#03

Всё пошло не по плану. В какой момент, Арсений уже и не помнил. Всё полетело к чертям, в пропасть, в бездну, в тартарары — беспросветно и беспамятно. Нежные губы, горячий язык, мокрые звуки, громкое сопение — всё, что Арсений сейчас помнил в принципе. Забыться, отвлечься и обжиматься часами, даже не снимая одежды — такого со школьных лет не было в его жизни. Руки — замечательно крепкие руки — сжимали его, губы — сладко и долго выцеловывали, грудь под его грудью высоко вздымалась. Собственная нога коленом упёрлась между чужих так тесно, что теперь страшно лишний раз ей двинуть. Арсений волевым усилием заставил себя прикусить замученную им губу последний раз и приподнялся на локте. — Надо идти. Мы не успеем. — Только два часа. Мы успеем даже больше. — А это… не слишком быстро? — Так мы опаздываем или торопимся? — Напомни, что я вообще делаю у тебя в постели, — лица поплыли в улыбки, и Арсений вовремя пригрозил. — Нет. Молчи. Плавные руки переместились с его боков, обвили плечи и зыбуче потянули обратно. — М-м-м. Антон, — Арсений поддался и заодно проверил — у Антона на губах от уголка до уголка помещаются четыре поцелуя. — Пора идти. Надо вернуться до грозы. — Грозы? — тот широко открыл глаза — он когда-то давно успел снять очки. Или это был Арсений? Ему хотелось. Антон вдруг согнул одну ногу, схватил крепче и легко перевернул Арсения на спину, поменяв их местами. — Ты и погоду предсказываешь? — его липучие, приторные поцелуи потекли по щеке, по скулам и дальше по шее. Ответом Арсений смог только промычать что-то про точность стандартного метеопрогноза в устаревшем икс-эсе и опять куда-то провалился. А что было до первого такого провала? С воскресенья они виделись каждый день прямо до пятницы. Мельком, успевая максимум поздороваться или недолго пройтись одной дорожкой. Всё на этой неделе бестолково сталкивало их на каждом шагу. Когда Арсений выходил в магазин, шёл на остановку, выходил на вечернюю пробежку — постоянно встречался с Антоном, и удивлялся он лишь тому, что они ни разу нигде не пересекались годами. Но утром в пятницу, когда Арсений предложил съездить посоветоваться с Машей по делу, Антон упомянул, что до обеда он в свой выходной занят в школе — завершал организованный сбор макулатуры и зачем-то потащит часть домой. Арсений как на духу сам вызвался на помощь. Так, через полчаса Антон в школьном фойе встретил его с ещё одной своей коллегой Марией Альбертовной — тоже Машей, по её же замечанию. Выглядела она примерно его ровесницей, возмущалась, что её знакомят с красивыми людьми в день, когда у неё на голове уродский хвост, сама над этим звонко смеялась и торговалась с Антоном, кажется, за англо-русский словарь. — Ну ты и жмотяра, Шастун, ты себе четыре связки заграбил и зажал одну книжку? — Я для этого лично три тонны бумаги перебирал! — он потряс в воздухе безменом. — И ничего я не зажал! Я же сказал, принесу я его тебе. К будущему учебному году. — Да тебе-то он зачем? Ты что, всего Ожегова дочитал? — не обидевшись, причитала Маша ему под руку, пока он перевязывал покрепче одну из стопок книг. — Мне нужнее. Я «пик ми» и «шэрить» на уроках слышу чаще, чем ты. Мне нужен перевод! — Тебе нужно что-то кроме своих «Мёртвых душ» читать и изучать не только Плюшкина. Арсений, вы потакаете захламлению, так и знайте. — Антон Андреевич! — рядом возникла какая-то из его учениц с честными-пречестными глазами. — Ура, я вас нашла! У меня вопросик, можно? — Да, Юль? Что такое? — У меня там по русскому балл четыре и сорок восемь выходит, — тараторила она. — Можно дополнительно что-нибудь на оценку сделать? Пожалуйста-пожалуйста! — Вообще-то контрольные выставлены, Юль. Я предупреждал. Ты бы ещё на последнем звонке подошла, — он пододвинул связанную стопку с книжками Арсению. — Ну Антон Андреич! Ну ещё целая неделя же! — Вот именно, а вы с начала мая учиться перестали. Я тоже, может, гулять хочу, а не допки ваши проверять, — Антон Андреевич, то есть Антон, глянул на неё поверх оправы и завязал бантик на последней книжке. — Ты по деепричастным оборотам писала самостоятельную в апреле? — Не-а, я болела. — Тогда на выходных повтори, в понедельник после шестого урока вместе с должниками придёшь — ответишь. Не придёшь — будет четыре. И Покров скажи, если хочет тройку за тест исправить, тоже может прийти. — Спасибо, спасибо, спасибо! Вы самый лучший! — Юля захлопала в ладоши, подпрыгнула и убежала, тряхнув косичками. Арсений аж забыл, что он Арсений — взрослый человек, закончивший школу двадцать лет назад. Так бы и заглядывал самому лучшему Антону Андреевичу в рот, если бы не: — А у меня у них твёрдые пятёрки, — приосанилась Маша. — Конечно, каждый семестр презент симпл повторять — даже Гараев к восьмому году выучит, — заявил Антон. Маша состроила ему смешную гримасу. — Соу тейк э кью, май диар. Или тебе перевести? — Посмотрю в словаре. Попрощавшись с ней, тем не менее, на позитивной ноте и высокой трели звонка, они вдвоём принесли по две нехилых связки разномастных изданий к Антону домой — в небольшую светлую квартирку на третьем этаже. Её Арсений уже видел. Действительно светло-голубые стены, которые не видно за стеллажами с книгами и фигурками, рамками с постерами, фотографиями, детскими рисунками и зелёной листвой комнатных растений. Дышалось и смотрелось тут так легко — несмотря на то, что пахло корицей и тёплой выпечкой, а глаза разбегались по всем-всем мелким разбросанным деталям в обеих комнатах. Арсения чуть не скривило от возникшего слова «мило» на уме. Он ещё помнил диалог: — Зачем тебе пособие по театральному искусству? — он поднял стопку с учебником в своей левой руке, прежде чем сгрудить её на указанный рабочий стол. — Ну, я разносторонняя личность… — Арсению и возразить нечего. — Тут и механика где-то была… Ладно, это не мне. Подумал, Ваньку, может, пригодится. Он хочет поступать на актёрское. На курсах