15.

      На встрече с Гираном нас с Даби ждал сюрприз — девчонка в сэйфуку и с двумя пучками. Она нам улыбается, на её щеках играет румянец. Маньячка. Сто процентов. Я уже по лицу определяю, к какому классу относится злодей. Все они тут угнетённые и борются за свободу и справедливость. Мне же глубоко плевать, у меня одна цель — убить Шигараки. Личные счёты, а не возвышенные мечты, что я остановлю величайшее зло. Побоку мне на эти геройско-злодейские распри. Человечество будет счастливо тогда, когда перебьёт друг друга и разных взглядов попросту не останется.       — Тога Химико, — представляется она.       И мы вчетвером направляемся в тот бар, который я не могла отыскать сама. Молчание между нами неловкое: Даби слегка ловит испанский стыд с веселья Тоги, Гиран курит, а меня бросает от радости в тревогу и обратно. Как же Шигараки будет счастлив меня видеть. Прошёл месяц с тех пор, как он меня отпустил. Знаете, когда бросаете бумеранг, будьте осторожны — вдруг он вернётся вам прямиком в лицо. Пришла пора играть по-крупному. Иду ва-банк, ставлю на кон свою жизнь, припрятав в рукаве козырь. Да, я шулер, но, напомню, игра без правил.       Встречают нас радушным приёмом — Шигараки сразу хочет убить новоприбывших, а меня за их спинами не замечает. Пожалуй, кого я и впрямь рада видеть, так это Курогири. Он весь бардак в своём баре на корню пресекает, а я стою, как вкопанная, и не знаю, что со мной. Сквозь руку отца Шигараки одним глазом глядит на меня, когда Даби и Тога представляют себя перед их новым лидером.       — А ты тут что забыла? — начинает с наезда.       — По твою душу пришла, — отвечаю. — Скучал? — расплываюсь с усмешке.       Шигараки не в восторге. Даби пронзительным взглядом стреляет, видимо, всё понимает сразу, а Тога значения не придаёт нашим с Шигараки добрачным заигрываниям.       — Идём, — командует Шигараки, а Курогири поднимает нам стойку, пропуская в недры бара. — Есть разговор.       — Ещё какой, — поддерживаю.       Наедине весь мой запал меркнет, та же комната, где мы спали после его дня рождения. Судя по всему, он теперь живёт здесь, потому что телевизор, приставка и компьютер переехали сюда. Я тут ненужный мусор? О, не дождётесь. Шигараки снимает руку с лица, молчит, давая мне право первого слова. Я кулаки сжимаю, впиваясь ногтями в ладони.       — Ты мне всю жизнь заруинил, — цежу я.       — Это было просто, — говорит он без толики сожаления и вины. — Так зачем пришла?       — Мне… — запинаюсь, опускаю голову. Нижняя губа дрожит, слёзы обжигают глаза. — Мне некуда пойти, — жалко признаюсь я. — Можно остаться? — прошу, нет, умоляю. — Я не справлюсь одна.       Слова невольно льются из меня, горечь слезами стекает по щекам. Его лицо — единственное, что для меня осталось знакомым и почти близким. Целый месяц я жила у него, то было словно в другой жизни, пока мы не встретились вновь. Меня трясёт, ноги не держат, но я стою, роняю горячие капли на деревянный пол. Кап-кап. Всхлипы разносятся по комнате, отражаясь от стен. Мучительная тишина, в которой меня томит Шигараки, делает момент ещё более унизительным. Неожиданно руки ложатся на плечи, обнимая. Я обвиваю его торс, хватаюсь за кофту на спине, собирая ткань в кулаках. Почему он, блять, меня жалеет? Потому что думает, что иначе меня не успокоить? Его же должны раздражать все мои слёзы и истерики. Так почему?..       — Спаси меня, — шепчу я отчаянно.       — Оставайся.       У меня всё внутри падает и вновь поднимается. Собачка прибежала обратно к хозяйской ноге и скулит, просит внимания и защиты. У злодея просит спасения. И злодей по её волосам проводит рукой, гладит, запускает пальцы, но вдруг говорит:       — У тебя все волосы спутались.       — Расчешешь меня?       Шигараки вроде хмыкает, вроде вздыхает.       Чтобы то ни значило, я сажусь на край кровати, спиной к нему. Слышу, как со стола летят бумажки, стаканчики, ящики то открываются, то закрываются. Гребень ищет, который я у него когда-то выпросила. Позади проминается матрас, покачиваясь. Холодные пальцы заправляют мне пряди за ухо, другая рука ведёт гребнем вниз, расчёсывая мне волосы. Шигараки не пытается распутать колтуны бережно, но я не пищу от боли, терплю и смотрю в одну точку. Моя жизнь полнейший абсурд. Тот, кто её сломал, сейчас ухаживает за мной, как за неумелым ребёнком. И мне нравится. Впитываю эту каплю заботы, будто путник в знойной пустыне ловит языком каплю воды из фляги, умирая от жажды.       