Танцуй так, будто никто не видит (Минхо / Чонин 18+)

      Раскачивающий бит долбит по ушам. Прорывает барабанные перепонки. Отскакивает от стенок черепушки и топит отключающийся мозг низкочастотным потрескиванием натянутых между ушами электропроводов. Музыка заедает старой пластинкой в допотопном бабушкином проигрывателе. Слова песни хрипят. Вбиваются под кожу чернилами из машинки татуировщика и расцветают невидимыми глазу узорами по немеющим от усталости конечностям.       Прогон.       Прогон.       Ещё прогон.       Хлопок футболки липнет к лопаткам, между ними — наперегонки друг с дружкой стекают крупные капли пота. Лижут топорщащиеся позвонки, словно огибая препятствия на треке, и мочат резинку спортивных брюк на финише у поясницы. Чонин отлепляет майку от взмокшей спины, машет ею в попытках охладиться. Даже исправно работающий кондиционер не спасает — в танцевальном зале жарко, как в финской сауне, куда они с ребятами иногда ходят после бассейна.       Минхо ставит на паузу, погружая пространство в тишину. Она контрастно звенит в ушах и заставляет до чёрных точек жмурить глаза. В голове плывёт густой туман, тело по состоянию больше напоминает железистую биомассу — пародию на человека прямоходящего. Руки и ноги крупно трусит, желудок от голода скручивает и приваривает к позвоночнику. Чонин торчит здесь добрых три часа; обед, каким бы он ни был плотным, давно переварился и весь ушёл на групповую репетицию. Стоять на своих двоих помогает суровый взгляд Ли, рьяное желание поскорее закончить и нарастающая внутри злоба.       На самого себя — за то, что у него нет мягкой кошачьей грации Минхо или идеально выверенного контроля собственного тела, как у Хёнджина. На того же Минхо — за то, что не понимает такой банальщины и заставляет прогонять этот треклятый танец снова и снова, в сотый — и восьмисотый — раз вынуждая ощущать себя неполноценным. Неподходящим.       Не таким.       Он строго глядит из-под сведённых нахмуренных бровей, стоя за спиной — через зеркало. Даже так Чонин под этим взглядом разваливается на составные из старых, вросших между позвонков комплексов, сковывающей тело усталости и обиды от того, что эта всратая волна никак не хочет получаться такой, какой Минхо жаждет её увидеть.       Прорезиненная подошва чужих кроссовок упруго пружинит о ламинат. У Минхо мягкая поступь, снисходительная ухмылка и тяжёлый взгляд, скользящий вдоль линии плеч Чонина. Чернильные зрачки расширяются с каждым шагом и приколачивают к полу. Ян завороженно пялится в зеркало — Минхо даже ходит красиво. Он всё так делает: с этой ленивой тягучестью, которой сочится любое его движение, от будто бы ненамеренно вздёрнутого уголка губ и до…       Тонкие пальцы Ли собирают гармошкой плотный подол футболки, тянут вверх, оголяя узкую полоску кожи над резинкой штанов. По-хозяйски укладываются поверх тазобедренных. Указательные с нажимом впиваются в обнажённую кожу — Чонин едва заметно вздрагивает, наблюдая за тем, как руки Минхо начинают медленно двигаться из стороны в сторону, приводя в движение его зажатые бёдра.       — Расслабься.       Ладони Ли тёплые. От их уверенного давления, от плавного покачивания и ощущения чужого контроля над собственным телом голову начинает кружить. Чонин послушно расслабляется, ведомый умелыми руками. Минхо прижимается ближе, выписывая синхронные восьмёрки. Взмокшая майка прирастает к спине второй кожей, за ней в недопустимой близости жар широкой груди и перекатывающиеся мышцы. Подбородок Ли буравит плечо, но это не отвлекает. Вдоль хребта разбегаются предвкушающие мурашки — Минхо перехватывает обеими предплечьями поперёк корпуса, буквально приклеиваясь грудиной к лопаткам Яна, и ведёт ту самую, никак не поддающуюся выдохшемуся Чонину, волну.       И ещё раз.       И ещё — снизу вверх.       