пропадает целыми днями. Мы вот сегодня не увиделись. А себе только парочку прикарманю, остальное в библиотеку отнесу. В школьной это не нужно. — А словарь тебе к чему? — Он самый удобный! А у меня в июле экзамен. — По английскому? — припомнил Арсений. — Да. Я… пытаюсь получить другую квалификацию. Чтобы русский преподавать как иностранный. Но до этого ещё далеко. Пока просто уровень проверяю. — И Маша не знает? — Антон покачал головой. — Она… будет думать, что обязана помочь. Да вообще-то я никому не говорил. А ты… Ты же не сглазишь? Арсений помнил, как закатил глаза на шутку, как Антон рассказал ещё что-то про ненужные книги и переработку, помнил, как прочитал на одном из цветных стикеров над столом «26.05 контр. тест. 11А» и покрутил в руках красную ручку со смешным пушистым колпачком. Помнил, как Антон оказался ближе, как поднял голову, чтобы смотреть на него. Как всё остальное стало тусклым неважным фоном, и как он первый потянулся и поцеловал Антона, завороженный без всякой магии. Когда-то уже потом его за руку потянули за собой. И вот он здесь. На заваленной подушками кровати. В поразительно благостных тишине и неведении, по-настоящему наедине с Антоном. Как бы Арсений ни уворачивался, ни переходил на другие стороны улицы — его притягивало сюда, в эти объятия, в эту чувственность, и… ну, что успеет случиться, если они чуточку скрасят друг другу эти мрачные дни? Арсений же проконтролирует грань, если что-то пойдёт не так? Незаметно Антон перешёл на подозрительную нежность и вкрадчивость, его жаркая ладонь погладила бок и, задрав ткань рубашки, тронула голую кожу у джинсов. — Эй, стой, — ладонь незамедлительно исчезла. — Прости, — его глаза забегали по лицу. — Не хочешь? — Хочу вовремя выехать. Антон сокрушённо вздохнул и откинулся на спину рядом. — Мне нужна минута, — Арсений тайком понимающе улыбнулся. — А можешь что-нибудь охлаждающее кастануть?

• • •

— Куда мы едем? — Антон покрутил тумблер, приглушая «Миднайт Скай» по шумящему радио. Полчаса угробилось на то, чтобы завести двигатель. За город они попадут при всей удаче часу к четвёртому. — Маша — моя… — как-то Арсений редко задумывался, кто они друг другу, — подруга. У него с Машей такой вид дружбы, который без пяти минут родственный. Когда она родилась в семье, давно и традиционно очень близкой к арсеньевской, он радовался её появлению, как маленькой сестре, и росли они бок о бок. Кроме того, Маша всегда быстро ловила нюансы Арсения и сама ведала родовыми прибаутками в своей бесподобной манере. Если судить честно, кроме неё и её семьи, у Арсения близких совсем и не было. — Она как ты? — Нет, слава богу. Представь, если бы, скажем… кто-то вроде старой доброй бабоньки Яги жила в наше время. Только вы погодки. И вместо блюдца с яблоком у неё макбук, а вместо избушки в чаще участок под Питером. — Образно! А вместо ступы — электросамокат? — хихикнул Антон. — Она записку прочитает? — Вряд ли. У меня к ней… личный вопрос. — Личный вопрос — со мной? — С тобой. Скрыть от неё, что между ними с Антоном что-то происходило, Арсений даже не надеялся. Но его интересовало нечто необыкновеннее этого — он всю неделю выяснял природу тех вспышек озарения в присутствии Антона во время осмотра квартир. Впрочем, безрезультатно. Как это ни прискорбно признавать, знаний в области связей, уз и судеб у него недостаточно. Маша смыслила в этом побольше, и так как она сумела мудро наплевать на обычаи, остепенилась и поселилась уединенно, они всё дальше удалялись от окаменелого пригорода. Весна уже вела июнь под руку — всё пышно и кудряво зеленело, шелестело и чирикало птичьими песнями. Летнее небо глубоко синело над уютным посёлком, копошащимся у самой кромки густого леса. Скоро клубящиеся облака принесут за собой тучи — где-то вдали клокотал гром, пахло озоном. И когда они, скрипя подвеской, свернули на крутую просёлочную дорогу, Антон отвлёкся от телефона тоже посмотреть вокруг. — И правда — как в сказке! — Имей в виду, Антонушка, — тот фыркнул, — в печку лезть не соглашайся. — Он шутил про печку или про курьи ножки? — первым делом спросила Маша, встретив их у двора. Арсений клюнул её в подставленную щёчку и заглянул в коляску со спящим ребёнком. — Не волнуйтесь, мы взрослых не едим. Вы как, голодные? — она кивнула на коляску. — Про печку, — Антон не сбивался. — А у вас… похожее чувство юмора, — они пожали друг другу руки. — Немудрено. Очень приятно, Антон, — она оглядела его, не стесняясь, и прищурилась на Арсения. — Теперь мне яснее, отчего Алиса любимого дядю Сеню целый месяц не видела. Антон сразу же прилип к люльке и тихонько расспрашивал о чём-то ребёнкинском Машу, пока Арсений открывал багажник и доставал коробку с новой летней коляской. Стоило им предельно аккуратно пройти в дом, проснувшаяся Алиса завозилась, закряхтела и заплакала, несмотря на старания Маши. Та прикрыла глаза и сделала паузу на вдох. Арсений присмотрелся внимательнее — её тёмные кучеряшки, так им обожаемые, торчали из сваленного пучка, острые нос и подбородок заострились сильнее, под круглыми чёрнющими глазами залегли усталые круги. Она необычно для самой себя морщила тёмные брови и горбила спину. — Вы устали, наверное? — Антон нашёлся быстрее. — Давайте мы поможем чем-нибудь? — Антон, только не выкай, ради бога, — она вздохнула ещё раз, наклонилась за дочкой и начала было качать, но плач грозил скатиться в вопль. — Спасибо. Не нагулялась моя краса. Теперь до вечера не угомонится, тут даже педагог ничем не поможет. Да, дочуня? Чш-чш-чш. — Э-эх, жалко, ты не в настроении, — обратился прямо к девочке Антон, — а я так хотел познакомиться с тобой, Алискинс. Алиса на маминых руках, услышав своё имя, запнулась и сбавила обороты. — Серьёзно тебе говорю! Правда-правда! Меня дядей Тошей зовут. Твой дядя Сеня ничего не говорил, что тут такая крутая малышка живёт, — Алиса затихла и слушала новый ласковый голос. — Если