Прикрываю глаза на мгновение, когда Шигараки с удивительной осторожностью поправляет мне волосы. Откидываюсь назад, прижимаясь спиной к его груди. Я не скучала, не мечтала, не просила. Но его руки по-свойски обхватывают меня, голые ладони свисают лениво. Не касается, потому что без перчаток, а я всё ещё боюсь, хоть и с ним чувствую себя безопаснее, чем без него. Меня приручили, был кнут и пряник, но меня воспитали и подмяли под себя. Против ли я? Буду, однозначно, буду против завтра или, быть может, уже сегодня ночью. А пока…       — Где спать будешь? — спрашивает.       — У меня есть выбор? — горько усмехаюсь.       — Никакого.       Я ложусь раньше всех, разговоры Лиги меня не волнуют, Даби и вовсе куда-то ушёл, оставив Тогу забалтывать Курогири с Шигараки. Ревную? Нет. Спать хочется. Снимаю папину куртку, вешаю на спинку кресла. Стряхиваю ботинки, разминаю ноги после стольких дней, когда я пешком обходила весь город. Стягиваю джинсы, футболку, бросаю их куда-то на пол и забираюсь в прохладную постель, притягиваю ноги к груди и поскорее засыпаю на уже привычной половине кровати.       Просыпаюсь одна в той же позе, в которой уснула, вытягиваю руку, чтобы проверить спит ли Шигараки, но его половина холодная. Открываю глаза — его нет. По памяти плетусь в уборную, умываюсь, привожу себя в порядок и только потом поднимаюсь в бар, где Шигараки сидит с рукой на лице, с самого утра бокал виски стоит на газете, оставляя круглый след на серой бумаге.       — Доброе утро, Джун, — говорит Курогири, стирая пыль с бутылок на полках, — с возвращением.       — А, да, привет, — я киваю, выхожу и сажусь за барную стойку. — Сигареты с зажигалкой найдутся?       — Найдутся, — уголки глаз Курогири вытягиваются ещё больше, словно он улыбается.       Мне достают пачку, сверху кладут чёрную зажигалку, но курить я не хочу, просто снимаю обёртку, открываю, и запах табака поднимается в воздух. Новая пачка, новый день, новый период в жизни.       — Ты спал? — спрашиваю у Шигараки.       — Спал, — отвечает бесцветно, — просто не с тобой.       — Ясно.       Я будто с тяжёлого похмелья, всё осознаю, но мозги — каша, тяжело выловить хоть одну мысль. Разваливаюсь на стойке, смотрю телевизор, наполовину закрытый плечом Шигараки. Сегодня не новости, а интервью с героем, что рассказывает о тяжёлом становлении тем, кем он является сейчас. Я читала столько историй злодеев, каждая биография как на подбор, будто антиутопичный сюжет какой-то книги. А стали бы они злодеями, будь у них шанс вернуться к нормальной жизни? Стала бы я такой, если бы родная семья меня приняла, а учитель не умер? Всё могло быть иначе, но толку думать об этом? Наверное, у меня появился единственный вопрос к обществу. Почему они всегда борются с последствиями, а не причиной?       — Почему не куришь? — вдруг спрашивает Шигараки.       — А надо? — я вяло достаю сигарету из пачки, чиркаю зажигалкой, а Курогири ставит мне пепельницу.       Тёплый дым сигареты мне греет пальцы, шматок серого пепла падает на мутное и чёрное стекло. Катаю мерзкую слюну на языке, хочу сплюнуть, но некуда.       — Давно этот ебучий Парламент никто не курил при мне.       — Чёрт, Томура, — улыбаюсь, — да ты скучал по мне.       Лица его не вижу, да и он ко мне спиной сидит, так что не знаю, какие там у него эмоции. Моя ставка — раздражён. Курогири мне протягивает чашку с растворимым кофе, замечает, что я никак не могу проснуться. Я благодарю его кивком, делаю глоток, морщусь и разламываю ещё один пакетик с сахаром. Лениво поддерживаю разговоры ни о чём, как неожиданно Томура роняет:       — Я не планировал тебя похищать, — говорит он, — хотел убить на месте, но не смог.       Кофе встаёт поперёк горла, чуть не выплёвываю его обратно, кое-как глотаю и глазами хлопаю.       — Эм, — теряюсь. — Спасибо за признание в любви, но, чувак, ты всё ещё странный, — говорю, — и стрёмный.       — Я? — Томура подпирает голову кулаком, продолжая смотреть телевизор. — Ты простила мне то, что я убил твоего учителя, — напоминает он, а я губу прикусываю. — Хотя я его не убивал.       — А кому он нужен тогда? — не верю.       — Думаешь, мало кто людей убивает? — отвечает вопросом на вопрос. — Не повезло.       