Раны, что не заживают

Тэхён лениво потягивал кофе, сидя за деревянным столом, на котором ещё остались следы ночного безумия. Чонгук напротив — задумчивый, хмурый, не в своей тарелке. Отведённый взгляд, пальцы нервно постукивают по кружке. Тревожит. — Ты меня не любишь? Тэхён даже кофе выплюнул, успев обжечься, затем медленно, очень медленно поднимает взгляд. — Чон, ты омега что ли? Господи, вот это я альфач, даже не признал! Покорно прошу прощения. — Я серьёзно. Не сливайся. Ты мне вчера так и не ответил. Я перед тобой душу оголил, а в ответ получил, что дурак! Тэхён сдерживает ухмылку. Задет. Конечно. Там эгоизм размером с арбуз где-то трескается под тяжестью домыслов. Чувство собственной важности страдает. — Не дуйся, вожак Чон. — Поднимается, обходя стол, мягко опускает руку на затылок альфы, заставляя поднять на себя взгляд. — Всё ещё впереди. — Да или нет? Тэхён наклоняется ниже, уголком губ касается губ, медленно, почти обманчиво нежно. — Это значит, что я ещё не успел тебя полюбить, но мне без тебя уже херово. Чонгук глупо моргает. — Ты серьёзно сейчас?! Ким смеётся, быстро целует в висок и отходит, потягиваясь. — Давай, вожак, пора работать. — Да пошёл ты, Ким. Тэхён выдыхает. Глубоко, через силу, только что сам себя ударил. Перебор. Ну и зачем он это сказал? Опускается обратно на стул, смотрит на Чонгука, который выбрился с утра, красивый, но уже недовольный. — Чонгук, я люблю тебя с тринадцати лет. — Чего?! Тэхён отворачивается. Берёт кружки, уносит в раковину. Вода. Нужно срочно включить воду. — Ну вот так вот вышло. Чонгук моргает, сидит с открытым ртом, будто шарахнули молнией. — Поподробнее, пожалуйста, вожак Ким. Я тут что-то завис… Но Тэхён уже нашёл невидимое пятно на фарфоре и яростно его оттирает. Чонгук встает. — Тэ. Не отзывается. — Ким Тэхён. Не поворачивается. Чонгук подходит ближе. Младший успевает избежать взгляда, но упрямые пальцы обхватывают запястье. Застывает. Вода продолжает литься в раковину. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — С тринадцати лет? — Да, Чон. — Почему молчал?! Тэхён дергает рукой, пытаясь освободиться, но Чонгук сжимает крепче, разворачивает к себе. — Тэ. Сколько лет ты это прятал? Ким облизал губы, чувствуя, как в груди поднимается что-то болезненное, тяжёлое. — Достаточно. — А ты мудак, Ким. — А ты гений, Чон. И прежде, чем успевает придумать, как ещё можно оправдаться, Чонгук целует его. Горячо. Напористо. Не отпуская.   — Расскажи мне всё… Тэхён вздыхает, зарывает пальцы в мокрые волосы.  Вот дерьмо.  Теперь деваться уже некуда. — Мне было двенадцать или тринадцать. Годовые сборы, куча старейшин, вожаков, молодых альф, омег, вообще все, кого можно было притащить на эти собрания. Отец взял меня с собой, чтобы видел, как управляются стаи, как распределяется власть. А я увидел тебя. И пропал. Думал, что восхищаюсь. Ну знаешь, сильный, красивый, умный, харизматичный… И вот это всё. Но когда увидел во второй раз, мне было восемнадцать. Ты тогда стал вожаком. Я стал вожаком. Посмотрел на тебя и отчаялся. — Отчаялся? — Да. Потому что понял: не восхищение. Природа, Чон. Истинных не выбирают. Тихо. Как-то слишком тихо. Чонгук хочет что-то сказать, но язык к горлу прилип. Понимает. — Ты думаешь, я тогда бы на тебя так не посмотрел? — Ты бы что, Чон? — Ты меня недооцениваешь. — Я тебя переоцениваю. — Помнишь себя в три года? — Чего? — В три года ты прогрыз мне ботинок. — Ты меня разыгрываешь. — Абсолютно серьёзно. Ты ещё убежал с этой штукой в зубах, как с добычей. Тэхён вспоминает. А ведь правда. То ли смеяться, то ли плакать. — Боже, Чон. — Истинных не выбирают, говоришь? Похоже, ты выбрал