II.13. the backrooms

      Закулисье.       Считается, что каждый его уровень отражает экзистенциальные и детские страхи. Если же сон можно создавать самому, то человек становится богом своего мира, где ему всё дозволено. Наш мозг осознаёт и изучает сам себя, в том числе в подсознании. Насколько глубоко можно исследовать разум, используя этот самый разум?       Каким будет последний уровень сна, до которого я смогу спуститься? По легенде, из закулисья выбраться невозможно.       Иду я по улице, фонари мне дорогу освещают, а каждый шаг я всё равно делаю наугад. Это всё случайность. Будто кто-то бросает игральные кости, а я делаю ровно столько шагов, сколько точек на них. На моём D20 кубике выпала критическая неудача. В наушниках музыка, в дрожащей руке сигарета, прячусь под козырьком комбини, хнычу в курточке, поправляю рюкзак на плече. Не знаю, на кого злюсь сильнее: на маму, на отчима, на Шигараки или на саму себя. С волос капает, в отражении стекла на меня смотрит мокрая крыса, её жалкое лицо освещает неоновая вывеска «24 часа».       Начнём сначала?       Тогда читайте. Шигараки отпустил меня, не соврал. Курогири насильно перенёс меня к порогу моего дома. У меня подкосились ноги — в окнах горит свет, на кухне мама готовит ужин, а отчим сидит за столом и смотрит телевизор. Слёзы обжигают глаза, в носу зудит. Я тут же стучу в дверь, затем ещё. Тук-тук-тук. Мне не терпится поскорее упасть в объятия мамы, моей горячо любимой мамы. Как же я скучала. Сердце разрывается от тоски, кровью обливается. Забываю всё, будто прошедшего месяца не было в моей ебаной жизни, будто шрам с моего запястья исчез сам собой. Мне дверь открывают так медленно, что в ту секунду спираль моих чувств вытягивается и скручивается снова. Меня наполняет и переполняет, льётся наружу слезами, оставаясь пятнами на маминой рубашке. Ничто и никогда не сравнится с её руками. Я маленькая и ничтожная в руках Шигараки? О, нет! Нет! Я беспомощный младенец в объятьях мамы, хрупкое и неразумное создание, которое не может дышать само. Я песчинка на дне мироздания. Я крошечный атом.       — Милая… — роняет мама, поглаживая меня по спине. — Где ты была?       Слова застревают, голос пропадает. Мотаю головой, мычу. Не хочу говорить, не могу. Чуть отстраняюсь, вижу отчима в коридоре. Злости нет. Я рада видеть его.       — Ну-ну, — утешает мама, — идём, ужин почти готов.       Кухню оглядываю, будто чужую. У вас бывало такое чувство после долгой поездки, когда дом кажется совсем иным? Это оттого, что вы вернулись иным. Здесь время замирает, стрелки на часах не идут, дни на календаре не сменяются.       Только сейчас поняла. Я изменилась до неузнаваемости.       На холодильнике висит та же фотография, где папа чинит машину, а я рядом стою и корчу смущённую рожицу, держа чемоданчик с инструментами. Как сейчас помню — тяжёлый. Он до сих пор лежит где-то в гараже, им отчим иногда пользуется. Как-то эта мелочь меня больше не бесит. Да и в целом наличие отчима в нашем с мамой доме меня не бесит. Он опять пиво пьёт, меня разглядывает.       — Куда сбегала? — спрашивает.       — Меня похитили, — отвечаю, качаясь с пятки на носок и обратно.       — Кому ты нужна? — смеётся отчим, мама улыбается.       Конечно, они мне не верят. Не расстраиваюсь. Пускай думают, что я шучу. Я бы не вынесла второй запой матери, потому лучше уж у неё будет такой муж, который подставит плечо вместо бутылки (или хотя бы разделит эту чёртову бутылку вместе с ней).       — Пойду переоденусь, — говорю.       — Постой, — останавливает мама, — поешь сначала.       — Хотя бы комнату свою проведаю, — я выпячиваю губу.       — Потом, милая, — говорит мама и ставит на обеденный стол деревянную тарелку с мусуби.       Зачёрпываю суп ложкой и ем, хлюпая. В жопу манеры, ужин мамы неповторим, я никогда не смогу готовить так хорошо, как она. Потому слёзы с новой силой бегут по щекам, челюсти сводит от безмолвного плача.       — Как же вкусно, — давлю я из себя.       