Лихорадка истинной связи

Тэхён шёл быстро. Не бежал, но шаги были резкими, почти торопливыми. Нужно было остаться одному и остыть. Выдохнуть весь этот грёбаный гнев. Нет, ревность. Сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.Всё было неправильно, до чертового абсурда нелепо. Не мог вспомнить, когда именно началось. В какой момент Чонгук стал не просто чужим вожаком, с которым приходилось договариваться на слётах, не просто раздражающим альфой, вечно вторгающимся в его личное пространство? Тем, кто теперь заполнял мысли, кто прожигал взглядом, кто вынуждал сердце колесить по грудной клетке. Когда этот огромный, сильный, чертовски красивый, наглый мерзавец стал тем, ради кого хотелось разнести всё к чертям? А потом и жизнь отдать. А главное, почему именно сейчас, глядя, как омега касается губ этого высокомерного самца, вместо злости было другое — болезненно-навязчивое желание оттолкнуть, разорвать этот контакт, сорвать этот поцелуй? Почему единственная мысль, крутящаяся в голове, звучала, как приговор: «Ты не должен быть с ним. Отойди. Посмотри на меня. Заметь меня!». В голове вспыхнуло воспоминание. Первый раз он увидел его давно. Собрание старейшин и вожаков. Отец, ещё живой, стоял рядом, держа руку на плече сына, пока они заходили в большой круг. — Слушай внимательно. Тебе когда-нибудь придётся сидеть на этом месте. И Тэхён слушал. Правда, если говорить честно, больше смотрел. Смотрел на него. Чон Чонгук. Лицо серьёзное, заострённое, слишком жёсткое для юнца. Губы сжаты в упрямую линию, на скулах напряжение, но ни одной дрожи, ни капли неуверенности. Чёрные волосы подстрижены коротко, подчёркивая чёткие черты лица, а под тёмными бровями притаились такие же темные глаза — пронзительные, слишком хищные для его возраста. Как сейчас помнит. Не был вожаком. Тогда ещё нет. Но каждый знал, что станет. Впервые видел его так близко. Чонгук говорил твёрдо, отчеканивая слова, и взрослые слушали. Не перебивали. Слушали, чёрт возьми, как равного, как будто среди них стоял не мальчишка, а уже сложившийся лидер. В каком-то смысле это злило. Тэхёну тогда только исполнилось тринадцать, он ещё даже не дорос до первого совета, но понимал одно — никто из детей, даже самых перспективных, не имел права вставать в один ряд со старшими. Но этот не просто вставал, он родился, чтобы править. В Чоне было все как-то слишком много завораживающего. Тэхён не мог объяснить даже себе конкретнее. Что-то дикое, горячее, сильное. Чонгук не смотрел на него ни разу за весь совет, не замечал, но Ким уже ощущал Чонгука так, будто тот стоял в полуметре и дышал ему в затылок. Когда он понял, в чём дело, стало страшно. Безумно. Истинный. Альфа для альфы. Абсурд. Так не бывает, так не должно быть. Но с того дня всё встало на свои места: где бы ни был, где бы ни находился Чонгук, Тэхён чувствовал его. Всегда. Волк узнал хозяина раньше него самого. И чем старше становился, тем хуже становилось осознание - Чонгук никогда не посмотрит на него. Истинные больше не ценились, особенно такие, как они. Сначала Тэхён думал, что это простое восхищение. Да, Чонгук был сильным, его уважали, его боялись. Тот умел держать власть в лапах, умел добиваться того, чего хотел. Каждый волк мечтал бы быть таким, но с годами приходило осознание, что восхищение — лишь удобная маска. Тэхён начал видеть его иначе. Чаще. Искать, сам того не замечая. Было больно. С этим нельзя было ничего сделать. Чонгук