меня ещё в три года, Ким. Чонгук усмехается, скользит пальцами по пояснице младшего, не отводя взгляда. — Иди ты в жопу, Чонгук, — бурчит Ким, пытаясь не смотреть на него, но уши краснеют моментально. — Это предложение? — подвигаясь ближе. — Это угроза. — О, значит, я всё-таки имею шанс? Тэхён медленно поворачивает голову. Глядит так - убьёт. — Чонгук, я только что признался, что люблю тебя с тринадцати лет, а ты… Ты вообще осознаёшь, насколько ты — невыносимый альфа? Ухмыляется, взглядом скользит по покрасневшим скулам. — Так ты всё-таки меня любишь? — Чон… — Просто скажи ещё раз. Даёт себе секунду, чтобы собраться, но всё равно не выдерживает — хватает его за ворот рубашки, рывком притягивая к себе. — Люблю тебя, идиот. Чонгук мгновение смотрит в глаза, прежде чем ломает этот момент жарким поцелуем. Вновь и вновь, пока губы не опухнут, пока дышать нечем станет. От Кима оторваться тяжело. — Нам уже пора. — Как жаль… День обещал быть долгим. Смотр альф начинали со стаи Тэхёна. Формальность. Чонгук это понимал, но процедура была необходима. Осмотр шел быстро: зафиксировать место, проверить на видимые раны, подписать документы, сдать старейшинам. Всё просто. — Чисто, — протянул один из старейшин, пробежавшись глазами по спискам. Тэхён молча расписался, скользнул взглядом по Чону, ухмыльнулся. — Ну что, вожак Чон, на сей раз стая Кима не виновата. Может, даже не стоит меня казнить? Чонгук вспоминает, как завалился в поселение с требованиями крови, злостью кипел, требовал головы, когда первый советник был убит. Вспоминает, как Ким стоял перед ним и холодно смотрел прямо в глаза. Ну, на тело тоже любопытно смотрел. Тогда казался чужим. Врагом. Теперь — свой. Раньше Миндже – семья, теперь только Ким. — Ладно, можешь жить, — фыркнул, качая головой. — Но недолго. Оба рассмеялись. А вот в стае Чонгука начались настоящие проблемы. Во-первых, альф было гораздо больше. Стая и так крупнее, но сейчас, когда все собрались у костра, число казалось подавляющим. Во-вторых, черных волков было до хрена. И в-третьих…Убийца был именно здесь. Просто ещё не знали, кто именно. Он был здесь. Прямо перед ним. В этой толпе. Чонгук тяжело выдыхает, глядя на альф. Запахи смешались в густой, едкий коктейль — пот, снег, немного табака, но главное — волнение. Тэхён стоял рядом, скрестив руки на груди, внимательно наблюдая. Уже знал, кого ищет, кого будет проверять тщательнее. На этот раз Чонгук не мешал. Сам ощущал, что решение довериться Киму — лучшее из возможных. — Итак, начнём, — проходясь по рядам. — Вы все знаете, зачем мы здесь. Я не хочу устраивать цирк, поэтому сделаем это быстро. Первые три, на осмотр. Сначала Чонгук даже не заметил, слишком был сосредоточен на самой процедуре, на числе собравшихся, на том, как будут вести себя альфы стаи. Но в какой-то момент взгляд скользнул в сторону Тэхёна. Ким нюхал. Втягивал воздух короткими, рваными вдохами, сужая глаза. Медленно, выискивая что-то среди множества запахов. Чонгук видел Тэхёна в бою, видел в гневе, но сейчас на него смотрел зверь на охоте. Оборотни редко могли чувствовать эмоции через запах, но если приноровиться, если долго тренировать нюх и инстинкты, можно было различать самые тонкие изменения: страх, возбуждение, тревогу, злость. И Ким что-то уловил. И в тот же миг кто-то замер. Хосок. Не дернулся, не подал виду. Слишком глухой вздох. Чёткое, почти незаметное поджатие губ. Стоял среди остальных, не делая ничего необычного, но в теле мелькнуло еле заметное напряжение, осознал, что стал мишенью. Чонгук плавно перевёл взгляд обратно на Тэхёна, но тот уже смотрел. На Хосока. Между ними промелькнула молчаливая