После ужина помогаю маме помыть тарелки и убраться, радостная иду наверх, но почему-то отчим напряжённо стоит у двери в мою комнату и нервно кусает губу. Я иду прямо к нему, начинаю подозревать что-то неладное. Меня останавливают в проходе, не дают зайти к себе. Я так устала. Хочу уже завалиться к себе на кровать, укрыться одеялом и поглубже вдохнуть запах дома, заново пропитаться им. Одежду Шигараки сожгу на заднем дворе, распрощаюсь с этим месяцем раз и навсегда. Впереди меня ждёт счастливая жизнь. О, небеса, спасибо за этот шанс начать всё сначала!       — Погоди, Джун… — отчим не унимается, не пускает меня.       — Да что там такое? — я уже злюсь, силой открываю дверь в свою комнату…       Это больше не моя комната. Здесь детская кроватка, коврик цветной, корзина с игрушками и новый комод — с рисунками солнышек и облачков.       Какого…?       — Мы как раз хотели тебе сказать, — начинает мама.       — Ты беременна? — резко спрашиваю я.       — Да, милая…       — Как давно?! — я оборачиваюсь, только сейчас обращаю внимание на живот матери. И впрямь, уже есть небольшой. — А вещи мои где?! — выхожу из себя, выбегаю из комнат, хлопая по дверному косяку ладонью.       — Не поднимай голос на мать! — встревает отчим.       — Сука, — рявкаю я, — не смей говорить мне, что делать, — цежу я сквозь зуб, тыкая в него указательным пальцем.       — Следи за языком! — ругается мама.       — Где, блять, мои вещи?!       — На чердаке.       Спускаю лестницу, бегу наверх, включаю свет — одна ебучая лампочка качается под потолком, тени волнуются, танцуют мрачно. Поднимая пыль, осматриваю коробки, переставляю их с одной на другую, на пол, туда-сюда. Ищу и не нахожу.       — А мой компьютер где?! — ору я на весь дом. — Микрофон, камера, оборудование? Наушники?       — Мы всё продали…       — Вы… вы охуели совсем?! — кричу, брызжа слюной. — Верните деньги, я на двух подработках горбатилась ради этого!       Да, была у меня мечта стать стримершей. Впрочем, мне было плевать заработаю ли я что-то со стримов. Мне нравилось играть и общаться, кому-то нравилось на это смотреть: все были в плюсе. Но, блять…       — Тут одна клавиатура стоила дороже, чем часы твоего уёбка, прости, мужа!       — Мы сделали ремонт на эти деньги… Считай, что ты порадовала своего братика… — криво улыбается мама, будто пытается разрядить обстановку. О, не выйдет! Я раскалю её до предела, что в близости километра сгорит всё! — Или сестричку.       — Нахуй не нужны такие радости! — рычу я, швыряя коробку вниз. — Где мне спать теперь?!       — Можешь переночевать в гостиной, но завтра тебе лучше уйти.       Разочарована ли я? Нет, что вы. Иду с подушкой и пледом в гостиную, там сидит отчим, докуривает сигарету, трёт лоб и делает вид, что я его довела. Это он тут бедный и несчастный, тот, кого нужно жалеть.       — Джун…       — Ты её любишь? — перебиваю. — Ты маму мою правда любишь? — спрашиваю, а он кивает вроде. — Так найди нормальную работу, обеспечь им лучшую жизнь, — бесцветно говорю я, кидая подушку на диван. — Я-то уйду, но узнаю, что ты не справился или, ещё хуже, её одну с ребёнком оставил… Знаешь, что будет?       — Что? — он строит из себя дурака.       — Я глотку тебе перережу, — тихим и низким голосом угрожаю я, а он поднимается, разворачивается, хочет посмотреть на меня с вызовом, но встречается с моим лицом (подозреваю, полумёртвым) и не смеет мне возразить.       Во мне и впрямь что-то умерло сегодня. Вероятно, умер ребёнок. Та девочка, которая ездила с папой на пассажирском сидении, стеснялась одноклассников в младшей школе и краснела перед мальчишками пару-тройку лет назад.       Уснуть я не смогла, хоть и знала, что стоит, ведь завтра предстоит тяжёлый день — мне нужно найти, где жить дальше, а то буду на помойке греться у костра с сомнительными ребятами. А чем я от них отличаюсь? Да ничем, я их не лучше. Сижу на чердаке, перебираю вещи. Прощаюсь с этим домом. С воспоминаниями. Капля падает на снимок, где мы с папой показываем голубые от конфет языки. Наверное, крыша протекает. Убираю фотографию себе в блокнот, достаю чёрные джинсы из коробки, в другой нахожу папин кожаный бомбер. Подходит, в нём и уйду. Много сменной одежды мне ни к чему, всё равно не утащу на плечах все те годы, прожитые здесь — в родном, как мне казалось, доме. Рюкзак собран, плана нет. Впереди неизвестность, удача мне не сопутствует по жизни, так что на неё надежды нет. Как-нибудь выкручусь.       