никогда не посмотрит на него. Для альф истинность к альфе не означала ничего. Их не искали, они были ненужной ошибкой природы, пустым звуком. И даже если бы… Даже если бы он смог сказать, смог признать… Что бы это изменило? Чонгук был женат. Чонгук ждал волчат. Чонгук никогда не выбрал бы его. Тэхён сжал зубы, с яростью шагая дальше. Ему нужно было выкинуть это дерьмо из головы. Три дня проходят как в тумане. Ким живёт в другом измерении, где всё вокруг идёт своим чередом, а он лишь сторонний наблюдатель. Видит, как Миндже туда-обратно беспокойно бегает в лазарет, по-папски опекая своего мужа. Видит, как Чонгук, что стал выходить на второй день, иногда смотрит на него — странно, задумчиво, с намёком на усталость. Видит, как Сокджин постоянно носится туда-сюда: то убегает из стаи с мрачной миной, то возвращается обратно весь потный, уставший, загруженный. Юнги держится хладнокровно, но даже он выглядит напряжённым. А ещё Тэхён видит, что убийца всё ещё не найден. Три дня без новостей. Три дня без трупов. Можно ли это считать хорошим знаком? Или это лишь затишье перед бурей? И почему, папу его, он чувствует себя чужим в своей же стае? Каждое утро он просыпается с тяжестью в груди, с желанием уйти подальше, скрыться, исчезнуть. Уйти в горы, найти себе пещеру, стать одиночкой. Охотиться умеет, его волк чрезвычайно силён, выжил бы. Правда, на третий день нервы сдают. Раздражение копилось, копилось, пока не стало невыносимым. Проклятый Чонгук. Тэхён так долго старался не думать о нём, что это стало единственным, о чём мог думать. Так что, чёрт побери, сам решает сходить в лазарет. Сам проверит, как там его личный инвалид. В лазарете всё по-старому. А чего он ждал? Смены интерьера? Волшебного исцеления? Может, того, что Чонгук за эти три дня возьмёт, да и испарится? Тэхён хмыкает себе под нос и обводит взглядом помещение. Миндже сидит рядом с койкой, ласково поглаживая мужа по руке. Движения лёгкие, мягкие, наполненные заботой. Идиллия. Вот только Чонгук, судя по всему, делает вид, что спит. Странно. Тэхён нутром чувствует, что нет. Дёргает уголком губ, подходит к креслу и медленно опускается в него, закидывая ногу на ногу. Садится в удалении, но не теряя возможности наблюдать. В этот момент Миндже резко поворачивает голову, вздрагивает, почувствовав чужой запах. — Вожак Ким, — с оттенком напряжения. — Омега вожака, — насмешливо парирует. Миндже поджимает губы, но спокойно выпрямляется. — Ты что-то хотел? — Просто проверить, не сдох ли ваш муженёк. — Он поправляется. — О, рад слышать. Ты, наверное, чувствуешь себя не в своей тарелке, — лениво тянет Тэхён, наблюдая, как напрягается линия плеч. — Всё-таки ты не дома. — Временные трудности. — Конечно. Ты же знаешь, что твой муж не любит тебя? В помещении воцаряется глухая тишина. Минджэ вздрагивает, тонкие пальцы едва заметно цепляются за ткань одежды. Губы чуть дрожат, но не от страха — от подавленного возмущения, от чего-то тёмного, что шевельнулось внутри, от той эмоции, которую так старательно скрывает. Слишком хорошо научился, но всё равно просачивается. — Громкие заявления. — Зато честные. Тэхён скрещивает пальцы на животе. Прекрасно видит, как напрягся омега, как пальцы сжались на выпуклом животе, как взгляд потемнел, полыхнув чем-то, что он не хочет показывать. Забавно, что не обида, даже не ревность. Неприятие? Смотрит на мужа долго, что все еще делает вид, что мертвый, даже дыхание