ты и мама не против, могу тебя высоко-высоко-о на ручки взять. — Наблюдается нонсенс, — шепнула Маша. — Пойдёшь к дяде Тоше? Детские глаза вовсю смотрели на Антона, и тот осторожно протянул руки и подхватил Алису точным и правильным движением без страха, но с бережностью. Арсений же каждый раз учился держать её заново — то под головой держи, то под спинкой, то сделай лицо попроще. На руках у Антона Алиса только заинтересованно лепетала и рассматривала его тепло улыбающееся лицо. Одними губами Маша выговорила Арсению «обалдеть» и подняла большой палец. — Мы не можем задерживаться, — прервал идиллию Арсений. — Антон, а ты не обидишься, если я попрошу тебя покачать её тут? А я хоть чаю вам сделаю. И Арс мне расскажет, куда он так торопится. — Да я только рад! Она такая!.. — он чуть не хлюпал носом. — Классная! Реально так бы и съел. Шучу-шучу, моя хорошая, — Маша только легкомысленно хохотнула и потащила Арсения за собой. — Что бы ты там ни думала, это не так, — остерёг он полёт её умозаключений и стащил со стола на кухне бублик с маком. — Если ты ожидал удивление внезапным каминг-аутом, придётся тебя разочаровать, — да Арсений и не скрывал от неё никогда. По столу звякнули три чашки и зажурчала по ним травяная заварка. — Ты неоднократно повторял, конечно, что зарёкся. Но поскольку я всегда видела в этом всего навсего аутоагрессивную браваду, удивляться приходится только тому, что ты мне его сразу представил. Ты, прости господи, — она сбавила тон, — Лену мне только через год показал. — Может, потому что ты с самого начала говорила, что она мне не пара, и называла её гарпией? — Ну-ка покажи, где я ошиблась. — Арсений согласно хмыкнул. — А здесь вот даже Алиске понятно — он замечательный. А ты, — она ткнула в него пальцем, — прекращай хуйнёй страдать. — Ты можешь конкретнее выражаться? — Могу, дорогой, могу, — она поставила сахарницу и поправила повязку в цветочек под выбившимися кудряшками. — Твоя насильная эмоциональная депривация контрпродуктивна. И, по моему мнению, то, как ты её мотивируешь твоим этим благороднейшим альтруистическим эскапизмом от привязанностей, крайне сомнительно. Едва ли те бонусы в виде сочувствия к твоей жертве, которые он тебе приносит, пересилят профит от по-настоящему удовлетворительных близких отношений с подходящим человеком. Ну и в связи с этим, закономерный вопрос — доколе? — Захотел бы благословения, поехал к священнику. За диагнозом — к терапевту. Сам как-нибудь разберусь. Давай по существу. — Подожди. Ты по телефону излагаешь, извини меня, хуй да маленько. Что ты вписался в какое-то стрёмное расследование, что напоролся на, цитата: «катастрофическую угрозу спокойного сумрачного бытия», что мешает какая-то «непроглядка» и что ты случайно понял, каким образом её обойти, но как это возможно — не понял. В итоге ты привозишь мне «катастрофически» мимимишного бойфренда, которого опрометчиво таковым не признаешь. Я ничего не упустила? — Одну деталь. Ты доверила ему своё дитя спустя пять минут знакомства. — Во-первых, я доверилась тебе, ты абы кого даже в колымагу к себе не посадишь. А во-вторых, за километр видно, что он проводник. Причём идеально с тобой совместимый. Ты же не мог не понять. Вот тебе по существу. — Пжи-пжи. Он — кто? — Ты первый раз слышишь о проводниках? — недоверчиво бросила она. — Не первый. Но… Я не думал, что встретиться с ними вообще… возможно. — Вероятность действительно ничтожная, но вас двоих так магнитит, что странно, как это не случилось раньше. Ты хоть сам понимаешь, какое это везение? Мои конгратьюлэйшнс. — Ересь какая-то. — Эта концепция настолько непостижимая или мне формулировать свои соображения посредством семантически доступных тебе конструкций? — Готов выступить переводчиком, — вмешался Антон шёпотом, незаметно возникнув на кухне с притихшим на руках ребёнком. — Алиса уснула. Может, уложить её в кроватку? — Да, давай, а потом я запру тебя в подвале, если ты откажешься по доброй воле жить с нами, — слышались удаляющиеся роптания Маши, пока Арсений вяло жевал третий бублик и проваливался в осознание её слов. Оно многое бы объяснило. Но не всё. Вся теория с проводниками держится на идее о балансе. Арсений никогда не думал о том, каким мог бы быть тот, кого называют проводником. Мог бы он быть как Антон? Чувствительным, просвещающим, ведущим, воспитывающим. Тогда как жизнь Арсения, как чернилами, сплошь запятнана деструктивом, мраком, смертельным холодом, непоправимыми ошибками? Эти две спевшиеся подружки, посмеиваясь, вернулись из детской и уселись за стол. Антон подвинул блюдце с бубликами ближе к Арсению. — Спасибо. Кхм. Машунь, — Арсений прочистил горло, — а есть какой-то способ на практике проверить твою фантастическую теорию. — А ты Антону не хочешь сначала сказать? — тот непонимающе посмотрел на него. — Уж пожалуйста. Пару мгновений Арсений колебался, не зная, с чего начать. — Антон. Эм. Помнишь, в то воскресенье я просил тебя, э-э-э, поучаствовать? — решительный кивок. — В общем, я сам ещё не понимаю, как, но с твоей помощью мне было… виднее. И я надеюсь, Маша сможет объяснить, почему. — Та помогать не спешила. Утопление в травяном чае откладывалось. — Как бы не звучать слишком пафосно?.. Есть только предположение, что дело в твоём призвании, то есть буквально в том, чтобы нести знания, свет, там, жизнь. В противовес всей моей некротике. Вроде. В общем, ты особенный человек… особенно для меня. Антон моргнул пару раз. — То есть? — Господи, не плыви, это ещё не те три главных слова, которые он скажет, — вставила Маша. — То есть вы как бы существуете в одном поле. Условно в плюсе и в минусе. Вместе — гармония, синергия, абракадабра. — Экспекто Патронум, очень приятно. Я ничё не понял. Арсений с Машей переглянулись. — На практике, ты говорил?                                                                                                                              