Была б только причина жить.       Перед уходом захожу в комнату, где стоит алтарь отца. Сажусь на колени, поджигаю свечу, поправляю его любимую подвеску со стрекозой. Удивительный человек он был. Говорят, что пока люди живут в нашей памяти — они не мертвы. Наверное, так легче пережить утрату. Соединяю ладони у лица, опускаю подбородок и молчу. Молчу долго, о многом. А затем шепчу:       — Я ещё вернусь, пап.       Побег из дома не худшее, что могло случится со мной. Хотя это и не побег. Мама выгнала меня на улицу. Рюкзак давит на плечи, хоть я и взяла всё самое необходимое. Одна идея пришла мне днём, когда я проснулась. Обдумала её ещё раз, пока мылась. Пришла пора исполнять. Пробираюсь я, значит, на задний двор моего горячо обожаемого соседа, кидаю ему пару камней в окно. Он выглядывает, показывает пальцем вниз, мол, сейчас впустит меня. Задняя дверь открывается, я губы смыкаю и вытягиваю в линию от неловкости. Мой сосед — человек премерзкий…       — Что случилось, Джун? — елейно и заботливо спрашивает он.       — Есть десять тысяч в долг? — я взгляд отвожу, рассматриваю семейные фотографии в коридоре и руки в задние карманы джинс убираю, мнусь и нервничаю.       — Есть, — он кивает, идёт на кухню — я за ним, протягивает мне стакан воды — я пью.       — Дашь? — заискиваю я.       — Дам, — его уголки губ поднимаются, — можешь не возвращать.       Я хмурюсь в недоверии и тихо ставлю стакан в раковину, его родителей вроде нет дома, но я всё равно стараюсь не шуметь.       — Ты знаешь, как отплатить, — он кладёт руку мне на талию и поглаживает.       Проглатываю возмущение и желание повысить голос. Этот урод мне секс за деньги предлагает?       — Я потом верну деньгами, — твёрдо говорю я, — могу с процентами.       — Нет, — он вздыхает и убирает руку, — тогда не дам.       Какой же он, сука… Нет у меня слов! Трахаться с кем-то за деньги?! Дать в зад за десять тысяч йен? Ну уж нет!       Протягиваю десять тысяч админу компьютерного клуба, забираю сдачу и шмыгаю носом. Я продала два аккаунта, основные не смогла — мне их ещё жалко, там вся моя жизнь. А кто говорил, что игры — бесполезное занятие для детей? Вот вам, я теперь сниму жильё (хотя бы номер в отеле) и куплю телефон. Обидно ещё, что я продала бы дороже, но из-за срочности скинула цену. Зато я не шлюха. Надеюсь, и не стану.       Вот и стою сейчас, жду, когда дождь кончится. В лучшем случае мне хватит денег на неделю, я и на меньшее выживала. Ещё беда в том, что уже поздняя ночь. Я искала в интернете отеле, но даже в самом ущербном заезд утром. Мотелей в пешей доступности нет. Я не плачу, не могу, хотя злость и печаль меня переполняют. Что делать? Есть один вариант. Крайний и последний.       Стучу в дверь, кутаюсь в отцовскую куртку и дрожу. Мне открывает классный руководитель — Исаяма-сенсей. Он потирает глаза после сна, видит меня, видимо, не верит сразу. Он холост, насколько я знаю. Развёлся, есть ребёнок, но тот живёт с бывшей женой. Надеюсь, за месяц его семейное положение не изменилось.       — Хаджимеру-чан? — удивляется он. — Ты чего здесь?       Да, кстати, моя фамилия Хаджимеру. Джун Хаджимеру — моё полное имя. Наверное, мне стоило представиться сразу или подписать дневник. Вдруг кто-то когда-нибудь найдёт его.       — Мне некуда идти, — признаюсь я и прикусываю дрожащую губу. Предательские слёзы, только бы не сейчас.       — Заходи, — он впускает меня в квартиру.       Я так устала, что с ног валюсь. Клянусь, я бы уснула на лавочке, если б не доброта Исаямы-сана. Он дал мне сухую одежду, полотенце и постелил на диване в гостиной. Сижу, греюсь, пишу. У него небольшая квартирка, но уютная. Я никогда прежде не заходила к нему в гости — не доводилось. Желудок скручивает от голода, так что ложусь спать.       Спокойной ночи, дневник.       Следующим утром я нашла работу.       Устроилась официанткой на полный день, заведение хорошее — я удивлена, что меня взяли. Пока живу у Исаямы-сана с его разрешения; добродушный он, кинул круг утопающему. Он ещё спрашивал, что случилось. Ну, я и рассказала, что меня похитили, а потом из дома выгнали. Не знаю, как жить теперь. Вернее… получу первую зарплату, сниму квартиру и буду ждать следующего года, чтобы сдать экзамены. А что остаётся? Чувствую ли я себя преданной, потому что мама даже не ждала моего возвращения? Нет, что вы… Пф.