периодически сбивается. Киму даже смешно становится. От чего сам Миндже подобного не видит? Чон же тупо игнорирует его. — Зачем ты так? — Потому что мне любопытно. — Любопытно? — Да. Ты выглядишь как человек, который знает, но не хочет знать. Миндже смотрит на него ещё парочку секунд. — Он выбрал меня. — Потому что должен был. А не потому, что хотел. — Это не твоё дело, вожак Ким. Мы живем счастливо. — Конечно. Так счастливо, что ты дрожишь от одной моей фразы. Если бы ты действительно верил в его любовь, мне даже не пришлось бы это говорить. А если бы даже и сказал, как сейчас, ты бы улыбнулся и прошёл мимо, уверенный в своей правоте. — А тебе какой резон, любим мы друг друга или нет? — Мне просто интересно, каково это — жить во лжи. — Врёшь. Миндже сжимает губы в тонкую линию. Естественно, что не поверил. — Как думаешь, он правда спит? Омега всматривается. Чонгук по-прежнему не двигается, дыхание вновь ровное, размеренное. Всё говорит о том, что безмятежно отдыхает. Но Тэхён чувствует, как запах изменился, что слышит разговор.   — Спит. — Ну-ну, — насмешливо тянет младший вожак и откидывается в кресле. Тэхён сам не понимает, зачем всё это вываливает. Зачем пытается задеть Миндже словами, лезет в отношения, в их жизнь, в ожидание пополнения. Ну живут они вместе. Ну любят друг друга. Только вот больно здесь почему-то одному Киму. Сидел бы себе молча, как делал это все эти годы, чего прицепился? Чего вцепился в омегу? Тот хоть чем-то виноват? Миндже выдерживает взгляд, но всё равно уходит. Спокойно, без резких движений, но уходит. Тэхён смотрит ему в спину, и злость на самого себя только нарастает. Омега не сказал ни слова, но сказал всё. Видимо, невозможно рядом с ним находиться. Задыхается от грубости, от напряжения, от всего, что Ким источает. Тихо. И вот тогда Чонгук открывает глаза. Смотрит хмуро. Тэхён усмехается, но в голосе больше нет веселья. — Доволен? Молча смотрит. Тяжёлый взгляд, цепкий, изучающий. Такой, от которого становится не по себе. Знает, что Чон слышал всё. Каждое слово. Знал, что не спал. Знал, что тот специально не вмешивался. Наблюдал. Почему-то раздражает. — Ты хоть иногда говоришь? — Ким хмурится, откидываясь в кресле, которое стоит прямо рядом с койкой, на которой минутами ранее сидел Миндже, чтобы ближе подобраться к нужному запаху. — Ты и так слишком много сказал. Глухо. Без эмоций. Но этого достаточно. Тэхён скалится, но скорее для себя. — Ну и что ты думаешь? Ты ведь не счастлив. — Я счастлив настолько, насколько это возможно. — Боже, какая отвратительная ложь. — Миндже прав, какая тебе разница? —Ты боишься ответа? Пульс Чона стучит в висках и груди. Тэхён слишком близко. Тепло тела ощущается даже с расстояния. Мог бы отстраниться, но не двигается. — Боишься? — голос младшего падает ниже. — Не будь идиотом, Ким. — Не будь лжецом, Чон. Голова странно гудит, внутри неё завёлся рой ос. Шумит, давит, отдаётся пульсом в висках. Неприятное, тягучее ощущение, будто долго не ел или выпил чего-то не того. Веки тяжёлые, мышцы ватные, в груди нарастает глухое раздражение. Жар. Слишком жарко. Что-то не так. И прежде, чем осознать, что творит, Чонгук вцепляется в плечо младшего, тянет к себе. Секунда. Губы слишком близко. Почти касаются, горячо дышат друг в друга. Не поцелуй ещё, но опасно близкое. Взгляд срывается вниз, ресницы длинные, лёгкие, касаются кожи Кима, и тот дрожит в руках, как омега. Дыхание сбивается. Грудь