• • •

В затемнённом помещении замерцали застарелые следы бытового деревенского магичества, и сильнее запахло дымком пряных благовоний. Маша вывела их в центр, завязала заплатанный фартук поверх расписной юбки и уже хищно потирала ладошки. — Ну, выкладывай свою теорию, с ритуалом помогу, — Арсению оставалось только смириться. — Да нет там никаких ритуалов, я тебя умоляю. Так, пошептать и сбросить. И не вздумай никого звать мне здесь. — У тебя и без того мертвяк вокруг тусуется. А на перекрестке сюда ваще бесами повеяло. — Никому не мешают, — отмахнулась она. — Может, я прикормлю одного, м? А то как-то скучается без чернухи с сатанинкой под боком, — Арсений размял шею. — Антон, ты же понимаешь, что он делает? — Мне кажется, да, — добродушно поддакнул он. — Что я делаю? — искреннее не бывает. — Тебе тут стращать некого, не старайся. Никто не сбежит. И не паникуй. Так, — с руками в боки её образ напоминал «трушную» колдовку. Арсений поморщился от всплывшего из ниоткуда чужеродного слова. — Теперь отвернитесь друг от друга хоть ненадолго. Ага. И по шагу в сторону… У-уф-ф, ну ничего себе, вы искритесь, — она помахала между ними. — А сейчас, мальчики, надо послушать мой чарующий голос, отдаться моменту, внимать только первому порыву, не задумываясь. Чарующий голос резче заповторял одни и те же неразбираемые слова, похожие на запевные начиты, которые Арсений слышал от их с Машей бабушек, тишина заволновалась, тени зашептали с ней в унисон, послышался отдалённый раскат грома. Под жуткий аккомпанемент она сунула руку в карман передника, и Арсений безотчетно в странном порыве перехватил её на взмахе в сторону Антона. — Ты чего? — У тебя там что-то… что ему не понравится, — она разжала ладонь с горсткой… обычной рисовой крупы. — Это просто рис, отчитать на него. Не хотела соль бросать, её потом не выметешь. — Арсений, э-э, прав в каком-то смысле, — встрял Антон из-за спины. — Я аллергик. — Ой, прости. Ну, тебе ж его не есть… А вообще-то хорошо! Уже-е-е хорошо-о, — и недобрые смешки. — Значит, и без этого обойдёмся, — она убрала крупу обратно. — Тогда просто слушайте, что я говорю. Реагируйте, если хочется. Мне нужно, чтобы вы сейчас оба вернулись в первую встречу. Помните свою первую мысль? — «Ого». — «Вау». Созвучие их тембров заставило Арсения вздрогнуть и дёрнуть головой. Арсений и не помнил никакой такой осознанной «ого»-эмоции, но сейчас рот открылся быстрее, чем он вообще мог восстановить детали появления Антона на его пороге. — Можно не вслух, — Маша так и хихикала. — Я поняла, поняла-а-а. И… совсем простое — кликните друг дружку по имени разочек. Когда в голове у Арсения само по себе вспорхнуло знакомое имя, прижившееся там так просто и правильно, сердце в груди резко сорвалось и забилось, он почувствовал, как пальцы подрагивали, и ладони начали мокнуть. Жутко тянуло обернуться, найти глазами глаза Антона, и желательно, чтобы без чёртовых скрывающих их стёкол. И в то же время собственное лицо — словно чересчур открыто. Голос Маши отдалился — она встала перед Антоном. — Теперь вот так. Арсений в увлёкшем его потоке поднял правую руку и изобразил галочку из двух пальцев. — Ебануться, — отозвалась Маша. До Арсения начинало доходить, хотя сознание трудно поддавалось. Он сделал не то, что импульсивно возникло на уме, а то, что надоумила Маша. Видимо, галку-привет по её подсказке показал сзади Антон, а Арсений просто… сделал то же самое. Он усилием развернул руку на себя и перестроил пальцы в обычную «козу». Если Антон там повторил это, то Маша должна сказать: — Очуметь, вы кто такие? Арс, ты понял? — Понял, — он — и Антон наверняка — опустил руку. Маша подошла к нему. — Так, тебя трогать удобнее. Глаза закройте оба. Представьте, как… если бы вы были куклами. Ваши движения вам не принадлежат, и вы делаете то, что само делается. Она вязала его руки и скрестила их у него на груди. Да, Арсений всё понял. Его тело двигала Маша, то направляя его согнуть суставы, то толкая ногу, а Антон очевидно синхронно за ним повторял. Левая рука вверх. Повертеть головой. Шаг вперед. Шаг назад. — Что ж, — наигралась Маша. — Со стороны — то ещё зрелище. Всё, разворачивайтесь, мне уже скорее страшно, чем весело. — Вы сейчас скажете, что… я не сам всё это делал? — спросил растерянный Антон. Иметь возможность следить за его лицом и взглядом принесло Арсению облегчение — как если бы кукловод обрезал натянутые нитки. Маша развела руками. — Да нет, как раз сам. Но немного и не сам. Чтобы вы понимали, как известно, для такого нужно зажигать специальные свечи и ставить так, чтобы ваши тени слились в одну, читая при этом часами. И то осечки неизбежны. А вы, друзья мои феноменальные, без всей этой чепухи справились. По-моему, очень хороший эксперимент, — посмеивалась она. — Можно вас людям на сцене показывать. Арсений прыснул от абсурда. Комнату осветила мерклая молния. — Это какой-то дефолтный потусторонний коннект? — Антон привычно тронул его плечо. Гром ещё значительно опаздывал. Толком ответить нечего. — А прочие поэтусторонние побочные эффекты? — Кто знает, — отозвалась Маша. — Ни писаний, ни исследований британских учёных на эту тему мне ещё не встречалось. Кстати, что там за непроглядку ты из-за этого прочитал? Арсений вкратце изложил ей события, и, увидев символы, Маша озадаченно разглядывала их на фотографии и на записке, трогая её без опаски. Точный смысл оставался ей непонятен, но она повторяла, что где-то что-то очень похожее видела, и что это не может быть ничем иным, как угрозой. Искать или вспоминать времени не оставалось. Выезжали в разгар грозы. Маша собрала им какую-то корзинку с собой и вышла проводить. Попросив Антона подождать в машине, Арсений доверительно обратился: — Машунь, — она подняла на него посветлевшее лицо, ветер трепал ей волосы. — А как ты думаешь, ежели есть этот «коннект», возможно ли, что с ним не