(На странице разводы.)

      У меня ничего интересного не происходит. В полицию я не пошла. А толку? Поимка Томуры не вернёт мне любящий дом. Как быть? Без понятия. Чувствую пустоту и больше ничего. На работе натягиваю улыбку, обслуживаю посетителей и пытаюсь подружиться с коллегами. Скучная и почти нормальная жизнь. Об этом я мечтала?       Да чёрт его знает.       Работаю по четырнадцать часов, каждый раз не чувствую ног, когда возвращаюсь в дом, увы, временный. Диву даюсь, откуда у меня силы не огрызаться и вежливо общаться с клиентами. Мне всё равно. В этом зачастую и кроется весь успех. А толку тратить нервы в ответ на чужие психи? Справедливости ради замечу, что посетители — люди адекватные. К моему и их счастью, ведь меня довести до ручки может любая сказанная невовремя фраза (пока что их не было).       Вам, наверное, интересно, как я так быстро устроилась. Чуда здесь никакого нет, я раньше подрабатывала в похожем заведении, когда на компьютер себе копила. Где я только не водилась, чтобы деньги были, так что послужной список у меня добротный. Работодатели меня отчего-то любили всегда, мол, тихая и спокойная, значит, бед не натворю. Отвественная, исполнительная и всё в том же духе. Работа — это не то место, где стоит показывать зубы. Особенно, если работаешь обслуживающим персоналом. Это я быстро усвоила, поэтому проблем у меня нет.       Ну, как сказать, нет. Вечерами прихожу, хромаю до ванной, там кое-как моюсь, а затем ложусь спать, пока Исаяма-сенсей проверяет домашние задания. Да, кстати, учебный год уже начался. У него новый класс, первокурсники. Так странно. Для нас классный руководитель один, а у него куча студентов, каждые три года новые.       Ем я мало сейчас. Не поймите меня неправильно, я в целом не жалуюсь. Хоть и на ногах стоять не могу. Зато мыслей никаких нет, так устаю, что на думы сил не остаётся. Уже представляю, как съеду в съёмную квартиру, буду жить одна-одинёшенька и… решу окончательно, куда буду поступать, подготовлюсь, а потом заживу. Заживу!       Кстати. Помните, Шигараки говорил про план против Всемогущего? Недавно пришла с работы, так чуть ли не до утра листала и пересматривала новости. Лига Злодеев напала на UA, студенты-первокурсники попали в опасность, но все остались живы. Камни летят в директора академии — мог бы и лучше позаботиться о сохранности детей. Выдыхаю, раз те целы. В какой-то степени даже ликую, что у Шигараки ничего не вышло. Не у одной меня чёрная полоса в жизни. Наверное, он сейчас чертовски зол. Расстроен, может быть. Хорошо, что я под горячую руку не попала, думаю, мне бы досталось.       А если его ранили?       Какое мне дело?!       Его залечит тот доктор, так что переживать не о чем. Чтоб Шигараки умер? Ой, не смешите меня.       Сегодня легла спать вместе с Исаямой-саном. Мне стало грустно и одиноко, поэтому… да, я нашла мужское плечо, чтобы поплакаться. Он меня по спине гладил, утешал, а я… засмотрелась в его зелёные глаза и поддалась вперёд. Не такой уж он и старый для меня, если подумать. Почти в отцы годится, но разве не плевать? Губы у него мягкие и тёплые, а руки ласковые. Совсем не так, как с Томурой. Лучше или хуже? Иначе. Мне любви не хватает, а что движет сенсеем я не знаю. В конце концов он больше не мой учитель, а я не его ученица. Я школу, можно сказать, закончила. Всё! Я взрослый человек, который сам в ответе за свои поступки. Даже если это поцелуи с мужчиной, что старше меня почти на двадцать лет. Так бывает. Я ведь не любовница и не рушу чужие семьи.       — Ты уволена, Хаджимеру! — орёт главный повар, он же мой начальник. — Вон из моего заведения! — его лицо краснеет от крика и жара комфорок, капля пота стекает с виска, ноздри раздуваются от гнева.       — Он сам виноват! — пытаюсь я оправдаться. — Мне нужно было терпеть, что он ко мне под юбку лезет?!       — Да! — босс (или уже мой бывший босс) машет полотенцем, стискивая его в большом кулаке. — Он же не насиловал тебя!       — А когда будет насиловать, то скажете: «Он же не убивал тебя»?! — срываюсь, и вся кухня содрогается от наших криков.       Я никогда не любила свою честность. Почему-то я уверяла себя, что раз я отношусь к людям с человечностью и пониманием, то мне должны отвечать тем же. Я не умею врать. Не вру и здесь, в своих откровениях. Люди лгут — открытие, не правда ли? И честность не ценят. Притворяться и надевать маску — не моё всё-таки. Однако все так живут, и я должна. Не могу. Вот и поплатилась. Наверное, со мной не всё в порядке. Я сорвалась из-за мелочи, теперь иду к Исаяме-сану. Я снова проебалась. Мне так неудобно перед ним. Если подумать, то разве я и впрямь не могла потерпеть и проглотить? Ну, потрогали бы меня, я бы не сломалась.       Ломаться там уже нечему.       Мне так казалось до этого самого момента.       Возле дома машины полицейских, квартира огорожена жёлтыми лентами. Как в тумане я бегу туда; ступенька, вторая, пролёт, вперёд. Заглядываю через плечи служителей закона, лужа крови растекается по полу, вспышки фотоаппаратов подсвечивают бледную руку на ковре. Исаяма-сенсей мёртв. Убит? В собственной квартире. Сквозь пелену слышу, что меня спрашивают о чём-то, но я не отвечаю, тогда меня прогоняют. Едкая тошнота подкатываю к горлу, на языке привкус желчи. Дохожу до кустов, извергаю содержимое желудка. Меня рвёт, всё тело сводит судорогой, ломит.       Прошу, Всевышний, дай мне причину жить дальше. Или закончи эту пытку. Умоляю.       Мне нужно найти Томуру.       Я вытираю губы ладонью, плетусь куда-то, в ушах звенит, слёзы сами льются, крик застревает где-то внутри. Я не могу. Сажусь на поребрик, закуриваю, вкус табака перемешивается со вкусом рвоты. Меня трясёт, перед глазами кровь и свет мигалок, в ушах белый шум.       Я хочу, чтобы этот мир перестал существовать вместе со мной. Мрак внутри меня, он бежит по венам вместо крови, я не могу его выплакать, выблевать, выкричать. Он сжирает меня, каждую клеточку моей души безжалостно забирает, оставляя целое ничего.       Мне не показалось, что я увидела голубые волосы. Не помню, где я. Далеко я ушла или нет? Он меня преследовал, наблюдал, ждал? Сворачивает с улицы, знает, что я пойду за ним.       — Томура! — кричу я на весь переулок, а голос эхом отражается от каменных стен, за моей спиной проезжают машины, их фары подсвечивают проход. — Что ты, блять, сделал?!       — Джун? — он плавно оборачивается. — О чём ты?       Сколько мы не виделись? Кажется, недели две. Его вид мне омерзителен, я ненавижу его всей душой. Подлетаю к нему, наотмашь бью ладонью. Глухо. Рука слетает с его лица и падает на землю.       — Так ты правда злишься на меня? — спрашивает Томура, его пальцы подрагивают от накатывающего гнева, тон его граничит с насмешкой. — Прости-прости, — улыбается он, медленно наклоняется и поднимает руку.       — Что с тобой не так? — спрашиваю в отчаянии, меня трясёт, я не контролирую себя.       — Выходит, не зря я его убил, — ровно выдаёт Томура. — Ты так волнуешься за него.       — Ты… ты будешь убивать всех мужчин, с которыми я контактирую? — я смотрю ему прямо в глаза, а он поразительно спокоен.       — Да.       — Тогда про себя не забудь! — выкрикиваю и запускаю пальцы в волосы, сжимаю и чуть ли не выдираю. — Конченный… сука!       — Я дал тебе уйти, как ты и хотела, — Томура не повышает голос, будто наслаждается моей истерикой. — В чём опять проблема?       — Зачем дал мне уйти, если отпустить не можешь?       Томура с меня глаз не сводит, в тени его лицо кажется мне ещё страшнее, чем раньше. Всё те же сухие губы, уголки губ дрожат в попытке подняться… или он недоволен? Я не знаю, но ему не так уж весело.       — Потому что ты принадлежишь мне, — звучит мой приговор. — Не высовывайся, Джун, — угрожает Томура, — и будешь жить.       — Урод! — ору ему вслед, когда он равнодушно отворачивается и уходит прочь. — Больной! — я пинаю какую-то мусорку, отчего грохот вместе с коробками и бумажками разлетается по переулку. — Ты мёртв для меня, ты слышишь?! — я срываю голос, но не иду за ним. — Шизик! — хрипло кричу я.       Прошу, кремируйте меня. Не надо урны, не надо похорон. Сожгите до тла моё бренное тело, я больше не вынесу.       