, — бурчит он.       — Ты что, смущаешься, Шигараки-кун? — я его фамилию нарочно растягиваю. — Не верю своим глазам.       — И правильно делаешь, — ворчит, делает глоток виски, не глядя на меня.       — Курогири, кстати, а как вы с ним познакомились? — я хлопаю глазами. — Он тебя насильно сделал своим другом?       — Не совсем, — по туману Курогири мне сложно понять его эмоции, но его расплывчатые светящие глаза слегка прищуриваются. Полагаю, он так улыбается. — Я добровольно служу ему.       — Служишь? — удивляюсь выбору слова. — Шигараки, у тебя все друзья — подчинённые?       — Ты — нет, — бросает он. — И мы не друзья, — поправляет сам себя.       Я расплываюсь в довольной ухмылке, подношу горлышко бутылки к губам и делаю небольшой глоток. Ладно, не так уж плохо; Курогири знает, как угодить. А вот по лицу Шигараки так и не скажешь, но он сегодня будто добрее, чем обычно. Или меня снова несёт не туда. Тем временем Курогири первый живой человек за сорок дней, с которым я могу пообщаться (Шигараки не в счёт). Так что сидим втроём в баре, пьём и празднуем.       — Жена, семья, дети? — спрашиваю.       — Томура, — отвечает Курогири.       — Он твоя жена? — хихикаю, допивая вторую бутылку.       — Как-то я не подумал, что ты будешь пиздеть ещё больше, когда напьёшься, — Шигараки вздыхает, крутя бокалом со льдом.       — Ещё не напилась, — возражаю, поднимая палец, — я всего лишь немножечко подшофе. И, кстати, я вас не осуждаю, парни, — твёрдо киваю сама себе. — Мой первый поцелуй был с девочкой.       — Так ты лесбиянка, — утверждает Шигараки, пока Курогири подливает ему. — В этом вся проблема.       — Хочешь сказать, это у меня какие-то проблемы? — я хмурюсь от злости. — Чувак, напомнить, что ты сделал? А? — я в него взглядом упираюсь, а ему всё равно. — И вообще. Я никого не люблю, никто не любит меня. Это мой девиз по жизни. Всех всё устраивает, — отмахиваюсь и отворачиваюсь к телевизору.       — А твои родители? — вступает Курогири.       — Это разная любовь. Понимаешь, когда дело доходит до родственников, это всегда «фу», — морщу нос. — Хотя не удивлюсь, если есть люди, которые настолько хотят сохранить особенности своей причуды, что спят с родными братьями и сёстрами.       — Как если бы тебе сказали в катке: «Я ебал твою мать»…       — А ты ему такой: «Я тоже», — заканчиваю за Шигараки.       Переглядываюсь с ним, не выдерживаю и пускаю смешок.       — Какой бред, — улыбаюсь, а затем невольно представляю всю ситуацию в голове и морщусь в омерзении. — Фу-фу-фу.       Курогири ставит мне третью бутылку, Шигараки, кажется, пьёт четвёртый бокал. Не слежу, не считаю. Отчего-то мне радостно, вряд ли дело в алкоголе, уж я-то себя знаю: сколько мне нужно и чего. Предпочитаю вино и ликёр, если вам интересно, а так я не люблю выпивку. Возможно, потому что до этого всегда пила в одиночестве. Это вроде алкоголизм уже. Ах, не берите в голову. У меня куча вредных привычек.       — Курогири, тебе нравятся игры?       — Смотря какие, — он складывает локти на стойку.       — Ему больше заходят ирл, — отвечает Шигараки, — карты там.       — Покер? — я задумчиво постукиваю пальцем и притягиваю к себе пепельницу.       — По настроению, — соглашается Курогири. — А ты умеешь?       — Не так хорошо, чтобы зарабатывать на этом, — отвечаю, выдыхая дым. — Я бы попытала силы в любительском турнире, но у меня нет столько свободных денег, чтобы спустить их в никуда.       — Почему сразу в никуда? — фиолетовый туман слегка покачивается на его макушке. — Настолько не веришь в свою победу?       — Ага, — киваю, стряхивая пепел с сигареты. — Кстати, покер же похож чем-то на кой-кой.       — Ты знала, что Нинтендо изначально производила карты «ханафуда»? — спрашивает Шигараки.       — Серьёзно? — удивляюсь. — Где ты вообще такие факты находишь? — я пьяно улыбаюсь. — О, а у тебя была Нинтендо?       — «Game boy» был когда-то, — Шигараки весь вечер старательно на меня не смотрит. — Потом я его уничтожил. Случайно.       — «Game boy» — это же прям винтаж и раритет, — я хмурюсь, — их ещё можно купить? А картриджи с играми на него? Они продаются где-то?       — Мода циклична, — напоминает Курогири, — рано или поздно всё возвращается, так что для нашего поколения вполне нормально испытывать ностальгию по тому, чего у нас никогда не было.       — Но PSP сняли с производства и вряд ли вернут, — вздыхаю. — А я так мечтала когда-нибудь поиграть на ней.       — Что за влечение к олдскульному геймингу? — Шигараки не то фыркает, не то хмыкает. — Уже столько приставок вышло, все новые игры требовательные к железу. В чём смысл этого старья?       — Потому что на PSP есть эксклюзивы и это совсем другой игровой опыт, — объясняю.       Вот так мы весь вечер сидели и болтали ни о чём. Мне весело, правда. Давно (даже до Шигараки) мне не доводилось с кем-то обсуждать свои интересы. Кто-то когда-то придумал, что девушкам не место в игровом комьюнити. Какой у меня там выбор хобби? Вязание, рисование… всякое рукоделие в общем. В начальной школе, помню, я ходила на сашико. Вышила узоры на папиной юкате, он её потом надевал на каждый летний фестиваль, друзьям хвастался. Пожалуй, запишу это в список тех дел, которыми займусь, когда уйду в храм. Нет, я не шучу. Сбегу от Шигараки, найду духовного учителя, стану монахом и буду читать сутры.       В частности, если так и не поступлю в университет.       Но давайте сегодня о хорошем, у парня день рождения как-никак. Хоть и сидим мы втроём — из Лиги Злодеев больше никто не пришёл. После четвёртой бутылки пива меня слегка ведёт, так что требую чего покрепче. Курогири по-началу отнекивается, но Шигараки ему рукой машет, мол, делай, как она просит. И после бокала виски меня тянет на ласку. Я склоняюсь к своему мучителю-тире-похитителю, обвиваю его локоть, приобнимая, и кладу голову на плечо, пальцем вырисовываю волнистые линии на его ладони. На мою нежность Шигараки привычно не отвечает, почти не реагирует, только и сидит в одной позе, не двигаясь, и вздыхает громко, будто ему неприятно. Или терпит, или гордый слишком.       Похожи мы с ним.       До омерзения мне противен этот факт, костьми поперёк горла. Я ведь и сама признавать не хочу, что иногда мне нравится с Шигараки. Забыть бы, что я по какой-то глупой причине оторвана от дома и социума, так мы хорошо ладим, почти, блять, созданы друг для друга. Он наклоняет голову к моей, чувствую тепло его тела и прикрываю глаза. В темноте, за сомкнутыми веками, всё кружится. Их голоса звучат, но не доходят до меня. Мне так хорошо. Впервые за долгое время мне действительно хорошо, словно жизнь вернулась ко мне в ту короткую и незначительную секунду. Как много бед. Как много проблем. Но как светло и приятно жить. Шигараки рядышком, я у него под боком. Пока я здесь, не волнует, что будет завтра или через год. Как-нибудь всё решу. Потом.       У меня в голове что-то не так.       Надеюсь, всему виной алкоголь.       — Томура, — тихо зову я, — меня тошнит.       — Так, а куда ты пила столько? — ворчит он, ставя бокал на стойку. — Идём.

День 41.

      Вчера меня стошнило, потом я уснула на какой-то кровати (другой, не на той, что дома у Шигараки). Сейчас пью воду, борюсь с лёгким похмельем и жалею, что перешла на виски. Помните, говорила, что знаю себя? Так вот, не верьте мне никогда больше. Ничерта я не знаю и знать не хочу. Шигараки уже не спит, сидит вот рядом, пересказывает мне события вечера.       — Как я сказала? — желаю, чтобы мне это послышалось.       — Спросила в перчатках ли я и попросила обнять тебя, — говорит он. — Не засыпала долго, потому что «ой, Томура, погладь мне спину».       — Врёшь! — не верю.       Хотя нет, припоминаю что-то такое.       Я стояла у раковины долго, умывалась после рвоты непредвиденного казуса, потом меня шатало, а Шигараки стоял рядом и придерживал, чтобы я на плитку не грохнулась. Разбила бы ещё себе черепушку в туалете, меня бы потом по кусочкам собирали. Подозреваю, что собрали бы. Что-то мне подсказывает, что для доктора, который мне руку чинил и создаёт ному, это сущая мелочь. Но вернёмся к делу. Шигараки ночью лежал со мной и гладил мне спину под кофтой, затем поцеловал в уголок глаза, если мне не изменяет память.       Пиздец.       — Стыдно?       — Я это вслух сказала?       — Да.       Мычу и валюсь к нему на колени. Что ж со мной такое? А с ним что такое, раз он опускает ладонь мне на плечо? Не хочу никуда. Шигараки, видимо, тоже. Потому что мы опять валяемся добрую половину дня: то в одну точку пялимся, то друг на друга. Не нравится мне, что за веселье приходится платить, а в случае с алкоголем дважды: сначала деньгами, потом здоровьем, пускай и эта слабость проходит к вечеру. В этом и плюс, и огромный минус сигарет — они убивают медленно. Настолько медленно, что этого не замечаешь. Пока, конечно, не решишь пробежать марафон. Но и разве я на дуру похожа?       В общем, в случае чего, убежать от опасности мне будет проблематично.       