будет того же, что… обычно? Все эти прилёты, «побочки», — передёрнувшись, выговорил он. — Арсень, я же всегда честно с тобой говорю, — её руки, по-родному тёплые, легли ему на плечи. — Да, не плошай, и отработок не будет, и всё такое. Но не хочешь предположить, что это всё давно уже только из твоей головы? — Типа психосоматика? — припомнил он одно из её же словечек. — Типа просто сову натягиваешь. За исключением некоторых клинических гарпийных случаев. Не будет ничего плохого, если ты просто попробуешь что-то большее, чем нынешний ситуэйшншип. — Раз вы говорите на одном языке, поди теперича ты ему скажи, что сумасбродная гарпия ему не пара. Может, так дойдёт. — А ну прекратить самобичевание. Ты самая порядочная из всех сумасбродных гарпий, что я знаю, — она поправила завязки под его воротником. — Да я и тебе ничего бы не говорила тогда, если бы тебе они искренне нравились. Ну? Дошло? Так что тут я умываю ручки. А ты просто... — она вздохнула и потянулась крепко его обнять, — …поверь в него.

• • •

Антон отложил свой телефон, повернулся и заговорил, искрясь интересом. — Я только что прочитал, как герой в романе шутит, цитируя Шекспира с жезлом Просперо для секс-метафоры, и снова восхищаюсь Винсентом Виргой. У него встречается такая многослойная и… имплицитная ирония! Я в восторге. Надеюсь, мы затронем тему вуалирования в текстах на следующей онлайн-встрече. Его молчаливость с самого их отъезда не была напряжённой или тяжёлой — похожей на паузу для перевода духа. Попытка обгонять ветер, чтобы не попасть под дождь, из-за на ладан дышащего генератора не удавалась, ливневые тучи заволакивали синевой кромку неба впереди. Когда Арсений сел и завёл машину, Антон извинился и сказал, ему нужно проверить отчёт по сбору, расписание и задания на неделю, а потом, видимо, совсем увлёкся своими делами. Поэтому Арсений вёл в тишине, пока Антон не прервал её своим неординарным отзывом. И Арсений был благодарен ему за отвлечённую тему. — Ты же не сделаешь это темой уроков? Может, я пропустил что-то в тенденциях в образовании? Я думал, его реформируют только убеждённые ханжи. Это я стараюсь мягко выразиться. — Конечно нет! Хотя я ярый сторонник секс-просвета, эту тему не протолкнёшь даже на местечковых педсоветах, не то что в реформах. Просвещение, разумеется, не в метафорах о пенисах, но на фоне того, как репрезентация беспощадно стирается, и всё сводится к риторике «отношения полов — это грех и разврат, но ебитесь, как хотите, желательно с залётом для плана по демографии», пара адекватных лекций о предохранении — уже были бы прорывом, — рвение в его словах слышалось сквозь возмущение. «Ого». О лобовое стекло начали ударяться первые крупные капли. — Прогрессивно. Я, в общем, согласен. Только что тогда за литературные онлайн-встречи? — О, ты не всё знаешь о моих интересах? — съязвил он. — Это встречи с самим писателем! Он пишет квир-романы. Я в инете наткнулся на скромное сообщество активных читателей. Один раз они связались с ним лично, и теперь он с удовольствием со всеми общается. Такой классный дедок, я его стэню. Что ты скривился? Он давно и счастливо замужем, не ревнуй. — Я не… При чём вообще это здесь? Я спрашиваю, потому что — вдруг, это… как-то связано с отправителем? Может туда вести след? — Куда? К писателю из штатов? Или к рандомному треду с переводом книжки? — Не знаю, нужно всё проверять. Метод исключения. — Не преувеличивай с мнительностью. — Только проехав около километра, Арсений немного ослабил руки на руле. Дождь разошёлся резко, дворники херачили и не справлялись, машина сбавила скорость. — Не успели... А почему нельзя было попадать в грозу? Сверкнуло и громыхнуло оглушительно, дождь хлынул так, что дорога перестала быть видимой, и звук мотора поперхнулся, заскрежетал прямо на ходу. Мигала контролька перегрева. — Вот поэтому, — цыкнул Арсений, съехал на обочину, включил аварийку и следом печь на полную. Воздух из вентилятора — холодный. — Блядство. Приехали. — Совсем? — Вместо ответа Арсений заглушил двигатель — тот замер со слабым кряхтением. — Опять странный звук, — прокомментировал Антон. — О, ты тоже слышишь отголоски «Лакримозы»? — Антон не проникся, покачал головой. — Нет, как будто там что-то застревает. Ты заглядывал? — Мне проще перевести библию с церковнославянского и привлечь активных читателей, чем сообразить, где под капотом масло залить. Надеюсь, просто перегрев. Остынет — заведёмся, поедем потихоньку. В разблокированном телефоне — дохлая плашка связи. Ну, конечно. Арсений поглядел сквозь стену дождевой воды. Последняя попутка давно умчалась, и встречка глухая. По стеклу скрипели дворники, окна тонко запотевали. Сбоку Антон зябко поёжился, он дёргал ногой и мацал брелок на поясе — какую-то кассету с кнопками. Арсений протянул руку к его беспокойному колену, сжал — Антон остановился и обернулся. — Замёрз? — и самого мороз охватил резкий и гулкий — не температурный. Безысходность и безвыходность сомкнулась кольцом вокруг закрытой машины. Антон помотал головой, мол, нет. — Знаешь, у меня неделю из головы не выходит то, что ты говорил, пока мы были в квартире Катерины. «Я не доеду» — ты сказал. Я сначала думал, важно — куда она не доедет. Но… а если всё-таки — почему она не доедет? Ведь у этого Александра тоже «сдохла машина»? Чужие слова до слуха почти не долетали. Нервы звенели. Дворники встали. Щёлкала лампочка аварийки. Как под прицелом. Арсений сжал пальцы на Антоновом колене чуть сильнее, прислушался к его дыханию и к шуму дождя. Раздалась молниеносная тирада грома. Не одни. Арсений повернулся в своё окно. Ничего. Никого? Чьи шаги идут след в след? — Арс?.. — зов как из-под воды. — Посиди тут, ладно? Бездумно отстегнув ремень, не слушая второй оклик, он открыл дверь и вышел под ливень. Отчаянно озираясь, он никак не мог понять, откуда, откуда, откуда, откуда за ними следили. Вода пропитала волосы