Музыка - наша мечта (Джисон / Хёнджин 18+)

***

      Лопатки с глухим звуком ударяются о дверь отельного номера. Восприятие реальности крошится о ебучую автоподсветку — Хван щурится. В зазоры между ресниц пробивается тёплый жёлтый, в рот — чужой мокрый язык. Скользит по нёбу, ощупывает верхний ряд зубов. До омерзительного приятно.       Аналитические способности на уровне одноклеточного. Они вместе с прочими отличительными признаками человеческой расы — венца творения божьего, если так угодно, — остались на территории стадиона. Как там его… Каоши… Каохи… да, собственно, похуй. Хёнджин блаженно зажмуривается, причмокивает вязкой слюной и пошло стонет в раскрытые губы. Горячие и настойчивые.       Наглые.       Джисон беспардонно лобзает, сминает верхнюю, оттягивает зубами. Хван ответно шипит, но впивается пальцами в мощную шею. Не отпускает. Ближе тянет, к себе.       Восемь лет ожидания — это вам не шутки.       В ушах бушуют отголоски рёва толпы, миксуются звоном надрывных поцелуев. В трусах — решительно мокнет. Хан весь из себя ёбаный бульдозер — прёт напролом, вжимает в истошно скрипящую деревяшку двери. Мнёт бока, пересчитывая рёбра под майкой шершавыми пальцами. До дрожи кайфово. У Джисона большие ладони, меньше хвановских, но это однозначно лучшее, что когда-либо касалось его тощих боков.       Хёнджин скулит между кусачими поцелуями — звучит поистине блядски — и прижимается бёдрами. Ёрзает. Напрашивается — хотя, скорее, выпрашивает. Почти умоляет всем телом. Он бы встал на колени и отсосал для пущей убедительности, ему не западло. Но Сони — это ласковое взрывается адовым салютом в опустевшей башке — понимает без слов. Протискивает руку и резво вжикает молнией ширинки. По-хозяйски хватает за член, при этом противоречиво нерасторопно вылизывая липкую от пота шею.       — Блять… — Хван скулит, когда крепкие пальцы обводят головку через трусы. — Давай быстрее, у меня эфир скоро.       За ухом прикусывают, смачно и с оттяжкой. Зубы едва ли не клацают по-собачьи. Хан раскатисто рычит.       — На хуй идёт твой эфир.       Эта властность и картавая «р» с придыханием — заводят. Хочется огрызаться, выводить на эмоции, бесить до поалевших склер и пенного шипения, срывающегося с губ. Хван своим желаниям потакает, но лишь самую малость.       — На твой что ли?       Сказано с елейной издёвкой в голосе над чужим взмокшим виском. Ладонь плотнее обхватывает член — мерзкая тряпка елозит по головке, марается смазкой. Хёнджин прикладывается затылком к двери и выгибается. Приглушённо стонет от граничащего с болью удовольствия — доводить Джисона выходит на новый уровень: не только морального наслаждения, но и физического.       Хан цепляет мочку зубами, широко лижется ребром языка и шепчет, пробирая низкими частотами до костей:       — На мой сегодня идёшь ты.       Фантомные визги фанаток в голове мешаются звуками горячего дыхания. Всё в пизду! Хвану срывает планку. В венах адреналин, в животе плещется сраный протеиновый коктейль с аминокислотами, под лобной костью — сахарная пена. Руки крупно трусит, когда Джисон наконец-то стягивает с него бельё и шпарит кипяточными касаниями по болезненно стоящему члену.       Хёнджина конкретно мутит. На корне языка ощущается приятная горечь. Такое бывает, когда слишком долго чего-то ждал, а потом вдруг кроет осознанием — вот-вот получишь. Всё тело ломает. Системы жизнеобеспечения выходят из строя, оставляя место лишь разъёбывающей в лохмотья эйфории.       Потная липкая майка сжимается в собственных ладонях. Пальцы цепляются за раздавшиеся вширь плечи. Кулаки скрипят, натягивая до расползающейся белизны кожу на костяшках. Хван толкается бёдрами и по-сучьи взвизгивает, когда подушечка большого трётся о головку — Сони дрочит почти на сухую, игнорируя ничтожно скудное количество естественной смазки.       — Бля-я-ять… пожалуйста…       Джисон отодвигает лицо — мягкий румянец почти незаметно меняет влажный оттенок загара. Хёнджин бы полюбовался при ином раскладе, но сейчас как-то не до того. Он изгибает брови и заискивающе заглядывает в глаза.       Ну же, прочитай мои мысли, не заставляй меня говорить это вслух…       — Что такое, Хёнджин? Тебе не нравится?       Пульс становится почти разрушительным, пробивает виски насквозь. На языке перекатывается очевидное Нравится, но… остаток фразы спазмом перехватывает пересохшее горло. Хван мнёт чужую футболку ладошками — мнётся. Давит на плечи, подталкивая вглубь комнаты. Бубнит едва разборчивое:       — Там… в тумбочке… у меня есть…       Крепкая грудина сотрясается от звучного смеха — Джисон ржёт в голос, отстраняется, чтобы уцепиться за запястья и обнять так крепко, что рёбра под его напором натужно трещат, а путающиеся в штанинах джинсов коленки стукаются друг о друга.       — Готовился?       От его прожигающего шёпота мурашит загривок. Хёнджин кивает и тычется лбом в плечо — ему немного стыдно и много — хочется.       Хочется, чтобы Хан перестал быть таким раздражающе сексуальным и вредным одновременно. И ещё таким… таким… отчаянно нежным и до печёночных колик желанным.       Джисон ласково очерчивает позвонки, целует неторопливо щёку, спускается губами ниже к шее. Его прикосновения запускают волну палевных мурашек, сгущают кровь до состояния перетёртых томатов. Заставляют задерживать дыхание и взволнованно выдыхать через нос, когда сердце подскакивает к ключицам и брякается бесполезным шматом мяса на дно желудка.       — Точно этого хочешь?       Голос Хана звучит тихо и в контексте слишком серьёзно. Хёнджин кивает болванчиком, бодая переносицей литую грудину — поднять взгляд не решается. Джисон оставляет смазанный поцелуй на скуле и подталкивает к огромной кровати.       — Тогда ложись.

***

      В рассеянном свете настенных светильников кожа Джисона отливает благородной бронзой. Немного темнее. Притягивает — заставляет подушечки пальцев покалывать желанием ощутить эту мягкость. Он весь как пропитанный шоколадом брауни. У Хёнджина рот наполняется слюной, когда Хан нависает над ним, мажет взглядом по лицу — ласкает.       От его чернильных зрачков на коже остаются иллюзорные борозды — они чешутся и подпекают жаждой большего.       Поцелуй меня. Укуси. Сожри полностью…       Это так явно транслируется вовне, что Джисон наклоняется, следит поцелуями по зудящим щекам, касается уголка рта. Его губы — испытание для выдержки. И Хван его успешно проёбывает, прикусывая нижнюю, втягивая и играясь языком. Пробуя на вкус — взаправду сладко. До того, что промеж рёбер натягиваются слои приторной мастики, блокируя движения — ни единой возможности для вздоха. Только сахарная кома от глубоких поцелуев и неспешных ласк метром ниже.       Хан растягивает неторопливо. Будто у них впереди вся вечность и ещё пару часов сверху на сдачу. Его длинные пальцы оглаживают изнутри тугие стенки, а возбуждённые зрачки ощупывают лицо на предмет малейших изменений мимики — будь то сморщенный кончик носа или «не такой» излом брови. Хёнджин под этим заботливым, на грани с одержимостью, взглядом рассыпается на части.       Джисон слишком…       Слишком правильно подгибает фаланги, попадая по чувствительной точке — пускает разряды электричества от копчика вверх по позвоночнику. Слишком уверенно разводит шире — растягивая и подготавливая. Слишком чутко глядит из-под густых смоляных ресниц, выбивая румянец неловкости на скулах.       С ним вообще всё слишком…       Под его весом комфортно. Сбившаяся синтетика отельного покрывала давит в поясницу, но не раздражает. Разведённые широко бёдра подрагивают от напряжения, которое растворяется окутавшим тело предвкушением. Упругие мышцы перекатываются под собственными пальцами, заставляя метить чужие бока корявыми отпечатками.       