передача информации. Раз. Два. Три. Всё стало ясно. Хосок понял тоже, оборачиваясь и сигая с места. Без предупреждения. Уже исчезает в толпе, разметая снег в разные стороны. — Черт! — Чонгук отшатывается назад, задевая кого-то плечом. — Брат! Но Ким реагирует быстрее. Белое пятно мелькает перед глазами, улепетывая с земли пушистым комом, несётся следом, даже не оборачиваясь, даже не думая — знает, что Чонгук тоже побежит. Естественно. И Чонгук срывается за парой. Трое: один убегает, двое преследуют. Хосок летит по заснеженному лесу, едва касаясь земли: быстрый, черт возьми, очень быстрый. Черный волк на фоне белого снега — пятно тьмы. Чонгук несётся на полной скорости, ловя запах Тэхена — чистый адреналин, страх. Тот впереди, белый, как сама зима, как северный ветер, как иней на голых ветвях, летит, не оставляя ни единого лишнего движения. Каждый толчок лап, каждая смена траектории — идеальна. Чонгук от чего-то горд. Хосок знал, что его будут ловить, был готов. Петляет между деревьями, запутывает следы, пробегает через участки, где пахнет дичью и землёй, забивая свой запах. — Разделимся! — рычит Тэхён, сворачивая влево. Чонгук уходит вправо, выруливает, подрезая со стороны. Загоняют Хосока, что ещё больше ускоряется. Ветка хлещет по глазу Чона, не замечает боли, продолжает гнать. Перед ними открывается замёрзший овраг. Хосок не сбавляет ход, скорость колоссальная. Осеняет, что собирается сделать. — ХОСОК, НЕ СМЕЙ! Но уже поздно. Чёрный волк прыгает. И Чонгук тоже. Летят, как выстрелянные снаряды. Земля вздымается снегом, когда врезаются в противоположный склон. Хосок катится кубарем, ломает ветки, тяжело откидывается в снег. Чонгук на нём в следующую секунду. Повалил. Зажал зубами за шкирку, впиваясь так, что пошла кровь. — Попался! Хосок взвыл, дёрнулся — но в ту же секунду из-за деревьев вылетел белый волк. Тэхён впрыгивает в них, сбивает обоих в снег, сворачивается клубком с Хосоком, вцепляясь в горло. Борьба. Зубы. Хосок рычит, когтями рвёт плечо Тэхёна. Чонгук отпрыгивает, зажимая их в кольце. Дерутся. Бесшумно, быстро, хрипло перехватывая друг друга, атакуя, уходя в блоки. Чонгук ждёт момент. Хосок пытается отскочить, но не успевает. Чон перехватывает рывок и сбивает с лап. Белая лапа Кима на горле, больше не дёргается. Сломлен. Волокли вдвоём. Чонгук справа, Тэхён слева. Снег шуршал под тяжестью тела. Хосок больше не сопротивлялся. Ни звука. Ни рыка. Ни вздоха. Смотрел в пустоту. Глаза потухшие, без жизни. Будто уже умер. Чонгук не знал, как дышать. Это же Хосок. Его брат. Двоюродный, но всё же… Вместе росли, вместе ходили на охоту, вместе тренировались. Хосок был его правой рукой, его воином, его защитником. Ему доверяли стаю. Ему доверял он. Как? Как он мог быть убийцей? Как мог предать? Чонгук втянул воздух, но в нос ударил запах крови и лжи. Сколько лжи. Сколько предательства. Сердце громыхало в груди. Гнев. Боль. Ярость. — Зачем ты это сделал? — сорвался, но брат не ответил. Просто шел, затаскиваемый вперёд, не произнося ни единого слова. Чонгук рванул полуживую тушу на себя, зарычал прямо в морду, но в глазах всё та же пустота. — Ты… мой брат, Хосок! Чон медленно поднял взгляд. Что-то мелькнуло в глубине зрачков - не сожаление. — Ты мне не брат, Чонгук. Лезвие в сердце. Клыки, разрывающие плоть. Где тот Хосок, которого он знал? Где тот, кто был семьёй? Остался убийца. И от этого было страшнее всего. Тащили долго, далеко убежали. Но он не сопротивлялся, шёл сам, когда силы позволяли, проваливался в снег. Без слов. Без эмоций. Без попытки оправдаться. Втащили в стаю и тогда началось. Шёпоты. Гул. Тревожные взгляды. Все. Все видели. Хосок, один