Знаете, что я делаю, когда не вывожу происходящее? Забываюсь в играх. Сбегаю от проблем и надеюсь, что всё решится как-нибудь само, без моего участия. Мне выплатили аванс перед увольнением, так что иду ночевать в компьютерный клуб.       Так, пишу отчёт после десяти часов игры во втором компьютерном клубе. Я не спала сутки. Хочу выговориться: какой-то уёбок кричал на меня всю последнюю катку, до слёз довёл. Решила отвлечься, блять, конечно. Срываю наушники с головы, чуть не швыряю их в монитор, но вовремя вспоминаю — это не моя техника. У меня больше ничего «своего» нет.       Взгляд падает на дату внизу экрана. Сегодня двадцатое апреля.       Я забыла, что у меня день рождения.       Классный подарок мне Томура сделал. Встречу — убью. Клянусь, сука, я убью Шигараки Томуру, чего бы мне это ни стоило. Но перед этим заставлю его страдать за всё, сделаю так, чтобы он в муках просил у меня прощения. Ладно я. Как будет сын Исаямы-сенсея совсем без отца? Убью Шигараки, а он пускай займёт в аду мне место у окна. Будем вдвоём варится в котлах друг напротив друга. Убью и назло ему ещё поживу одна, в безмятежном спокойствии, где порхают бабочки и цветочки благоухают. На Окинаву уеду. Да, точно. Поселюсь там в каком-нибудь старом домике, познакомлюсь с мужчиной смешанных кровей, поживу немного для себя, для удовольствия. А потом убьюсь.       — Эй, — зовёт меня кто-то, а я понимаю, что уже несколько минут взглядом сверлю лобби игры. — На какой позиции играешь?       Какой-то парень с банданой на лбу стоит у моего стола.       — На любой, — отвечаю.       — Нам в команде мидера не хватает, — он указывает большим пальцем себе за плечо, а у противоположной стены сидят трое ребят, играют. — Наш слился. Сможешь? Турнир уже завтра.       — Ну… я… — теряюсь.       — Призовой фонд поделим между всеми, — зазывает, широко улыбаясь. Освещает мой крохотный мрачный мирок.       — Призовой?       А вот это уже интересно. Парень мне на плакат кивает, цифра там внушительная нарисована. Если займём первое место, то я смогу без бед пожить месяц на Окинаве.       — По рукам, — оживляюсь, усмехаясь, и хлопаю его по ладони.       — Скажи ник.       — Seyna4313.       — Сейна?! — он удивляется. — Это правда ты? — смотрит на экран, находит подтверждение моим словам. — Я видел тебя в рейтинге. Парни, нам крупно повезло! — радуется он, оборачиваясь.       Да, это моё игровое имя, читатель. Теперь-то вы точно всё обо мне знаете.       — Есть где помыться и переночевать? — напрямую спрашиваю.       — А, да, — он глупо хлопает глазами, — можешь у меня.       Если вы думаете, что я попыталась с ним поцеловаться или переспать, то ошибаетесь. У меня сил хватило посидеть под душем, втупую глядя в зеркало. Потом я свалилась на диван и закуталась в плед. Этот парень (чёрт знает, как его зовут, я уже забыла) предложил ужин, но я отказалась. Квартирка у него маленькая, но снимает сам, живёт за счёт турниров и продажи аккаунтов, так что претензий у меня к нему никаких. Тем более мне тут помогают. Я не в том положении, чтобы воротить нос при виде чужой жилплощади. Даже если на полу валяется мёртвый таракан. С кем не бывает? Я вот тоже таракан, пока живой, правда.       — Прикинь, у меня день рождения сегодня, — роняю я, глядя в одну точку.       — Что ж ты сразу не сказала?! — он выглядывает с кухни.       Пожимаю плечами.       — Завтра отпразднуем вместе с победой, — он вновь лучезарно улыбается мне.       — Уверен, что мы победим? — тихо спрашиваю я.       — Конечно, — он меня крепко по плечу хлопает. — Ты же с нами теперь.       Я тускло хмыкаю и качаю головой. Светлый парнишка, до чего солнечный. Встретился бы он мне на годик раньше, думаю, мы бы через пару лет женились и стали семьёй. Ах, мечты-мечты. Но спали мы раздельно, да и кроме тупой ненависти во мне ничего не осталось.       