Время на нежности (Джисон / Хёнджин)

      — Хан, ты веришь в судьбу?       Джисон тянет уголок губ. Хмыкает неопределённо. Колёсики стула под ним противно поскрипывают, с трудом елозят по ковролину. Хану с виду насрать — он продолжает крутиться в кресле с откидной спинкой и задумчиво разглядывать собственные пальцы. Что там творится за густой чёлкой — сам чёрт ногу сломит, а уж Хёнджину и вовсе нехер со своим анализом лезть.       Он даже не понимает, зачем ляпнул такую ерунду. Просто, как только за Феликсом захлопнулась входная дверь, воздух стал гуще и тяжелее, будто молчание — это вполне себе осязаемая субстанция. Она липнет плёнкой испарины между лопаток и покалывает едва различимым электричеством на кончиках пальцев. Искрит и подёргивает — Хван впивается ногтями в ладошки, но взгляда не отводит. Циркониевые радужки будто примагничены к чужому профилю.       — Хёндж, я верю в собственные силы. А судьба — хуета для слабовольных романтичных школьников.       — Ну…       Хёнджин пожёвывает губу, не решаясь озвучить то, что щекочет глотку и горчит на корне языка, так и норовит сорваться с вымазанных бальзамом губ и повиснуть в тишине отельного номера. Чтобы после быть по-доброму высмеянным: Хан наверняка подшутит в своей привычной манере — беззлобно, взъерошит волосы на его макушке и отправится спать в соседний номер.       А Хёнджин так и не решится.       Он уже восьмой год как не решается. Хван не ссыкло, просто… у них же работа. У них съёмки. У них тур, запись альбома, фотосессии, клипы, бесконечная вереница событий, наматываемая всратой лентой Мёбиуса на продюссерский кулак. У них контракты, «мемберские» обязанности — роли, долг перед фанатами и ещё куча всего. Всего, что не позволяет Хёнджину разлепить намертво склеенные обязательствами губы и сказать дурацкие, застрявшие в башке слова.       — Думаю, что всё это не случайно. Я не про группу сейчас, я про…       Хван давится последним словом, проглатывает вместе с вязким комком слюны.       В мягком свете настенных бра глаза Джисона кажутся разлитой в оплёте ресниц жидкой медью — шоколадно-коричневое марево с лёгким красным отблеском удивления по кайме. Хан молчит, смотрит с интересом. Изучающе. Так, словно они впервые друг друга видят. Слишком по-новому…       Под подушечками пальцев оказывается скомканный подол футболки, Хёнджин прикрывает ширящиеся зрачки растрёпанной чёлкой и умолкает, понимая, что снова брякнул лишнее. Ждёт ответ — любой, что-то из смешного и незатейливого репертуара Джисона вполне подойдёт. Вместо шутки про собственную излишне поэтичную натуру слышит скрип колёсиков и шорох отельных тапок по ковровому покрытию. Хан ожидаемо запускает пятерню в его волосы, скребётся пальцами, разбирая спутанные почти высохшие пряди.       От Джисона пахнет химозным гелем для душа и съеденным недавно рамёном. Шнуровка его мягких спортивных штанов маячит перед поплывшим от украдкой брошенной ласки взглядом. Хван с трудом сдерживает порыв — обвить руками за бёдра, притянуть ближе и ткнуться носом в живот, втягивая по-домашнему приятный запах с чужой одежды. Он мостит свои ладошки на краю кровати и со всей дури впивается в покрывало. Синтетика холодит кожу, но не остужает накатывающего с новой силой желания.       Хочется целоваться.       Хочется кожей к коже.       Почувствовать тепло чужого тела. Джисон — горячий. Так и пышет жаром. Наклоняется ниже и мажет губами по макушке. Неожиданно настолько, что Хёнджин обмирает, чувствуя, как наливаются тяжестью конечности. Ступни приклеиваются к ковру, ладони — врастают в отельную койку. Сердце подпрыгивает и застревает в горле, бьётся выброшенной на берег сардиной, не позволяя вздохнуть.       Рука Хана скользит ниже, к шее. Пальцы вплавляются в разгорячённую кожу, подушечка большого укладывается в аккуратную ямочку за ухом. И Хван едва ли не домашним котом урчит от такой обволакивающей близости.       Это трепетнее любых дружеских объятий. Интимнее всех показушных зажиманий на камеру. И горячее заранее отрепетированных шлепков по заднице, которыми Джисон регулярно награждает его за успешную рэп-партию на концертах. Это так… по-настоящему.       Чужие губы звучно размыкаются где-то слева, над ухом. Язык обводит нижнюю, смачивая слюной. Хан хочет что-то ответить и, впервые на памяти Хёнджина, не находит подходящих слов. Вместо этого — неподходяще — впечатывается краешком губ в скулу и шумно пыхает носом у виска. Кожу печёт от сбившегося дыхания. Хван обхватывает длинными пальцами запястье, не давая возможности отстраниться. В этом моменте хочется задержаться. Насладиться мягкими подушечками, взъерошившими пушок на загривке.       Хан Джисон — квинтэссенция контраста: по-приятельски небрежный, обезоруживающе комфортный и в доску свой, но при том недосягаемый, временами строптивый и вредный. Одним словом — невозможный.       Хёнджин пользуется положением — поворачивается. Совсем немного. Ровно столько, чтобы потереться носом о мягкую щёку и, прикрыв веки, жалобно промурлыкать Поцелуй, пожалуйста, задевая губой нежную кожу под линией челюсти. Не специально, но так катастрофически правильно.       Действенно.       Шершавые губы Джисона послушно накрывают его собственные, боязно сцеловывают остатки фруктового бальзама крохотными чмоками, по-детски невинными и до рдеющих щёк умилительными. Уголки губ сами собой подёргиваются, так и норовят расползтись в неуместную улыбку. Хан ощущает это трепыхание и тихонько хихикает, отстраняясь.       — Не такого поцелуя ты ждал, да?       Хван в ответ довольно щурится и облизывает губы.       Он восемь лет ждал этой крошечной нежности. У него в запасе ещё раз пять по столько же — успеется.