из лучших, один из сильнейших, один из самых преданных — убийца. Чонгук не слышал, что говорят. Гудело в ушах, сердце, отданное стае, разбивалось. Посадили в клетку, как велит закон, в ловушке теперь, а сам рядом сел, прямо на холодный каменный пол. Колени поджал, локти на них опёр. Смотрел долго. Хосок даже не шевельнулся. Прилёг в форме волка на дальнюю сторону клетки. Лёгкая, ленивая поза, но Чонгук знал, что это ложь: тело напряжено, глаза открыты, слышит, чувствует, но не реагирует. — Почему? Никакого ответа. — Скажи мне хоть что-то. Ты же не всегда был таким. Волк не шелохнулся. — Ты же был моим братом… Где Миндже? И только тогда Хосок поднял голову. — Какое тебе дело до моего истинного омеги? И тогда всё закрутилось в хаосе. Рёв. Железо клетки дрожит. Чонгук не помнит, как вскочил на ноги. Горло разрывает ярость. — Сука, что ты несёшь?! Не лги мне, Хосок! — А ты спроси его сам. Голос ровный, тихий. Чонгук на секунду теряет способность мыслить. — Он не твой, Чонгук. Волк в клетке поднимает голову выше, тяжело вздыхает, медленно моргает. — Ты сам всё знаешь. — Нет. Говори. Всё. От начала до конца. Смотрит в глаза. Умоляюще. Брат. Его брат. Хосок молчит долго. — Ты ведь любил меня, да? Как пощёчина. — Всегда. — А я тебя — нет. Ножом бьет. Костью в глотке. — Почему? — Потому что ты — сын того, кто украл мою семью. Глаза чёрного волка смотрят холодно. Тяжело. — Чон Раиль должен был стать вожаком. Не твой отец. Не Чон Барым. Он был первым. Он был сильнейшим. Чонгук плохо соображает. — Я был слишком мал, чтобы понять тогда. Но потом… Потом я узнал правду. Узнал, почему выбрали твоего отца, а не моего. Узнал, почему он погиб. Потому что без власти он стал слаб. Земля уходит из-под ног. — Ты обвиняешь моего отца? — Я обвиняю этот грёбаный совет! Всю вашу сраную систему! Если бы он стал вожаком, он бы не погиб. Он бы не оставил меня одного. Знаешь, как было сложно выследить этих тварей? Они же теперь по стаям раскиданы! Хорошо, что у Тэхёна часть нашлась. Жаль только, что я здесь, и до конца не отомщу. А ведь в южной их ещё дохрена… Чёрт, обидно. Чонгук не знает, что сказать. Не знает, как переварить всё это. Годы. Десятки лет. И вся его жизнь — ложь? — И ты убивал? Ради этого? — Я убивал тех, кто принял решение. Тех, кто заставил меня остаться одному. По-твоему, они были невиновны? — А Миндже? Хосок смотрит в глаза. И улыбается. — Мой. И всё снова рушится. Чонгук всегда считал себя сильным. Но в этот миг не чувствует себя вожаком, не чувствует себя даже альфой. Чувствует себя тем, кем и был всё это время. Дураком. Тэхен слушает тихо, что успевает, стоя в удалении. Терпеть уже не может. Подходит к своему альфе, присаживаясь рядом, беря заплаканное лицо в свои ладони, прижимает к груди, а тот орать начинает неистово, бьется в конвульсиях. — Знаешь, Хосок, когда Чон Раиль убил моего дедушку, мне и в голову не приходило пойти и отплатить за всё. Когда Чон Барым убил моего отца, я тоже не пришёл мстить вам обоим за всё, что вы натворили с моей стаей. Чонгук замирает. Глаза пустые, без фокуса. Нет. Нет, это не так. Этого не может быть. — Я не пришёл за вами не потому, что слаб. А потому, что месть бы никогда не остановилась. Всей душой ненавижу всех Чонов. Правда, незадача. Одного полюбил. Чонгук дрожит. Всё тело. Глаза поднимаются. Заставляют смотреть, понимать. — Нет… Истеричный смех врывается, как безумие. Тэхён не даёт ему утонуть в этом жёстко. Пощёчина оглушает. — Приди в себя, омежка. Щека горит. Тэхён смотрит без жалости. — Не собираюсь я с тобой семью строить, если ты такой нытик. Прими факты, Чонгук. Он — убийца. — Тыкает в сторону Хосока. — Твой