и одежду, хлестала по глазам, лилась в нос. Никого. По пустой дороге мимо со свистом пронёсся внедорожник. Что? Что? Что? Что он чувствовал? Машина сдохла. Я не доеду. Незаметно он отошёл метров на тридцать. Вторящееся громыхание в небе. И Антон ни хера не послушал, распахнул дверь и высунулся наружу. Под его взглядом Арсений добежал обратно к машине. — Арсений, что случилось? — Антон перекрикивал поток. У машины — сильнее. Тревожнее до озноба. Что-то с машиной. — Пока ничего. Арсений открыл со своей стороны, дёрнул дважды рычаг капота, вернулся, зацепил пальцем крюк в решётке, поддел скользкую горячую крышку и рванул. Гром. — Твою мать. Хлопнула пассажирская дверь. Само собой, не потому что Антон сел в салон. Ничего не говоря, он встал рядом и тоже глянул под капот. Поверхности всей системы внутренностей автомобиля вымазаны мелом — штрихи ложились в пресловутые похожие символы. Трогать их — всё ещё жгуче и болезненно. Неизвестно — ни каким неведомым образом появилась хуеплётень здесь, ни что именно делала. Он попросил Антона сфоткать, чтобы избавиться от неё как можно скорее. Найденной под сиденьем тряпкой второпях вся эта дрянь только растёрлась по поверхностям, но те сразу перестали печь и начали остывать. — Садись, поехали, — бросил он замершему и бледному Антону и захлопнул капот. Зажигание поддалось со второго раза, и они сорвались с места. Остаточное ощущение захлопнувшейся ловушки рассеивалось. Глаза бегали с термометра на спидометр. С чёлки капало на лоб. Антон вытирал стёкла очков о край своей футболки. — Да уж. А я-то думал по четвергам с пятыми и девятыми классами дни насыщенные, — вздохнул он, надевая очки назад. С каждым километром небо прояснялось, приближался въезд в город. — Ты о том же думаешь, да? — О чём? — Что, получается, я прав? С поломками. — Я не знаю, Антон. Я уже ничего не понимаю. — Это же может значить… — он завис на полуслове, прочистил горло. — Арс. Ты со своим методом исключения не думал, что эта записка — она может быть не для меня? Был ли в предположении смысл? Был. О, на самом деле, оно придавало смысл чуть ли не всем известным вводным. Но намного больше смысла принесла внезапная, какая-то по-детски щемящая лёгкость. Это ему угрожают? Да слава тебе господи, наконец-то всё встало на свои места — это его преследуют с намерением запугать, шантажировать или буквально добраться до него, покушаться на его жизнь? И Антон — Антон ни при чём. Это не для него. Ты ни при чём. — Хорошо, если так, — вслух подытожил Арсений. — Да. Хорошо. Так должно быть легче. За себя самого отвечать гораздо легче, чем бояться, что накликал беду на кого-то, кто этого не заслуживал. — Легче? Ты норм? Они в который раз стояли на одном из бесчисленных светофоров, и Арсений повернулся посмотреть на него — на его до жалкого обеспокоенное лицо. Аж нос защипало. И это он спросил, норм ли Арсений? Действительно — норм? Арсений замотал головой — нет, он не норм. Нет, он вообще не норм. Смех, лёгкий, как воздух после грозы, сквозь напряжение рванул сначала его, а потом всё и так понимающего Антона. Он — не норм.

• • •

Телефон звякнул в утреннем затишье, окончательно разбудив. Арсению без того уже полчаса снилось, что его придавило огромным шерстяным валенком во время землетрясения — нечто тяжёлое и мурчащее припёрлось в кровать, устроилось у него на спине и не давало нормально вдохнуть. — Подозреваю, ваша кромешность становится сверхмассивной, — он пошевелился. — Тьмуш, слезь, а. Тьма муркнула и нерасторопно перекочевала на пустую подушку: ого, его простили за принудительные водные процедуры. Арсений дотянулся до телефона проверить, кто возжелал его внимания с утра пораньше, и, выдвинув нехилую стопку уведомлений, остался неприятно разочарованным. Снова. Признавать, что желал он определенного имени, и каждый раз натыкаться на горечь от его отсутствия приходилось из раза в раз. Вчерашние сообщения, например, от Андрея Музея — он скинул по обещанию описанные результаты для исследования. От него в уведомлениях мелькнула рассылка каких-то услуг, но в чате ничего такого не нашлось, — ошибся и подчистил? Яна Клиентка отчитывалась о свиданиях с Тем Самым и горячо благодарила. А последнее сообщение Машино: та писала, что вспомнила и нашла, где видела похожие символы. В директе аккаунта Арсения, который она вела. Она прислала скрины деактивированного профиля и картинки в мессенджере, датированной его днём рождения, двадцатым марта, — действительно похожая круговая надпись. Маша даже не придала значения тогда. Таким образом, теория становилась реальнее — кому бы то ни было, зачем бы то ни было, нужен не кто иной как Арсений. Кураж захватывал хлеще. Но Антон не писал. Завтра — будет неделя с того вечера, как он обречённо поцеловал Арсения в щёку на прощание, а Арсений ужасно-преужасно самодурно тормознул его за непросохший от дождя воротник и впился каким-то истеричным поцелуем, и с того загородного приключения они едва ли общались. В их диалоге одним из последних редких сообщений висела фотография мелового безумия под капотом, не несущая никакой информации, и пара вопросов Арсения, как Антон себя чувствовал, и всё ли штатно. Тот отвечал короткими голосовыми, в сети почти не появлялся и встреч не искал. Вчера, то есть уже в среду, он отписался, что последняя учебная неделя загруженная, и у выпускников начались экзамены. Без беспокойства за Антона скучание по нему испытывалось как когтистое царапание по неприкаянной одиноко слоняющейся душе. Скучание о простейшей возможности порадоваться его близости, мыслям, взгляду, побыть под его лучами. Без страха за Антона скучание по нему чистое — неомрачённое, не тянущее, движимое лишь зацветающей в Арсении надеждой. Ей нельзя откровенно доверять, но и не слышать её совершенно невозможно. Арсений скинул одеяло, вскочил, и на ходу напечатал под нужным именем: «Во сколько ты заканчиваешь?»