Всё следующее утро мы тренировались в том же клубе (там и будет турнир, ума не приложу, как я могла пропустить это событие). К счастью, сыграться с парнями оказалось не так сложно. Они знают, что делают, а это половина успеха. Я хоть и на центровой позиции, но не капитан и на эту роль не вызывалась. Мне плевать, кто лидер. Сделаю, как скажут, если решу, что это окажется полезнее, чем мои собственные доводы. От меня и не требуют полного послушания, всё же высокий рейтинг вызывает доверие, так что руки у меня по большей части развязаны. Главное, чтобы Шигараки этих парней тоже не убил. Впрочем. Не позволю. Выиграю деньги, найду его, убью и улечу на Окинаву. Похер на это высшее образование, мне оно уже не нужно. Я за эти пару месяцев такого повидала, что преподаватели меня жизни научить не смогут.       Они мне скажут: «Я прошёл долгий путь, проработал в такой-то компании, а сейчас пришёл сюда, чтобы сделать из вас людей».       А я им: «А вы жили сорок дней к ряду с ёбаным психопатом, который может убить кого угодно? Нет? Вот и не пиздите».       Не стать мне нормальным членом общества, я уже смирилась. Смерть отца подготовила мне гроб, а Шигараки забил последний гвоздь в крышку. Всё, копайте яму или разжигайте печь.       И держите за меня кулачки, потому что я первый раз участвую в турнире. Пора показать, чего я стою. Скилл не пропьёшь. Вместо бинта ношу на запястье игровой рукав, чтобы лучше скользить рукой по коврику. Хоть могу стильно и в тему шрам прикрыть. Не хочу я объясняться, откуда он, — врать придётся. А я за последние пару недель так много всем напиздела, что уже сама запуталась в своих сказках. Нелегко притворяться, что у тебя всё в порядке. Вы, наверное, думаете, почему я почти никому не говорю, какая беда в моей жизни приключилось. Ответ прост — всем плевать. Абсолютно всем, каждому в мире и даже тебе, читатель, плевать. Исаяма-сан меня пожалел. Вы видите к чему это привело. Если у вас такая же добрая душа, то, пожалуйста, найдите кого-то другого, чтобы сочувствовать, раз эмпатия вам вдохнуть не даёт. Я не нуждаюсь.       Да, я теперь бездомная собачка. Что ж поделаешь.       Тяв-тяв.       Не хочу вспоминать, что дома у меня нет. Сразу слёзы на глаза наворачиваются. Тем более на носу важный матч, считанные минуты до начала. Ладони потеют, кровь от лица отливает. Ничего, как-нибудь справлюсь. Противники, кстати, выглядят внушительнее, чем мои сокомандники.       — Тёлка в команде? — спрашивает кто-то из них. — Это будет легко.       — Сколько абортов ты пережил, раз так выёбываешься? — усмехаюсь, глядя в экран.       — О, у нас тут trash talk пошёл? — смеётся мой капитан.       — А куда без него, — я разворачиваюсь на стуле и оцениваю противников взглядом. — Чё ещё скажешь?       Он наклоняется ко мне так, что его одеколон ударяет мне в нос. Его голос опускается до шёпота.       — Смотри, как бы тебе не пришлось плакаться мамочке, когда мы тебя впятером выебем.       — Это ваша тактика? — хмыкаю. — Что толку держать фокус на мне, если вам ебало снесут, идиота кусок?       — Ты на миде? — он облизывает губы, отстраняясь.       — Ещё бы, — самоуверенно развожу руками.       — Я буду душить тебя, — уверяет.       — О, попробуй, — закатываю глаза и отворачиваюсь к монитору.       Парень не соврал, всю первую стадию игры пытался меня убить, но я после стримспайпа Шигараки ничего не боюсь. Им придётся попотеть, чтобы выиграть. Знаете, не хочу хвастаться, но я настолько хороша, что однажды в паре с незнакомой девчонкой разнесла фуловую команду противников. Они, впятером, как дети, пытались нас остановить, а мы только и делали, что убивали их. Затягивать не стали, главную башню им сразу снесли. Так уж вышло, что в начале той катки трое ребят из нашей команды ливнули, а мы не хотели порядочность терять. Вот вам пример того, что безвыходных ситуаций не бывает. Решают умения и навыки, а их за деньги не купишь. Если подумать, то я из всякого дерьма выбираться умею. Чем не вторая причуда? Та, что у меня, не особо-то спасает мой зад от проблем.       Башня рушится. Я снимаю наушники, прикусываю губу, слышу радостный гул победы. Встаю из-за стола, смотрю на моего заклятого врага, что не давал мне покоя ещё до начала игры. Усмехаюсь и показываю ему два средних пальца.       — Выкуси, сука, — говорю одними губами, пока на меня с объятиями накидываются сокомандники.       