омега — его омега. Его истинный. Выходит, волчата тоже от него. Предусмотрительно, спрятал свою шлюху где-то? Чтобы за твои грехи не расплачивался? Хосок резко кидается вперёд. Рык. Щёлкают зубы. Промах. Тэхён легко уводит руку в сторону, ни капли крови. Глаза мерцают ледяным огнем. — Ох, Хосок, твоя агрессия даже забавна. Рвётся к прутьям клетки. Глаза чёрные, злоба горит в них безумием. — Закрой пасть, Ким. Тэхён только ухмыляется, Чонгук же смотрит на двоюродного брата, не узнавая совершенно. Вновь прокручивает весь разговор. Пощечина и правда подействовала. Ким прав, надо заканчивать лить сопли. — Где Миндже? — Ты не хочешь знать. Чонгук разбивает губы в кровь от собственного рыка. Знали все: Хосок знал, что будет дальше, и Чонгук знал, и Тэхён знал. Пытки. Стая Чона не прощала предательства. За всю историю их было всего несколько раз, но никто не выдерживал. И вот теперь — очередь Хосока. Чон не даёт приказа, его даёт совет, старейшины тоже не прощают измену. Клетку распахивают, Хосока вытаскивают силой четверо крепких альф, который уж точно не дадут вырваться. Сопротивление бесполезно. Швыряют обессиленное тело в центр лагеря, где костер бросает тени на искаженную злобой морду. Кровь уже сочится с губ — прикусил их сам. Чонгук смотрит на брата сверху вниз. Хотя, больше не брат. Тэхён рядом, молча наблюдает. — Пора начинать, вожак, — произносит кто-то из старейшин. — Делайте. И крик разрывает ночь. Хосока не убили, но разговорили, и правда, которую вырвали, оказалась страшнее смерти, потому что теперь была не просто бременем, но и общей судьбой, той, что нельзя было ни забыть, ни исправить, ни пережить. Миндже нашли через два дня, слабого, разбитого, исчерпанного до самого основания, и, словно ненужную куклу, что потерялась где-то в грязи, принесли обратно в стаю, которая уже давно перестала быть ему домом, отняв даже право на изгнание. Родил — двух крошечных волчат, беззащитных, слепых, ещё не знающих, в какой мир пришли, прижавшихся к груди. Чонгук смотрел на него, но внутри не было ничего — ни жалости, ни гнева, ни любви, ни желания что-то исправить. Пустота заполнила каждую клетку тела, оставив только воспоминания о том, каким был ещё совсем недавно, когда, не задумываясь, бросился бы к нему, схватил, прижал, поклялся, что защитит, потому что не мог иначе. Но это было до — до того, как Тэхён сказал правду, до того, как Чонгук узнал, что его семья уничтожила семью Кима, что отец и дед погибли не просто так, не в случайной схватке, не в войне, в которой у каждого есть свои причины, а под ударами тех, кто теперь стоял рядом с ним, тех, кого считал своей стаей. Сам чуть не убил его тогда, и, пожалуй, именно в этом ирония — если бы ударил, если бы позволил гневу взять верх, если бы не остановился, самого не стало бы, потому что Ким —истинный. Потому что связь, что связывала с того момента, как встретились, сожгла бы заживо, разорвав сердце, погасив пульс, стерев с лица этой земли так же бесповоротно, как когда-то стёрли семью Тэхена. Да и не справился бы против белого волка. Забрал бы Кима с собой по умолчанию. Теперь знал, что смерть была ближе, чем когда-либо, и, возможно, та была бы даже избавлением, потому что в этом мире Чонгук уже не мог быть с ним ни в ненависти, ни в любви. Тэхён сидел напротив, тяжело дыша, прикрыв глаза, и Чонгук смотрел, пытаясь понять, о чём тот думает, пытаясь угадать, какую боль несёт в себе, но всё, что оставалось —собственные мысли, те, что давили на виски, разрывали на части, вынуждали снова и снова задаваться вопросами, на которые не было ответов: «Хватит ли любви, чтобы простить?», «Хватит ли совести, чтобы