• • •

Розовые майские вечера светлые и прохладные. В восьмом часу вокруг школы тихо и пусто. До аллеи доносились отдалённые шебутные перепалки старшеклассников, рисующих красками надпись на асфальте перед школьным крыльцом. Услышав среди них оживление — прощания со знакомым нужным именем, Арсений оттолкнулся от ограждения и не смог сделать больше двух шагов навстречу. Вдалеке Антон ненадолго остановился посмотреть на рисунок, наверное, похвалил и своей качающейся походкой пошёл в сторону Арсения. Он тащил портфель и сразу две полные холщёвки. С его плеча спадал вязаный голубой кардиган, как если бы так было задумано, а серые брюки от талии ни разу не потеряли идеальность стрелок. У Арсения не сердце, а предательски бестолковый орган — замирало, когда не просили. Благо его запустили вспять, коснувшись напрямую своей обыкновенно доброй улыбкой при встрече. — Здравствуй, — произнёс обыкновенно добрым голосом Антон. — Здравствуй, — Арсений забрал у него тяжеленную сумку. Он потерпит внешний ущерб своего оборванческого шипованного тлена от принтов с котятами. За Арсением пристально наблюдали — выжидающе, как если бы он не выучил стих. Ужасно подмывало трепетно переспросить «что?», но Арсений не станет. — Идём? Ему бесцветно улыбнулись, и они небыстро пошли вперёд. Антон ничего не говорил, не спрашивал, будто позабыв, что шёл не один. А потом, с каждым поглядыванием на него, замечалось всё больше и больше — он волочил шаг за шагом, смотрел под ноги, был где-то так далеко, что Арсению до него никак не дотянуться. — Антон? — попробовал он. — М? — Как дела? Он замедлился, остановился, поднял сумку на плечо, поправил очки и сфокусировался на Арсении. В его выражении читалось какое-то смятение, ускользающее от внимания, в его вечно скрытых глазах не унимался какой-то вопрос. В розовеющем свете их зелёный цвет уходил в глубину, под мягко спадающей чёлкой заметно отросли тёмные корни, тени выделяли и утяжеляли контрасты его черт. — Я… — вздох вышел оборванный, — в ахуе. Резкое слово описало всё, что Арсений пытался уловить. Дикость его редкого мата тем сильнее пробивала. Антон свою лаконичную мысль пояснил: — Последние дни. Они легче всегда проходят. Но как-то всё навалилось, — он сыпал обломками фраз. — Зато я посмотрел на будущих пятиклашек. Крутые такие. Сойду с ума с ними. Мои-то уже в одиннадцатый пойдут, представь. Помню их такими же. Не знаю, как отпущу. А завтра экзамен у выпуска. Мне нельзя присутствовать. Только переживать, как там они переживают. Так что… ты прости меня, ладно? — За что? — Кажется, я переоценил возможности, когда мы договаривались. У тебя что-то срочное? Не думай, я заинтересован. Если так правильно выразиться. Я просто… просто, если не горит, то не сегодня. — Что не сегодня? — Не знаю. А что-то случилось? Ты что-то понял? Тебе нужно бежать из страны? Подержаться за руки? Моргнуть вспышкой и стереть мне память? — Антон, о чём ты? Ничего не случилось. — Арсению, оказывается, надо проговаривать намерения, чтобы его понимали. Как вам такая магия? И давалась она потруднее показушного гадания. — Я… просто хотел тебя увидеть. Лицо Антона ожило непониманием, просияло удивлением. — Увидеть? — оживление сменилось непонятной досадой. — С чего бы? — Ты не рад? — Подожди секунду. Это другое. Ты мне нравишься. Конечно, я рад, — тихая усмешка. — Аня сегодня спросила: «Антон Андреич, у вас что, от краша сообщение?» — пискляво передразнил он и покачал головой. — Я рад, но-о… Ты же… Ты сказал: «Станет легче». Это разве не потому, что ты захочешь побыстрее от меня отделаться? То есть в его представлении всё складывалось в такую совершенно извращённую, но всё-таки логику? — С чего бы? — повторил за ним Арсений. — Ладно, допустим, — медля, рассуждал он, — я не всё понимаю. Вроде бы, у нас кое-что сдвинулось, но потом… После того, что произошло у Маши, ты выглядел так, будто на тебя, не знаю, сундук с чумой опрокинули. И обсуждения ты свернул, хотя я так и не понял, что именно всё это значило. А стоило возникнуть предположению, что со мной это не связано, ты… ты же обрадовался. Короче говоря, Арсений. Я не дурак. Легче так легче. Есть некое наитие, что фокусы Арсения выходили ему же боком. Не впервой. Он не стал сдерживать порыв сократить разделяющее их расстояние. — Я не поэтому так сказал. Неужели я таким сухарём кажусь? Я так сказал, потому что, — Арсений шагнул к нему, — потому что могу перестать за тебя волноваться. Краешек чужих губ подпрыгнул, обещая улыбку. — Хочешь сказать… — он наклонил голову, — ты не собирался тянуть эти приколы без обязательств до конца дела, чтоб потом сам собой появился удобный повод съехать? Как же стыдно — Арсений действительно оправдывал происходящее такими сценариями. Антон прав — он не дурак. И вся его логика, какой бы отчуждённой и до опошления жалкой ни казалась, вела к самому прозорливому и подлинному выводу из всех возможных. Он читал ходы Арсения на целый шаг вперед и почему-то принимал его правила игры. Просчёт заключался в том, что сейчас и для самого Арсения — мысль за мыслью об Антоне, поцелуй за поцелуем, день за днём скучая по нему — и пуф! — любые правила теряли свой смысл. — Давай так, — Арсений поднял свои глаза к его, — когда что-то заставит меня от