Сомневаюсь. Я же не глупая, чтобы парням так легко верить? Томура просто так следил за мной? Мы весь этот месяц с ним в кошки-мышки играли. Но кто из нас кошка? А кто мышка?       Пью кофе, пытаюсь рассуждать логически, чтобы поймать Томуру на лжи, а он встаёт, ищет что-то за барной стойкой, какой-то пакет выкидывает, а Курогири за ним подбирает.       — С прошедшим, — слышу.       Передо мной белая PSP с парочкой дисков известных когда-то игр. Это мне? Это правда мне? Я касаюсь приставки пальцами так аккуратно, будто могу что-то сломать или поцарапать, хоть и по краям есть парочка потёртостей. Она не новая, но их и не выпускают больше. Томура купил её для меня или это его, из детства? Ищу кнопку включения, но Томура большим пальцем сдвигает рычажок, экран загорается, звучит мелодия. Я пищу от детского восторга, в радости обнимаю Томуру за шею так, что чуть с ног его не валю. Он маленький шаг назад делает, удерживая равновесие, и громко вздыхает.       Разве может он убивать моего учителя, гнусно врать и при этом делать такие подарки?       — Спасибо, — шепчу я и отстраняюсь, поскорее берусь за новую игрушку, осматриваю её, пальцами стики наглаживаю.              Всё, я пропала. Томура помог мне вставить диск, дал наушники, чтобы его звук игры не бесил. Я завалилась на диванчик в общей комнате, закинула ноги на подлокотник и приготовилась убить пару-тройку часов, а может и весь день в цифровом мире, где я не Хаджимеру Джун, а беспощадный воин и бог. Держитесь, циклопы и минотавры, я вас всех перебью.       Придумала новое название блокноту: «Черновики моей жизни». Ещё одна мысль появилась — мы живём так, будто всегда есть следующая «чистовая» жизнь. Дарю вам ещё одно очевидное открытие, эта жизнь — наша единственная возможность стать значимым, весомым или хотя бы счастливым. Поэтому я прошла уже треть игры про воина-бога. Не умею растягивать удовольствие, зато как мне замечательно. Кто-то, например, смотрит сериалы с ненастоящим людьми про их ненастоящие проблемы, чтобы не думать о своих настоящих. Так и я. Пускаю слезу на душещипательных катсценах, а как вспоминаю о своих бедах — плакать не могу. Мои нервы вытрепаны, больше там трепать нечего.       — Ты до утра собираешься играть? — спрашивает Томура, сидя за компьютером.       Всё, что я сделала за день: поела пиццу, выпила безалкогольное пиво и переместилась с дивана на кровать.       — У меня отпуск, — говорю, вынимая наушник, — ты против? Или моего внимания не хватает? — лукаво улыбаюсь, махая ножкой.       — То есть до этого ты мне плакалась, потому что у тебя PSP не было?       — Ой, это другое, — отмахиваюсь. — Тогда у меня ещё была семья, как я думала, — вожу рукой в воздухе, объясняясь, — но, видишь, я здесь и теперь почти по собственной воле.       — Почти?       — У меня нет ни друзей, ни дома, — говорю, — как считаешь, будь у меня хоть один признак нормального человека, я бы припёрлась к тебе?              — И где спасибо?       — Издеваешься?       Слышу тихий смешок — слова излишни. Томура встаёт из-за стола, включает телевизор напротив кровати, следом приставку и берёт геймпад. Мы лежим, играем каждый в своё. Сбежать не хочу, потому что некуда. Глаза смыкаются после стольких часов перед экраном, ложусь спать, но отворачиваюсь от Томуры.       — Перчатки наденешь? — спрашиваю с намёком.       — Зачем?       — Не хочу умереть во сне.       Слышу, как он встаёт, шуршит чем-то в ящиках, а затем возвращается на кровать. Я его руку закидываю на себя и устраиваюсь удобнее, прижимаясь ягодицами к его паху. Как же я хожу по лезвию ножа, прав был Томура, жизни у меня не бесконечные, а я всё никак ум обрести не могу. Ёрзаю, будто проверяя, всё ещё ли мы в тех отношениях, когда мои выходки спокойно терпят. Чувствую жар его тела, он возбуждается. Рука Томуры на моей талии скользит к низу живота, его хриплый шёпот на грани с безумным ложится в сознание:       — Провоцируешь.       Я сжимаю губы и замираю.       Чёрная ночь, я перешагиваю рельс, попадаю ногой мимо шпал в чавкающую грязь. Оборачиваюсь, оглядываюсь, вокруг лес, бесконечные железнодорожные пути идут волнами, в конце тоннеля два огня — два жёлтых глаза первого вагона — горят устрашающе. Я щурюсь, не могу разобрать: приближаются они или отдаляются. Земля дрожит, рельсы вибрируют. На полной скорости поезд мчит на меня, я отхожу в последнюю секунду, вагоны проносятся, в один из них, открытый, прыгаю. Полупустой, деревянные ящики заколочены, на них размытые наклейки. Дёргаю дверь, перебираюсь в длинный и старый на вид вагон с людьми, где они, подобно призракам, сидят у окон. Оранжевый свет разливается от лампочек. Они мигают раз, мигают два. Поезд выезжает в день, где яркая листва блестит на солнце.       