вздымается слишком быстро, прерывисто. Чонгук сам в себе не уверен. Хочется. Чёрт подери, хочется. Сжать его сильнее, вдавить в себя так, чтобы рёбра затрещали. Хочется. Сорваться, поцеловать жадно, грубо, исследовать мягкое тело, что никак не сочетается с диким звериным нутром. Пальцы медленно разбирают белые волосы, убирают за ухо, взгляд поднимается выше. И там… Страх. Счастье. Глаза Кима полны противоречий, влажные уголки ресниц, не верит. Не верит в это. — Зачем? — Хочу. И губы встречаются. Жадно. Резко. До боли. Чонгук раздвигает губы младшего, чувствует, как Тэхён срывается на стон. Разрыв цепи, которая так долго сковывала. Больше не сдерживается. Ким быстро пересаживается на койку, вжимается, так близко, как только может. Длинные изящные пальцы сгребают тёмные волосы, сжимают, тянут, запускают дрожь по позвоночнику. Стон — тихий, с придыханием. Желание. Облегчение. Узлом сердце стянуто — и вот оно, наконец, освобождается. Чонгук теряется в этом поцелуе до закатывания глаз. Так не бывает. Не должно быть так хорошо. Горячо. Слишком. Возбуждение накатывает лавиной, сметая последние остатки разума. Стоны сливаются в один, отражаясь эхом от стен лазарета. Зайдут сейчас — увидят, как горят. Пламя не потушить. Тэхён рывком забирается на бёдра, толчком оседает, ёрзает по отвердевшему члену вожака. Чонгук выдыхается глухо, задушено, голова откидывается назад. Пальцы вгрызаются в бёдра Кима, едва не оставляя синяки. Ему нужно больше. Больше этой дрожи под руками, больше этого сводящего с ума движения. Ещё ближе. Чонгук хватает его за ягодицы, подтягивая к себе. Поцелуй становится грязным, влажным, безумным. Губы разрываются на миг, только чтобы снова сплестись в жадности. Язык скользит внутрь, вылизывая, забирая всё. И больше нет ничего. Только огонь, только горячее, сбитое дыхание, только чувство, которое разрастается, ломая все границы. Дверь с глухим стуком распахивается. На пороге стоит Хеин. Глаза огромные, как у испуганного зайца, рот чуть приоткрыт, а в руках — корзина с бинтами, которую тот вот-вот уронит. Замерли. Дыхание обоих сбито, губы красные, припухшие, одежда в беспорядке. Тэхён до сих пор сидит на Чонгуке. Ладони лежат на широкой груди, волосы растрёпаны. — Ч-что… — пискнул наконец-то лекарь. — Что вы… Чонгук бросил покрасневший взгляд в его сторону, резко сжимая пальцами бёдра младшего, чтобы тот не двигался. — Дверь закрывать не учили? — рыкнул в раздражении. — Я… — Хеин сглотнул, судорожно оглядывая обоих. — Я… пришёл проверить, как ты… — Выздоравливает, — сладко протянул Тэхён, голос низкий, чувственный. Разогретый. Даже не собирается сходить с колен Чона, лишь поправляет на себе рубашку, будто и не сидит верхом на самом опасном альфе этого леса. После него, конечно. — Теперь ты знаешь, что у нас всё отлично. — Т-ты… — Хеин судорожно качает головой. Понимание в глазах, шок. Тэхён поджимает губы в усмешке. — Только никому не говори, ладно? — медленно потягивается, прикладывая после палец к губам.  