отпустить?». Не знал, и Ким молчал, не торопился поднимать эту тему, не пытался найти выход из того тупика, в котором оказались, и Чонгук тоже молчал, потому что говорить было не о чем, слишком много крови пролилось, слишком много прошлого, которое нельзя было стереть. Помнил, как когда-то, совсем недавно, спросил его, глядя в глаза: «Хочешь стать вожаком моей стаи?» И помнил, как Тэхён ответил — не задумываясь, не сомневаясь, не давая себе ни единого шанса на ложь: «Нет». И только теперь Чонгук понял, что ответ был больше, чем просто отказ. Какой альфа не мечтает о власти, о силе, о стае, которая будет принадлежать ему целиком и полностью? Только тот, кто презирает её, кто видит в ней не дом, а проклятие, кто знает, что она стала тем, что уничтожило его семью, отняло всё, что когда-то любил. И вот теперь, глядя на Тэхёна, на человека, что должен был быть врагом, а стал парой, Чонгук понял окончательно —любовь обречена, не мог отпустить, но и не имел права просить прощения. Не мог требовать, чтобы Тэхён остался, но и не мог позволить уйти. Они должны были встретиться раньше, когда ещё не было крови, не было ненависти, не было жажды мести, но судьба свела их только сейчас, когда лежала пропасть, и её нельзя было ни перепрыгнуть, ни засыпать, ни забыть. И всё, что оставалось — осознать, что слишком поздно. Грудь сдавливало, воздух резал горло, сердце билось глухо и неровно, застряло в плоти и не могло найти выхода. Привык к боли — привык к ранам, к потерям, к крови, но не привык к тому, что боль исходит не от удара, а от осознания, что всё это время рядом были те, кто уже выбрал сторону, кто уже предал, жил рядом с ним и при этом не дрогнул, не отступился, не изменил решения. Думал, что всё кончится, когда найдут убийцу. Ошибался вновь. Хосок был не один. Расследование, шаг за шагом распутывая клубок, вскрывало что-то ещё, более гнилое, разъедающие. Намджун. Человек, которому доверял. Муж его сестры. Тот, кто годами стоял рядом, тот, с кем сражались плечом к плечу, тот, кто всегда казался ему надёжным, верным, стойким — оказался частью заговора. Второй Хосок. Не убивал, конечно, но знал. Видел и молчал, знал - ничего не сделал. Мог остановить, но закрыл глаза, укрывал, лгал, скрывал. Таких соучастниками называют. Сдал его Сокджин, Тэхен оказался прав. К сожалению, не трахались и на стороне в отношениях не состояли. Но даже это не было концом. Когда его притащили, сжав запястья так сильно, что вены вздулись на зрелой коже, бросили к ногам вожака Чона, как пойманного зверя, Чонгук уже знал, что услышит, но всё равно сжал кулаки до боли. Теиль убил одного из своих, их воина. Того, кто увидел. Кто не должен был видеть. Кто случайно оказался не в том месте и не в то время, как Чонгук и предполагал. Увидел Хосока и Миндже вместе, видимо, не просто встречу. Любовника мужа вожака. От того и умер. Чонгук выдохнул, опустил голову, пытаясь собраться, но воздух был тяжелым, загустел, лёгкие больше не могли вместить, и всё, что оставалось — короткие, острые вдохи, которые не приносили облегчения. Казнь. Закон не оставляет лазеек, не позволяет прощать, не даёт второй шанс. Предатели не остаются в живых. Хосок. Намджун. Теиль. Три имени. Три жизни. Одна — его брат. Одна — его друг. Одна — его соратник, тот, кто клялся ему в верности. Как он допустил это? Волк в груди выл, разрываясь от боли, но вожак, который сидел глубже, сильнее, холоднее, уже принял решение, потому что другого выбора не было, потому что закон суров, потому что даже если внутри рвало на части, цена оставалась неизменной. Но Минджэ пощадили. Он родил. Стая не убивала пап. Правда все знали, что, если