Сознание заволакивает бархатистая хмарь. На шее липкой плёнкой оседает горячее дыхание, ладони Минхо через пропитанную потом тряпку припекают под рёбрами, в задницу что-то настойчиво упирается. Собственные глаза, что отражаются в огромном зеркале, ему будто и не принадлежат вовсе: в них мутная чернь зрачка расчерчена языками пламени. Между бёдер непривычно тянет и твердеет. До Яна доходит не сразу — на танец это уже мало похоже. Ли фактически трахает его через два слоя спортивок.       Зашкаливающий пульс ударяет жаром по щекам. Веки под тяжестью смущения смыкаются — вместо них распахиваются губы. Язык приклеивается к нёбу, упираясь кончиком в ровный ряд зубов. Чонин тянет носом воздух, расправляя лёгкие — Минхо скользит ладошками к талии, ныряет правой под резинку штанов. Кольцует у основания заметно напряжённый член.       Это так неправильно и неуместно, но сил на очевидные возмущения не находится. Ян лишь коротко ведёт плечами и закрывает ладошками полыхающее пятнами стыда лицо. Мочку уха царапают чужие зубы и насмешливое:       — Говорю же, расслабься, Иен-а…       И это звучит настолько соблазнительно, что внизу живота всё скручивается тугим узлом, а в голове ширится освободительная пустота. Тело лихорадит от неосторожных касаний — рука Минхо ведёт по стволу, пальцы цепляют тонкую кожицу, собирают первые капли смазки с головки. Чтобы уже гораздо более бережно растереть по длине и вновь провести неспешно — снизу вверх.       Чонин рвано дышит и трепещет ресницами, когда губы Минхо — горячие и влажные — мажут подобиями поцелуев по липкой шее. Большой палец обводит под головкой — Иенни ахает и нетерпеливо виляет бёдрами, ощущая, как в задницу упирается чужой налитый член. Дыхание Ли ответно сбивается; ладонь сжимается, бьётся кулаком о натянутую ткань белья и тренировочных штанов. Ян макушкой давит в его плечо, предоставляя больше пространства для смазанных ласк.       Это какое-то безумие.       Коленки трясутся и стукаются друг об друга; ниже пояса всё немеет, полнится тяжестью и приятным томительным жаром. Левая рука Минхо плотно удерживает поперёк талии, правая — размашисто дрочит, с оттяжкой, смыкаясь крепче у головки и ловко, расслабленно, скользя по длине. Ли стискивает зубы у ярёмной вены, оставляя пакостый засос на солёной от пота бронзе. Робкий стон застревает в глотке, скребёт сжавшуюся спазмом гортань.       Чонин слетает с катушек — изгибается, вбиваясь в кулак, и кусает пересохшие губы, чтобы не заскулить от того, насколько ему хорошо. Насколько правильно его ласкает хён. Сама эта мысль взрывается в голове шумной петардой, заставляет зажмурить веки и слабо простонать, когда Ли нежно прикусывает под челюстью и коротко — рвано — надрачивает головку, распаляя и доводя до черты.       По сетчатке сыплются искры. Накатывающий оргазм срывает барьеры — Ян звонко всхлипывает, эхом разнося по пустому залу высокие вибрации собственного удовольствия. Мощный разряд электротока проходит от макушки до кончиков поджимающихся пальцев ног. Минхо перехватывает сталью под диафрагмой и щедро целует за ухом, позволяя марать свою руку горячей спермой.       Иенни действительно расслабляется.       Крепкие объятия длятся не больше минуты. Чонин открывает глаза, мажет расфокусированным взглядом по нечитаемому лицу в отражении. Ли дежурно улыбается, пряча потемневшие зрачки за слипшейся чёлкой. Вытаскивает руку из штанов, чистой — поправляет бельё и резинку. Вытирает ладонь о край футболки, подмигивает и бросает довольное:       — Завтра продолжим.       И выходит из зала.       Дверь за его спиной тихонько закрывается, ведомая автоматическим доводчиком. Где-то сбоку барахлит процессор и потрескивает музыкальная установка. Скудность окружающих звуков перебивает запускаемый в голове мотив. Кожу печёт высеченными на ней словами песни и следами недавней близости.       Хочется, чтобы завтра наступило как можно скорее.