Большой, огромный котяра. Лев, что сожрет при непослушании. — Это мой маленький секрет. Хеин взвизгивает, захлопывает глаза руками и с грохотом выбегает из лазарета, чуть не свалившись с крыльца. Чонгук прищуривается, медленно переводя взгляд на младшего, что-то опасное появляется в глазах. — Твой маленький секрет? — хрипло спрашивает. — Наш, — так же сладко тянет Ким, проведя пальцем по губам вожака. Чонгук рычит, сжимая бёдра младшего ещё крепче. — Почему ты столько молчал? — голос хриплый, обожжённый, себя изнутри сжёг. — Догадался, значит? — Тэхён наклоняется ниже, почти касаясь губами. — Сложно было не догадаться, когда тебя, сука, разрывает изнутри. Рывком притягивает младшего за талию, чувствуя жар под пальцами. — Сложно было признать, но, как видишь… справляюсь. Как же сложно найти истинного, а мой еще и альфой оказался. Прекрасным. Правда, перед мужем, — усмехается, губами задевая уголок чужого рта, — как-то максимально неудобно. Выдох сливается с чужим дыханием. Губы в миллиметре. Тэхён выдыхает резко, но не отстраняется. — Не думается, что ты первый раз ему рога наставляешь. — Ты — исключение. Поверь. Рывком целует — властью, силой, желанием, что уже не скрыть. Тэхён стонет в губы, пальцами впиваясь в широкие плечи. Его штормит, тело дрожит. Грудь вздымается быстро, адреналин сжигает в пепел. Чон глухо рычит, чувствуя, как желание с новой волной накрывает, сносит, разрывает, заставляя забыть обо всём, что было до этого момента. И если раньше ещё была попытка сопротивляться, то теперь всё пропало. Вожак Чонгук сломался. И он сделает так, чтобы Ким сломался вместе с ним. Руки блуждают жадно, исследуют, сжимают, оставляют огненные следы на коже. Хочется запомнить всё. Каждую линию, каждую мышцу, каждый дрожащий выдох. Тэхён горячий, мягкий, слишком податливый для альфы, слишком охотно извивающийся в руках. Чонгук не думает, просто берёт. Рубашка срывается быстро, белая ткань исчезает на полу, а Ким уже прижимается кожей к коже, ловя дыхание старшего губами. Чон горит, тело пылает, словно жара с улицы перенеслась прямо в лазарет. А на улице зима. Тэхён стонет низко, натужно, запрокидывая голову назад, прикрывая ресницы. Ерзает по твёрдому члену смелее, стирая границы, не оставляя сомнений в том, чего хочет. Вгрызается в шею, тянет кожу на вкус, грубо слизывает горячий запах, перекатывает на языке, вбирает глубже, чтобы не потерять. Тэхён рвётся к нему сам. Руки вцепляются в тёмные волосы, пальцы болезненно тянут назад, сам не может выдержать. Губы дрожат, тело выгибается. — Чон… Вожак рычит, вжимает сильнее, хищно вылизывая ключицы, пальцами прожигая бёдра. — Не отпущу. Чонгук сдирает с Тэхёна бельё, пальцы скользят по тонким, изящным ногам, медленно, смакуя момент. Неудобно — раздевать, когда тот сверху, но плевать. Простыня мешает, лежит грузом, разделяя, и старший скидывает её к чёрту, желая чувствовать максимально близко. Тянется к собственному белью, но Ким мешается, слишком жадно двигаясь на его бёдрах, слишком уверенно скользя кожей о кожу. — Сними сам, помоги, — хрипло, нетерпеливо. Тэхён резко вскакивает, взгляд скользит вниз, наблюдая, как ткань исчезает с помощью ловких пальцев, обнажая самое святое. Мгновение — и плоть высвобождается. Толстый, налитый член с шумным ударом бьётся о нижнюю часть живота, оставляя горячий след. Головка блестит, покрытая влагой, нетерпение пульсирует по венам. — Да ты течёшь, — насмешливо, довольный собой. Резкий шлепок по заднице. — Ещё слово — перегну через колено, даже не посмотрев, что нога сломана, — глухо рычит Чонгук. Младший фыркнул, но подчинился. Снова оседлал, сжимая крепкие мышцы бедер, медленно, дразняще провёл своим, к слову, не менее внушительным достоинством по твёрдому стволу вожака. Тела наэлектризованы, внутри всё выворачивает от напряжения, стоны срываются сдавленно. — Думал, ты будешь стонать