Хосок умрет, а связь оборвется, омега долго сам не протянет. Истинные не живут друг без друга. Познав, не отпускают. Чонгук теперь знал это лучше всех на своей шкуре. Без него не мог. Как показывают факты, Тэхён без него — тоже. Какой жестокий закон. Как жестоко устроена природа. Чон перевёл взгляд на Кима, и тот молчал, но не потому, что не знал, что сказать, а потому что слова были бесполезны, всё уже решено, не было другого исхода. Но в глазах читалось: «Ты ведь понимаешь, что умрёт?». Чонгук понимал и не мог ничего с этим сделать. Чонгук не помнил, как проходила казнь. Память отказалась фиксировать детали, организм инстинктивно защищался, чтобы не носить в себе груз, не вспоминать всю жизнь лицо Хосока и Намджуна перед смертью. Смотрел не на них — на сестру, что убивалась в истерике, рвала голос, обвиняя его во всём. Пытался помочь, успокоить, но получил лишь плевок в лицо и список обвинений. В чём-то сестра, безусловно, права. С её стороны Чонгук выглядел жалким вожаком, что допустил подобное, что не выслушал брата, не завоевал доверия её мужа, не смог предугадать и предотвратить. Но всему приходит конец. Даже таким дням. Даже боли. Стая снова жила. Кто-то всё ещё вспоминал ушедшие души, кто-то мысленно возвращался к пролитой крови, но со временем забудется и это. Потому что так устроена жизнь.

Пока длился траур, Чонгук лишь мельком уделял время своей паре. До сих пор беспокоила вся информация, чувствовал себя виноватым. Один раз даже пытался извиниться, но Ким возразил: «Между мной и тобой нет причин извиняться». Чонгук был готов поспорить. Нанеся непоправимый урон семье Тэхёна, как мог оставаться спокойным, делая вид, что всё в порядке? Говорят, время лечит. Вожак Ким, возможно, и жил с этим дольше, чем Чонгук, но совесть нельзя заглушить. А потом Тэхён решил уехать в свою стаю. Неизбежный момент Чонгук пытался максимально отсрочить в своей голове, но договориться было невозможно: Тэхён не оставит своих, а Чон не может бросить своих. Два вожака. Не мог не проводить. Бежали волками, лёгкими тенями скользя по снегу, в безмолвном единении, которое не требовало слов. Ветер бил в морды, обжигал носы, но не замедлялись, не сбавляли темпа. Не хотели. Граница стаи казалась близкой. Белый волк впереди не оглядывался, не тормозил, не колебался, просто возвращался домой. Чонгук следовал за ним, смотрел, как напрягаются мышцы под серебристой шерстью, как развевается хвост. Любил его. И это убивало. Остановились лишь там, где запахи сменились, смешались с другими. Граница. Конец. Или начало чего-то другого — страшного, неизвестного, неправильного. Тэхён не задерживается, не колеблется, шагает вперёд: пересекает черту, возвращается домой. Чонгук стоит, молчит, только безумное сердце тяжело гремит в груди, сбивает дыхание, разрывает лёгкие изнутри. Белый волк оборачивается. Взгляд спокойный, ленивый, привычный, но в глубине горит что-то невыразимо больное. — Ты не пойдёшь дальше, — не вопрос, констатация. Грудь сдавливает. — Да, — выдыхает. Тэхён смотрит секунду, две, потом чуть скалится в ухмылке, дразня, играя. — Хороший мальчик. Голоса больше нет. Только звук шагов, уходящего вдаль. Чонгук жрёт глазами силуэт, цепляется за него, как утопающий, но всё равно видит, как спина уменьшается, как сливается с деревьями, как исчезает. И ничего. Ни единого слова на прощание. Даже поцелуя не оставил. Хотел сказать что-то, остановить, позвать. Но....Просто стоял на месте, поклявшись, что не дрогнет, не сделает лишнего движения: пока не останется один, пока волчий силуэт не растает в снегах, пока запах не исчезнет. Пока не станет ясно — Тэхён ушёл. Навсегда.