Хвана размазывает по кровати. Он сдавленно стонет, приподнимаясь навстречу движениям кисти. Джисон улыбается своей самой мягкой улыбкой — так, как умеет только он. Не для всех.       — Сони, я готов…       Ещё немного и Хёнджин от накрывающего блаженства заскулит. Хан целует под ключицей и вынимает пальцы. Пристраивается как-то несмело. Взыркивает из-под нависшей чёлки, мол Точно? Не улыбнуться на эту излишнюю заботу просто невозможно — Хван решительно кивает, закусывая губу.       Натяжной потолок перед глазами плывёт, комната сливается в сплошное коричнево-бежевое пятно. Сердце пропускает удар за ударом. Джисон заполняет его до дрожи в коленках медленно и осторожно, по-прежнему проверяя — контролируя каждую эмоцию на напряжённом лице. Хёнджин старается расслабиться, не для себя, ему-то как раз по кайфу такое распирающее изнутри ощущение. Для Сони.       Стопы сводит, тело прошибает. Уши закладывает глухим шлепком яиц по промежности. Хван выдыхает и до боли впивается ногтями в загорелую кожу. Жмурит веки, позволяя крошечным пятнам рождественской гирлянды скакать по сетчатке.       Как же охуенно.       — Двигайся, пожалуйста, иначе я откинусь…       Во рту сохнет, слюны не хватает, она кусками наждачки дерёт горло. Хан целует глубоко и долго. И начинает потихоньку раскачиваться.       В номере дико душно. Жарко как на разогретой сковороде. Покрывало липнет к спине, размётанные волосы — к лицу. Губы Джисона — к его собственным. Дышать решительно нечем, но Хёнджин не дурак, чтобы вот отказаться от дарующих жизненно необходимую влагу поцелуев. Он лижется, скомкано стонет в чужие губы и встречно выгибается.       Головка трётся о подтянутый живот Хана — он почти что приплавляется к нему корпусом. Давит на забитые бицепсы, вминая в матрас, и входит резче. Глубже с каждым толчком. Отстраняется, чтобы глотнуть кислорода и утыкается лбом в подушку. Сбоку, аккурат возле уха, чтобы нашёптывать в него отборную дичь. Что-то о нежном, но в стиле Джисона. Хёнджин не слушает — хлюпающие звуки снизу перебивают и глушат всё прочее.       Становится очевидным — Хан хорош не только в рэпе, но и в ёбле.       Деревянное изголовье кровати бьётся о стену. Головка члена проезжается по простате. Хвана корёжит и раскатывает по покрывалу будто асфальтоукладчиком. Джисон входит в раж, срывается и трахает его отчаянно и жёстко, вколачивая поступательными в матрас.       Несколько спешных движений. Хан приподнимается на локтях, не останавливаясь и даже не замедляясь. Нефтяные радужки вспыхивают — сигналят нарастающей внутри дикостью, близящей его к краю. Хёнджин под таким взглядом тлеет раскалёнными углями и подмахивает задницей, ощущая, как в низу живота плещется истома.       Пальцы Джисона грубо зарываются в волосы, пробираются к корням и поплывшему мозгу. Хван инстинктивно забрасывает щиколотки на поясницу, проходясь угловатыми коленками по рёбрам — меняет угол.       Толчок.       Разряд.       Хёнджина пробивает, когда Хан впечатывается бёдрами до звонкого шлепка. И ещё одного. Короткого. Хлёсткого.       Поцелуй. Пожалуйста, поцелуй.       Джисон целует. Грубо и топорно. Кусает губы и выстанывает ебучее Джинни. Хван взрывается, распадаясь на атомы. Тело корёжит. Хан задушено ахает в раскрытые губы и валится сверху. Между ног неслыханно мокро и жарко. В голове — приятное нихуя. Под ресницами крошится мир в попытках достучаться до рухнувшего восприятия.       Вышедшие из строя системы восстанавливают работоспособность. Первым возвращается зрение — комната всё так же плывёт скудными на палитру красок пятнами. Звуки реальности пробиваются гулким стуком чужого кулака о дверь и недовольным голосом Криса.       — Блять, Хёнджин, ты чё там уснул? У тебя эфир!       Где-то над ухом самодовольно хихикает Джисон:       — Как думаешь, сказать ему, куда пошёл твой эфир?