тише, — мурлычет низко, сжимая его плечи в сильных ладонях. Чонгук не выдерживает. Хватает Кима за талию, вжимая в себя, ногтями оставляя красные полосы на светлой коже. — Заткнись, щенок, — злое шипение перед тем, как накрыть рот жадным поцелуем. Тэхён стонет прямо в губы, теряя контроль, впиваясь ногтями в его плечи. Дальше — только чистый инстинкт. Чонгук ведёт ладонями вниз, скользит по спине, сжимает бёдра, пальцы вжимаются в кожу, оставляя следы. Ягодицы податливо ложатся в руки. Гладит. Разминает. Но дальше — не решается. Тэхён не омега. Не сможет принять его так просто, не разорвавшись от размера. Альфа понимает, альфа чувствует, но инстинкт кричит, заставляя шевелиться. Думает. Переключается. Горячая ладонь обхватывает два напряжённых члена сразу, прочно, с силой, сжимает оба, держа ровно у основания. Тэхён громко всхлипывает, выгибается сильнее, но не отстраняется. Старший начинает двигать рукой, медленно, размеренно ведёт вверх-вниз, поочерёдно сжимая, заставляя их тереться друг о друга. Горячо. Слишком грязно. Идеально. Тэхён тяжело выдыхает, лоб опускается на лоб Чонгука, сбивая дыхание с темпа, их стоны перемешиваются в одном пространстве. — Чон… — измученно, жалобно, хрипло. Крышу рвет. Пальцы сильнее сжимают в хватке, ускоряются. Тэхён вздрагивает, губами цепляется за его щёку, впивается горячим, влажным поцелуем прямо под скулу. — Ты не представляешь, как мне хорошо… — тяжело, с протяжным стоном. Чонгук скрипит зубами, губы дрожат от сдерживаемого удовольствия. — Так нравится, да? — провоцирует, сжимая ещё сильнее. — Невероятно. Секунда. Тэхён вдруг выгибается в спине, ладонями схватывает его лицо, смотрит прямо в глаза. — Ты такой… чертовски красивый, Чон. Хочу тебя по самые яйца в себе. Чонгук на миг теряет хватку. Проклятье. Этот мелкий ублюдок знает, куда бить. Знает, как выбивать воздух из лёгких без единого удара. Но воздух и так уже горячий, липкий, дрожащий, будто самопроизвольно сжимается вокруг, заставляя тело гореть, выгибаться навстречу прикосновениям. Ещё немного, ещё чуть-чуть… — Чонгук! Чонгук! Звук разрывает реальность. Вокруг всё ломается, трескается по швам. — Блять, у него температура! Позови Хеина! Сейчас же. — Чужой голос бьёт в уши, резкий, напуганный. — Сколько вокруг народу крутится, никто не заметил, что ли?! Чонгук пытается ответить, но не может. Слова застревают в горле. Тело не слушается. Тяжесть накатывает с новой силой. Не понял. Что за херня? Свет бьёт в зрачки, режет до боли. И только теперь осознаёт — сон. Ёбаный сон. Он не держал Тэхёна в руках, не слышал его стоны, не прижимал его к себе. Но… тело ощущает всё, как реальность. Каждую секунду. — Чонгук! Руки толкают в плечи, встряхивают. Моргает осоловело. Из-под полуоткрытых век чей-то белый силуэт расплывается в тумане. — Давай же, твою мать! — Тэхён почти рычит. И Чонгук понимает, что всё совсем плохо. Беременный омега ушёл, слышал их разговор. Не просыпался. Пропал. И теперь его тело горит. Голова — ватная. Сознание — разбитое. Но чувствует касания на своей коже, которые обжигают. Чувствует запах, очень нужный, приятный, родной. Чувствует, как Тэхён снова встряхивает его, сильнее, жёстче. — Чёрт… — голос хриплый, чужой. — Очнулся? — Тэхен…Мой Тэ… — Не смей отключаться! Чужие пальцы вжимаются в его лицо, щёки пылают, дыхание обжигает губы. — Держись, слышишь? Чонгук хрипло выдыхает. — Я здесь… Снова во тьму. Только уже без сладкого сна.