Про одну вещь забыла. Вчера Шигараки поздравил его «учитель». Моя ставка: это тот мужчина без глаз. Его образ у меня в голове очень мутный и смазанный, как размытая картинка. Нечёткие черты лица, голос у него почти ничем не отличается от обычного мужского, но есть в нём непередаваемые оттенки. Что-то вроде того, что он всегда выше, кто бы ни стоял перед ним. Огромная самоуверенность и скрытое презрение. Я для него, как и вы все, — мелкие сошки… Нет, мы пустые места в его грандиозном плане. Кажется, за все ниточки дёргает он, при этом остаётся в тени (он не приходил, связался через звонок). Почему я так решила? Шигараки его чрезмерно уважает. Шигараки! Эта бомба замедленного действия! И если он кого-то уважает, то следует за ним.       С пустого места ничего не бывает.       Скажу больше, все наши «хочу» имеют причину, а та заключается в чём-то большем, чем обычное желание. Вы никогда над этим не думали? Приведу в пример самый распространённый недуг наших дней — шопоголизм. Для кого-то это потребность, но все мы знаем, что пещерные люди прекрасно обходились без новых наручных часов и платьев. Вы наверняка видели этих людей (я подрабатывала в магазине одежды), которые берут всякую мелочь, лишь бы что-то купить. Нужна ли она им? Вряд ли. И причина может быть разной: желание чего-то нового из-за банальной скуки, необходимость соответствовать кому-то, попытка заглушить грусть тратой денег или попытка самоутвердиться, что у вас есть деньги на ерунду… Да что угодно! Порой ваши комплексы управляют вами гораздо больше, чем вы думаете. Считаете, что вы идеальны, а животик вас ни капли не смущает? О, тогда перестаньте его втягивать всякий раз, когда примеряете одежду или фотографируетесь. Или перестаньте замазывать прыщи на снимках, раз на то пошло. Я признаюсь честно: мой шрам на запястье ужасен, так что я намерена его скрывать. Если я скажу, что ношу повязку на руке просто потому что хочу, то совру.       К чему я снова веду? Да к тому, что Шигараки пусть и говорит мне, что жаждет разрушить мир, потому что в нём ему плохо, я считаю, что это симптом, а не сама болезнь. Что толку лечить кашель, если у вас туберкулёз лёгких? Первопричина у Шигараки другая. Мне так кажется. И учитель здесь не третье лицо, а самый настоящий вирус, зачаток, зерно. О, не цепляйтесь к словам. Именно он посадил семечко в Шигараки, чтобы взрастить настоящее зло во плоти. Во снах я вижу многое, но ощущаю ещё больше. И пока мой вывод таков — проекция учителя в подсознании Томуры сильнее моего вмешательства. Мне нужно…

(На бумаге серые следы.)

      Чёрт, уронила пепел с сигареты на страницу. Простите за грязь, господа читатели. Сейчас как раз сижу за стойкой, пишу, Курогири листает каналы на телевизоре, Шигараки ничего не делает — ленится.       — О, очередного героя позвали сниматься в кино, — говорю я.       — Очередной парад лицемерия, — цыкает Шигараки.       — Если на роль злодея когда-нибудь позовут настоящего злодея, то общественность так взбунтуется, — хмыкаю себе под нос.       Ах, да. Мне нужно научиться управлять снами, чтобы сбежать. Хотя, признаться, я уже не уверена, что хочу возвращаться к маме. А что мне делать? До следующих экзаменов целый год, а моя жизнь туманна, как лицо Курогири. Лучше уж здесь, когда за меня решают, чем мы займёмся и как проведём день. Для меня это своеобразный вызов: смогу ли я добраться до истины во снах Шигараки? Что важнее — не сойду ли я с ума? А подготовиться к экзаменам я могу и взаперти.       Так и сделаю.       — Вали домой, Джун, — вдруг говорит Шигараки.       — А?       Это розыгрыш? Какая-то шутка? Ну же, покажите мне скрытые камеры. Куда улыбаться? Откройте картонные стены, покажите мне полный зал зрителей! Кто-то тайно транслировал мою жизнь с ним, создавая ток-шоу на ТВ? О, охотно верю, если мой дневник по ночам сканировали и сейчас продают копии. Бестселлер, блять!       Я не верю.       Какого хера вообще происходит?       Шигараки точно не в себе, раз заявлет такое спокойным тоном; без намёка на издёвку или шутку. За ночь случилось что-то, о чём я не знаю? Чушь, бред. Чепуха! О-о, ну уж нет. Не мог Шигараки наиграться так быстро. Он бы шёл до конца, разве не так? Я даже разочарована. А где борьба за моё существование и свободу? Да я бы охуевала меньше, если б меня наручниками к батарее приковали за то, что я кому-то там играть мешаю!       Может, мне послышалось?..       — Вали домой, — повторяет Шигараки.