Я снова сплю, осознаю только сейчас, но изменить сон не могу. Лампы моргают, день вновь сменяется ночью, по стёклам окон бегут алые капли, по крыше барабанит дождь, сильный, будто град. Продвигаюсь между сидений, на меня не смотрят, ощущаю себя невидимым наблюдателем. Писатель — первое слово, что всплывает в мыслях. Будто я пишу о жизни этих попутчиков, кто-то из них читает газету, а кто-то ссорится. Чья-то идея проносится у меня в голове.       Мальчик и девочка бегут на станцию, большие синий и красный рюкзаки их перевешивают. Они бегут, я отстаю за ними.       — Ну вот, опять едет поезд, — говорит девочка, — он никогда не останавливается здесь.       Они приходят сюда каждый день и ждут возможности уехать — сбежать из городка. Кажется, в последнее время у них здесь появились друзья, компания, с которыми можно исследовать лес и раскрывать тайны местных легенды.       — И в этот раз не остановится, — сетует мальчик, сбавляя скорость.       Но я же вижу, что на рельсах стоит стоп для поездов. В этот раз они точно смогут уехать.       — Да, точно, смотри! — кричит девочка.       Поезд тормозит, два его вагончика готовы принять детей, но те встают у лестницы на станцию и никуда больше не спешат. Я запрыгиваю вместо них, наблюдаю, как два пятна — красный и синий — удаляются, сливаясь с горизонтом. Где-то слышала, что трактовать сны нужно самому. Что ты чувствуешь? Облегчение и потерю. Как долгая мечта, за которой гнался, оказалась не тем, что принесёт счастье.       В тот момент я проснулась от того, что меня затрясло от холода, притом моё тело было потным и горячим. Я накрылась одеялом, поняла, что Томура отвернулся, потому обняла его снова. Мне нужен его сон.       И я вновь попадаю в тот вагон, где на улице тёмная ночь, а по окнам стекает кровь. Стены будто в каменной пещере, на полу ковёр из травы, контролёр билетов — персонаж из какой-то игры — просит меня занять место, но я прохожу мимо, плыву дальше, вперёд. Меня снова мучает тревога, назойливое ощущение опасности не даёт покоя. Я иду долго, вагон сменяется другим похожим, одни и те же люди сидят, занимаются теми же делами. Открываю дверь туалета, но там два тела сношаются — тут же закрываю и ухожу обратно. Слышу неразборчивые крики, перед глазами мужчина превращается в пыль, его каменное лицо отпечатывается у меня в памяти. За ним появляется Томура. Его голубые волосы, его родинка и его злость. Он хочет убить кого-то ещё, но почему-то мне кажется, что не меня.       — Ты что творишь?! — я пытаюсь его остановить, толкаю к стене, но сама оказываюсь прижата к противоположной.       — Не лезь, — приказывает, его низкий голос вибрирует во мне. Рука на моём горле холодная до липких мурашек, меня пробивает озноб. — Иначе убью.       — Ты не можешь, — напоминаю я.       — Могу, — возражает он. — Я должен убить тебя.       Меня швыряют на пол, травинки впиваются в ладони и царапают, будто лезвия. Жарко, всё плавится, а рядом падает труп с изуродованным лицом, кожа на его черепе распадается на крупицы пыли. Красные кроссовки проходят мимо меня, Томура опускается на корточки и тянет голую руку ко мне.       Вдох. Я просыпаюсь. Меня потряхивает, бессвязный кошмар остаётся пеленой где-то в полусознательном и меркнет совсем, когда я бужу Томуру:       — Есть градусник?       — У тебя жар, — он сонно бурчит, отдаёт мне одеяло полностью и толкает, без слов прося отодвинуться.       — Ты как это понял? — я хмурюсь оттого, что голова раскалывается.       — Потому что ты вся горишь и потеешь, — нехотя отвечает Томура. — Спи, — хрипло командует.       — А лекарства есть?       — Утром.       