Я не верю. Радость от победы какая-то дымная и нереальная, ноги ватные, а улыбка ненастоящая. Я правда выиграла? Со мной поделятся выигрышем? Не знаю. Я заплакала, когда ребята меня окружили и стиснули в круге. Плачу от счастья? Со мной впервые за долгое время случилось что-то хорошее. Где-то должен быть подвох.       Но его нет.       Мы едем в клуб на афтепати, на мой счёт приходит кругленькая сумма. Не такая уж большая, но явно внушительнее того, за сколько я продала аккаунты. Мне будет, где ночевать сегодня. Я напьюсь.       Я хочу ощутить невменоз, эмоциональный анабиоз и полное поражение нервной системы.       Начинаю с коктейлей, но опьянения не чувствую, продолжаю шотами — один за другим. Теряю счёт, а меня всё поздравляют то с победой, то с прошедшим днём рождения. Опрокидываю горящую рюмку, алкоголь растекается по горлу к груди. Меня ведут танцевать. Не помню лиц, не помню голосов. Мысли клубятся дымом над пьяной толпой, под потолком витают, на мгновение я засматриваюсь на мерцающие огни там, в недосягаемой высоте. Затем поднимаю руки и ухожу в пляс. Рядом со мной качают бёдрами, в воздухе духота, куртку отца снимать не хочу, боюсь потерять. Танцую, потому что деваться некуда. Ловлю на себе пару взглядов, но отвечаю измученными глазами. Я видела себя в зеркале. Будто постарела на пару лет за апрель. Проклятый, сука, апрель. Мне восемнадцать. Я дожила и получила эту ачивку.       Сегодня похороны Исаямы-сана.       Я не пошла, не решилась. Чувство вины сдавливает мне внутренние органы, хватает за горло и душит. Пытаюсь протолкнуть эту пробку выпивкой. Пью-пью-пью. Кажется, алкоголь меня не берёт. Мне говорят притормозить, но я отмахиваюсь, глотаю снова жгучую смесь, плетусь, шатаясь, на танцпол. Хоть бы Томура никого не убил из-за меня.       Кажется, я видела голубые волосы.       Последним помню, как выходила покурить на улицу, а там началась какая-то потасовка, которая переросла в драку. Вроде какая-то девушка материла парня, дала ему пощёчину, а он едва не ответил ей рукоприкладством. Я стояла, куталась в курточку, дрожащей рукой держала сигарету, а у меня на глазах толпа разнимала влюблённую парочку — те чуть глаза друг другу не выкололили. Я тогда ещё усмехнулась, мол, на нас с Томурой похоже. Я б его с такой охотой придушила.       А затем щелчок. И затмение.       Проснулась я в мотеле от тошноты. Стоявший у кровати таз любезно услужил мне. Кое-как пришла в себя, на кресле валялась моя куртка с рюкзаком, на тумбе лежал телефон с запиской. Кажется, мой капитан помог мне добраться до мотеля и снял номер за свой счёт. Я и пила за счёт парней — меня отчего-то все угощали. Наверное, я им призналась, что судьба у меня тяжёлая, дома нет, какой-то придурок убил моего классного руководителя. Клянусь, не помню ни-че-го. Надо бы хоть поблагодарить их при следующей встрече, если судьба нас сведёт снова.       Не хочу расписывать мои дни в бегах, вы уж простите. Мне дерьмово. Это всё, что вам надо знать.       Деньги не особо трачу: купила сменную одежду и всякого по нужде. Живу в дешёвом мотеле ночь через ночь, немного подрабатываю — за деньги поднимаю чужие аккаунты в рейтинге. По вечерам ищу тот бар, где мы праздновали день рождения Шигараки. У меня есть список адресов на отдельном листочке, вычеркнула уже пять. Кто ж знал, что в Йокогаме так много баров. Сегодня как раз сижу в одном из них. На диванчике рядом покоится рюкзак со всеми вещами — в планах переждать ночь здесь, а завтра зайти в прачечную и уже вечером найти новое место обитания.       Алкоголь мне не продают, так что я обычно беру закуски и прошу пепельницу, но не в этот раз. Сижу, ем, просматриваю в телефоне форумы, где злодеи сетуют на героев и тяжёлую жизнь. Ах, как я их понимаю.       Какой-то урод заходит в бар. В прямом смысле урод — у него на пол лица шрам, под глазами тоже. Кожа сцеплена скобами, видимо, чтобы не разошлась по швам на голом черепе. Я вздыхаю, продолжаю писать в блокнот. Краем глаза замечаю голубую вспышку. Огонь. Этот ублюдок собрался бар сжечь?! Когда я просила кремировать меня, это не значит, что я реально этого хотела! В тот момент, может быть, да, но сейчас-то не надо!       Блять. Блять. БЛЯТЬ!       О, великий Создатель, ты же сукин сын, почему исполняешь мои желания, когда я их, блять, уже не хочу?! Почему ты мне подкидываешь очередной…