Всю ночь меня мучали рандомно сгенерированные кошмары, один по щелчку сменялся другим, я вырывалась из сна и падала снова, то укрывалась одеялом, то убирала его. Вроде Томура принёс мне воды и таблетку в полдень, а потом куда-то ушёл. Кровать меня не отпускала, ума не приложу, где могла так простудиться. Под дождём нагуляла? Усталость и вялость сразу после пробуждения, вязкие мысли, которые думать не хочется. От экрана телефона или консоли в глазах резь, в горле першит даже после зелёного чая (как я по нему скучала). Курогири принёс мне куриный бульон, попросил поесть хоть что-то, иначе я ещё долго буду так валяться. Лучше мне не стало. Ей-богу, не хочу брать карандаш и обличать в слова весь тот сюрреализм, что посещает мою лихорадочную голову, не то читатель, случайно открывший эту страницу в отрыве от остальной истории, решит, что я положительно спятила. Признаться, ручку с трудом держу, пока тезисно записываю сны. Вот один из них: «школа, вертолёт, пришельцы, зомби из вируса, найденного в растениях». Уже не помню, что там происходило. Сам Томура мне почти не снится, если мы не спим вместе. Потому только по его присутствию во сне я могу понять, что наши подсознания сливаются. Если он действует не так, как я ожидаю, то это Шигараки Томура, а не его образ в моей голове.       Тот самый дом с деревом во дворе так хорошо запечатлелся в моей памяти, что я не отличаю эту часть сна Томуры от своей. Наяву и с открытыми глазами я ясно могу вспомнить оттенок травы, процент прозрачности занавески и каждую царапинку на двери. Прошёл месяц или больше, но я бы не забыла и через год или десяток. Навострив уши, я кралась по лестнице на второй этаж, стараясь не скрипеть дощечками. Пусто и безлюдно, дом безжизненен, но дышит сквозняками и ветром, напитанным солнцем. Чем для вас пахнет солнце? Для меня это тот неуловимый, но до ностальгии знакомый запах от одежды или постельного белья, что сохло на заднем дворе нашего дома. (Однажды зимой я постирала футболку, чтобы от неё не пахло табаком, и вывесила её со своего окна. На следующее утро я забрала причудливо сгорбившуюся пополам сосульку. Хорошо, что со временем люди учатся думать прежде, чем что-то делать.) Я иду по коридору, прислушиваюсь к шагам и звукам, отчего моё дыхание становится почти неуловимым. Шорох. Я захожу в комнату, вижу, что дверца шкафа закрыта не до конца. Улыбаюсь.       — А где же наш Тенко? — распеваю я и заглядываю под кровать. — Нашла! — я поднимаю край пледа, а затем мычу, будто расстроилась. — Нет, не здесь?       Улыбаюсь шире, когда слышу позади глухие смешки. Он пытается сдерживать веселье, но то просачивается, потихоньку наполняет шкаф. Я сажусь на колени, поправляю волосы, затем отодвигаю занавеску, делая вид, что не знаю, где Тенко.       — Куда же он мог спрятаться? — я поднимаюсь, начинаю перебирать книги на столе. — Такой большой мальчик не влез бы в шкатулку, верно? — я открываю небольшой тайничок — железную коробочку из-под конфет, там хранятся наклейки с героями, в частности со Всемогущим, сломанный брелок с грязью (скорее всего его выкопали где-то в песочнице), там же лежит чья-то заколочка с пластмассовой бабочкой. В детстве украл у девочки заколку, вырос — украл девушку. И почему я не удивлена?       — Бу! — кричит Тенко, вываливаясь из шкафа с чёрной простынью на плечах.       Я ахаю и резко оборачиваюсь, кладя ладонь на сердце.       — Негодник! — я играю потерпевшую. — Зачем пугаешь?       — Джун, трусиха! — он смеётся надо мной. — Трусиха!       — А ты здесь самый смелый, да? — я наклоняюсь к нему, заправляя прядь за ухо, чтобы она не лезла мне в глаза.       — Конечно, — Тенко гордо выпрямляет спину, — я бы спас тебя от любого злодея, но папа ненавидит героев, а значит, возненавидит меня.       — Но его же здесь нет? — я верчу головой по сторонам, а затем выпрямляюсь и забираю у него простынь. — Так как насчёт того, чтобы мне попасть в беду, а? — я подмигиваю ему.       — Иди-иди, — он начинает выталкивать меня за дверь, — позовёшь, когда объявится злодей.       Я перекидываю простынь через плечо, в коридоре подхватываю плюшевого медведя за ухо и спускаюсь в гостиную. Игрушку ставлю на диван, сама прячусь под постельным, пытаюсь запутаться в нём и себе под нос хихикаю. Кашляю, прочищаю горло и готовлюсь кричать:       — Спасите! На меня напали! Мне так стра-ашно!       Тотчас сверху раздаётся топот, и я не могу сдержать усмешку. С меня срывают простынь, Тенко роняет медвежонка:       — Не бойся, я уже здесь!       Я ловлю его в последний момент, когда он поскальзывается и летит, норовя ударится лбом о кофейный столик. Мы вместе валимся на пол, моя ладонь закрывает его голову от удара.       — Не ушибся? — я выпускаю его из объятий и поправляю ему чёлку, а он смущённо отмахивается от меня и хмурится, мол, уже достаточно взрослый, о нём не нужно заботиться.       — Ты дура, Джун! — выпаливает Тенко.       Я роняю смешок, а потом и вовсе хохочу, раскидываюсь на полу в позе звезды. Меня накрывают простынью, сверху падает мишка, чтобы меня заткнуть. Я выпутываюсь, Тенко пытается спрятать от меня улыбку. Очаровательный мальчишка, фанат Всемогущего. Он даёт себя обнять, хоть и ворчит, вздыхает, всячески показывая, что ему это не нравится. Тенко пахнет нежностью и детством. Не спешите записывать меня во взрослых тёть, озабоченных маленькими мальчиками. Нет. Я всего лишь нянька, которая развлекает ребёнка.       — Во что ещё поиграем? — Тенко отталкивает меня руками в перчатках, он весь растрёпанный и счастливый.       — Как насчёт отдыха? — я тяжело вздыхаю, кладя ладонь на живот.       — Уже устала? — он недовольно хмурится. — Джун, ты старуха.       — Я? — опешиваю. — Ты как смеешь такое говорить девушке? — я подскакиваю, а Тенко, смеясь, удирает от меня.       Просыпаюсь раньше Томуры, поворачиваюсь к нему, стараясь не разбудить. Большим пальцем поглаживаю его щёку, неровности кожи под глазом и шрам. Не знаю, что такого случилось, что столь милый ребёнок убил семью и стал тем, кто сейчас спит рядом со мной. Он проснётся, на его лицо ляжет раздражение, в красных глазах вновь зажжётся ненависть. Но сегодня моя простуда отступила, так что пора бы и пообщаться с людьми. Выхожу в бар, сажусь за стойку.       — Доброе утро, мой туманный друг, — говорю я, — кофе, будь любезен.       — Доброе утро, Джун, — здоровается Курогири, отворачиваясь к стеллажу. — Как спалось?       — Не спрашивай, — махаю рукой.       — Извини, у тебя на голове…       — Гнездо? — хмыкаю. — Да, я в курсе, — киваю, а он ставит мне кружку с кофе на стойку. — Спасибо. Какие планы у Лиги на сегодняшний день?       — Сегодня брокер должен привести новых членов, — отвечает Курогири.       — О, у нас пополнение? — сделав глоток кофе, оживляюсь.       — У нас? — Курогири смотрит на меня. — Томура принял тебя в Лигу?       — Не-а, — я отворачиваюсь к телевизору. — Я как бы с вами, но не с вами.       Преспокойно пью кофе, начиная этот день. Если подумать, хорошо я устроилась. Да, я тут на птичьих правах, неполноценный член ассоциации злодеев, всего лишь собачка их лидера, но зато я могу бесплатно жить, мыться и спать. Даже не надо строить из себя общественного вредителя, потому что я всё равно им ничем помочь не могу. Отправят меня выследить кого-нибудь — потом будут тратить время на то, чтобы вытащить непутёвую Джун из очередной задницы. Меня устраивает собственная беспомощность. Переключаю каналы, курю сигарету, делаю ставку для интереса, раз уж у меня появились свободные деньги. У Курогири причуда переносит что угодно, куда угодно, если он знает координаты, так что можно сэкономить на билетах. Вот и развлекаюсь, как могу. Обычный спорт мне не так уж интересен, но недавно прогремела новость, как американский бейсболист нашёл обход правил и с помощью причуды делает невероятные хоумраны, ставя рекорды. На его команду и поставила.       — Чёрт, да я гений по поднятию денег честными способами, — радуюсь, проверяя счёт в банке, а затем вспоминаю, что у меня в рюкзаке лежит «чёрная» наличка. Ну, а у кого греха за душой нет?       — На что собираешься потратить? — спрашивает Курогири.       — Без понятия, — я вздыхаю. — Пусть лежат на случай, если я опять окажусь на улице.       Дверь бара открывается, довольная Тога заходит с бумажным пакетом.       — Приветики, Курогири, Джун, — она здоровается и опирается на стойку, одну ножку приподнимает. — Как дела?       — Ты откуда? — я пытаюсь заглянуть к ней в пакет.       — Из магазина, — Тога расплывается в улыбке. — Кое-как убежала от полиции, что-то их много сегодня.       Я её провожаю взглядом. Да, кстати, она живёт здесь же, но в другой комнате. Даби до сих пор в отеле пропадает, какие-то старые дела решает. Вот они, дети улиц. Воры, отбросы и заблудшие души. Даби старше меня, но я не знаю, насколько именно. А следующий мужчина, который попадается мне на глаза, уже далеко не подросток с юношеской злобой и максимализмом. Чёрно-белая маска закрывает его лицо, он вешает жёлтый плащ на спинку стула и вежливо приветствует меня. Мистер Компресс, как он сам представился, настоящий вор со стажем.       — Прежде чем попрошайничать и побираться, лучше укради? — спрашиваю, поглаживая кромку бокала с виски — праздную лёгкий выигрыш в ставках.       — Обманывать и убегать — это всё, чем я богат, — говорит Компресс, судя по голосу, у него проскальзывает усмешка.       — О, надеюсь, это не относится к женщинам, — я одариваю его лукавым взглядом.       — На твоё счастье, я порядочный джентльмен и люблю прекрасных дам, — отвечает он.       — На моё? — я поднимаю бровь. — Оставьте флирт, ваш новый босс не оценит, — невольно одёргиваю рукав, чтобы скрыть шрам. Да, я перестала носить повязку, потому что почти всегда хожу в куртке.       — А вас двоих что-то связывает? — Компресс наклоняет голову вбок, кладя локоть на стойку.       — Без понятия, что именно, но да, — я вздыхаю. — Что ещё расскажете о своей жизни?       — Лучше ты скажи, что девушка делает в Лиге Злодеев.       — Не в ту дверь зашла.       Вечер коротаю на диване, играю в PSP, ни в чьи дела не лезу — не хочу даже знать, чем будет заниматься Лига в ближайшее время. Их цель разрушить общество героев, но так их продвигает Гиран, используя идеологию Пятна, чтобы привлечь новых людей. Томура вроде зуб точит только на Всемогущего. Исходя из его снов, я делаю вывод, что его любовь обратилась в сильную ненависть. Когда «хочу» упирается в «не могу». Это сложный узел из противоречивых чувств. Я хочу домой, к маме, но не могу. Возможно, Тенко хотел стать таким же, как Всемогущий, но не смог. «Не могу» — очень болезненная вещь. Если не помочь ребёнку справится с ней, то все эти образовавшиеся чувства, не найдя правильного выхода, обратятся в самую искреннюю и чистую ненависть. Только представьте, все эти «не могу» долго томятся в голове, варятся, бродят и кипят, отравляя сознание. Их нельзя выплеснуть, они заменяют все чувства, искажают реальность, делают озлобленным и жестоким. Неудовлетворение накапливается, перерастает в гнев. Если человек не получает что-то настолько желанное, то вполне вероятно его переполнит ненависть ко всему миру за то, что тот не дал ему этой возможности. Это лишь мои догадки, почему Томура стал таким. Но я не вижу полной картины того, что случилось. Из-за ссор и запретов не убивают родителей, верно же?       — Йо, — бросаю, когда в комнату кто-то заходит.       — Спиннер, — ко мне подходит парень, человекоподобный ящер.       — Джун, — киваю, садясь на диване.       — Ты… девушка? — он спрашивает и с подозрением оглядывает меня.       — Да-а, — тяну в недоумении. — А не похожа?       — Нет, просто тут со мной пришёл мужик, а оказалось, что он женщина, — Спиннер показывает большим пальцем за спину, за ним заходит высокий… человек. Большие губы, мышцы, щетина. Так и не скажешь, что это девушка.       — Магне, — человек представляется.       — Как ебучий Магнето? — бросаю, всё ещё обрабатывая информацию. Прокашливаюсь. — Извини. Ты реально женщина?       — Да, — отвечает.       — Круто, — я поднимаю брови, мол, ладно. — Приятно познакомиться.       Зажимаю сигарету зубами, играю в гонки, прокачиваю себе машину, перекрашиваю в белый, хотя Спиннер предлагает зелёный, а Магне красный. Спиннер смотрит, подбадривает и искренне расстраивается, когда меня обгоняют. Позже вечером приходит Даби, ещё одно новое лицо в маске — Твайс — берёт у него сигарету и они садятся к нам. Тога о чём-то щебечет с ними, я подслушиваю, пока Синнер играет на моей приставке, а Компресс отдыхает на другом конце дивана. Сверху в баре Томура общается с Гираном. Кажется, это наша пати на ближайшее время.       — Магне, а как работает твоя причуда? — интересуюсь. — Ты примагничиваешь людей? К себе? Друг к другу?       — Друг к другу, — она кивает и чуть наклоняется, упирая локоть в бедро. — Смотри.       Я хлопаю глазами, ожидая какого-то фокуса, но мы резко прижимаемся плечом к плечу со Спиннером. Вы когда-нибудь видели, чтобы ящерицы краснели от смущения? Я впервые. Магне улыбается, притяжение исчезает. Радуюсь, что в этот момент не зашёл Томура.       — У разного пола разная полярность? — спрашивает Даби.       — Ты прав, — отвечает Магне.       — Обалдеть! — восхищается Твайс. — Обалдеть, как бесполезно, — добавляет он.       — О, это получается, что в опасной ситуации надо думать, кого куда магнитить, — рассуждаю я, откинувшись на спинку дивана. Чешу подбородок с умными видом, ногой качаю. — Чёрт, да самая имбовая способность — огонь. Даже касаться никого не нужно, пали и сжигай, сколько хочешь.       — Ты меня сейчас тупым назвала? — Даби обращает взгляд ко мне.       — Чувак, просто говорю, что много ума не надо, чтобы пользоваться огнём, — я активно жестикулирую, показывая возмущение.       — Но герой номер один не Старатель, а Всемогущий, — напоминает Тога, что стоит, оперевшись на спинку кресла, рядом с Твайсом.       — Всемогущий — это вообще отдельная тема, — я махаю рукой.       — Пятно считает его чуть ли не единственным правильным героем, — вступает Спиннер.       — О-о, всё, — я хлопаю себя по бёдрам, встаю и поднимаю ладони, — я ухожу спать, пока из-за собственных взглядов я не стала изгоем среди, мать его, изгоев.       — Погоди, Джун, — Спиннер тормозит меня, отдаёт PSP, мы встречаемся с ним глазами. — Почему ты здесь, если тебе не откликается позиция Лиги?       Я чувствую, что собрала на себе внимание всех в этой комнате. Вот же чёрт, напряжённо получается. Я не хочу задевать чьи-то убеждения, мне так-то побоку на этот мир. Серьёзно, пусть всё горит адским пламенем. Ради чего я сама живу? Что есть такого ценного у меня, ради чего я бы встала с колен и начала бороться? Я всё потеряла. И это меня пугает. Я пытаюсь вспомнить, для чего я прожила столько лет. Будто лет пять назад подобные вопросы не посещали мою голову, и я не существовала, я — жила. Я пришла к Томуре с намерением убить его, но обманула саму себя. Возможно, я выдумываю какую-то невидимую связь между нами, чтобы заполнить пустоту в себе. Я не знаю. Мне стоит отомстить ему? Пожалуй. Но, когда я вижу Тенко, я не могу так жестоко поступить с ним. Раз уж людям нужна какая-то возвышенная цель существования, то вот моя — доберусь до истины Шигараки Томуры, а дальше решу, что мне делать. Не ради себя, не ради Томуры. Ради маленького Тенко, которому я ещё могу помочь.       — Как-нибудь в другой раз, ладно? — тихо спрашиваю, опуская голову.       — А, да, — Спиннер растерянно соглашается, — спокойной ночи.       — Добрых снов, — в один голос говорят Компресс и Тога.       — Вам тоже хорошего отдыха, — желаю напоследок и выхожу в коридор, сжимая приставку.       Я не заметила, что убегала от проблем в самой себе. Животным быть проще, единственная цель — размножение. Люди — поломанные животные, порой мне кажется, что наше сознание — ошибка эволюции. Серьёзно, почему я не могу просто трахаться, есть и спать? Зачем мне нужна какая-то причина для этого? На моей жизни можно ставить крест. Всё, Джун, отъебись от себя!       Но почему так болит?       — Спать идёшь? — звучит голос Томуры. — Рано ты.       Я поднимаю глаза и поджимаю губу. Он стоит у двери в свою комнату, снимает руку с лица. Вновь нечитаемая эмоция, похожая на спокойствие, но на его белой шее красные следы, затянутые тонкой корочкой. Хочу обняться, но вместо этого утыкаюсь носом ему куда-то возле ключицы, поглубже вдыхаю естественный запах его тела. Немного мускусный, пыльный и едва уловимый. Как-нибудь подарю ему одеколон.       Его губы по ощущениям те же, что раньше, будто за месяц многое могло измениться. Я сверху, целую его жадно, изголодавшись по чужому теплу. Я ненавижу себя за это. Неважно, что за тело рядом со мной, главное, что живое и отвечает взаимностью. Люди так мудрены и в то же время неразумны, они придумали фразу, что всё проходит. Да, может быть, проходит, но не бесследно. Ни умом ни сердцем не пойму и не приму то, как жажду телесной близости хоть с кем-то. Моё тело — храм? Так впущу в него грешников, чтобы те воспользовались мной исповедались. Томура небрежно убирает пальцы с моих волос, толкает меня на спину, нависает сверху, подминая меня под себя. Его язык оставляет мокрый след на моей шее, зубы смыкаются на мочке. Я тихо пищу от неожиданности, физическая боль меня отрезвляет, мне становится так тошно, что хочется мычать и стонать.       — Зачем? — шепчу я. — Зачем жалеешь меня?       — Потому что ты жалкая? — он отстраняется, смотрит на меня невыразительно. Его глаза блестят в сумраке спальни. — И потому что тебе нужна жалость?       — А я только подумала, что у нас всё наладилось, — горько усмехаюсь.       — Что плохого уже успело случиться?       — В том то и дело, что ничего.