тебя отделываться, я тебе прямо об этом скажу. Договор? По крайней мере, если раньше по мою душонку не придут неизвестные маньяки со страстью к оригинальной графике. — Совсем что ли? — его вмиг перекосило волнением. Арсений, кстати, облажался по каждому пункту. Ему-то — легче, а Антону? Он постарался улыбнуться со всей беспечностью. Антон нисколечко ей не верил. — Хорошо. Договорились, — он с чувством мазнул взглядом по его лицу, но не наклонялся — с другого конца аллеи слышались переклички. — Правда просто хотел увидеться? Зубы до боли закусили губу, довольство не держалось, растекалось в груди и по щекам. — Ну, мы могли бы погулять, — они пошли дальше, — дойти до сквера. Или зайти в новую букинистику, у нас недалеко здесь открыли. Но, по-моему, тебя надо просто проводить самым коротким путём. Если хочешь. Антон задумался до распутья с поворотом к его дому. — Всё, чего я сейчас хочу, это ничего не слышать и молчать до первого сентября. И, возможно, горячего. И чтобы гладили по голове. Пожалуй, им подходит. Шаг за шагом и ступенька за ступенькой до нужного этажа в Арсении поднималась растерянность. Но когда щелчок за щелком Антон открывал дверь, замечая, что Ваня ещё не вернулся, растерянность отозвалась предвкушением. — Заходи. — Он не оглядывался, не включал свет, сбросил сумки и прошёл сразу за угол к стенке с кухней. Арсений следовал за его негромким голосом. — Дай мне пару минут. Мне надо поверить, что ты здесь, и всё, что ты сказал сегодня, — он покрутил рукой у виска, — не делулу галлюцинация. Вдруг, я сошёл с ума где-то между седьмым уроком и третьей консультацией. Или когда объяснял, почему вдруг сердцем не скрипят. Солнечными решётками свет полнил комнату, чертил полосы по дивану, разбросанным пледу и подушкам; на холодильнике среди кучи магнитов торчала стираемая доска с запиской «на репе», шумел чайник, Антон гремел ящиками. — Так часто бывает? — Арсений забрал у него две несуразные кружки и поставил на столешницу. — Я про усталость до ахуя. — По-разному бывает. — Он замедлился и прислонился к краю стола. От него ни шагу делать не хотелось. — Но это не плохо, я люблю и это чувство тоже. — По мне так жестковато, — проба изобразить всё имеющееся сострадание. Даже стараясь не лезть, невозможно не замечать его непомерно огромную вымотанность, опустошающую и заглушающую любые эмоции. — Прости?.. — Арсений замотал головой: не нужно перед ним извиняться. — Я рад, что ты здесь. — Он привлёк Арсения к себе, склонился, чтобы кротко поцеловать. — М-м. Животворяще. Надо же, — Арсений непонимающе хмыкнул. — Кто бы мог подумать, что тебе надо добавить в условие смертельный риск, чтобы ты так разнежничался. Уже представляю, как можно применить это знание, — их руки сплелись, Арсений, не отвечая на всякий вздор, поднял его левую. — У меня есть кое-что для тебя, — он выудил из кармана собранный намедни Антону браслет с зелёным турмалином и надел на тонкое запястье, пока тот безотрывно следил. Всего-навсего прихоть: пусть у него будет что-нибудь от Арсения — негромкое вспомогательное присутствие. — Спасибо. Мне очень нравится, — он повертел кистью. — Обоснуешь чем-нибудь? — получив очередное молчаливое «нет», он театрально охнул и протянул «а-а-а». — Я заколдован? — Как расколдоваться ты знаешь, — но поцелуя почему-то не последовало. Хорошо — хотя бы заулыбался. — А может, я и не хочу, — он поднёс к губам руку Арсения. В цветах его настроения забегали мармеладные проблески. — Лучше объясни мне, что всё это значит. Что такое хотела показать тебе Маша? У неё же получилось, к гадалке не ходи, — он фыркнул. — Извини. Выкладывай, что это за ментальная связь такая? Арсений ещё немного сократил расстояние между ними, почти прижимаясь. — Это такая связь, когда… — Всплыли известные картинки об Антоне. Те, что зацикленно вели к Арсению, и наконец их смысл сложился. — Помнишь, я говорил, что ты чудесный? Я тогда другое имел в виду, а сейчас — на самом деле, — попытки смущать Антона всё лучше веселили. — В общем, это такая связь, когда медиум и так называемый проводник комплементарны друг другу. Если тебе надо образнее, в нашем случае я — пасу посмертное, а ты — проводишь в жизнь. Даже слишком буквально. Это просто факт, который ровным счётом ничего не меняет для тебя. Со своей стороны, пусть от этого кое-что и зависит — злоупотреблять не собираюсь. — А ты мог бы? — Уже нет. — Уже нет, — повторил он. Внимательные, яснеющие зрачки замерли на лице Арсения. — Просто факт, говоришь. И всё? Письма из Хогвартса не будет? Максимум трюки с синхронным боем с тенью? Мне показалось, когда ты впервые при мне ворожил, я сильнее впечатлился. После этого меня могло бы удивить только что-то вроде: «Секс — это круто, но вы пробовали когда-нибудь выходить с партнёром в астрал?» — он потеснился и взял свою кружку. — Что-то такое я представлял, если честно. Я бы согласился. — М-м-м… а если бы я остановился на «секс — это круто»? Мгновение назад шутивший Антон рискнул поперхнуться. — Стой? Чего? Правда? — он вернул кружку на место. Луч красиво отразился в его радужках. В них так много разных выражений. Сейчас — святая наивность. Их так мало, так редко видно. Вечно мешающиеся оправы — Антон задержал дыхание, пока Арсений, растягивая момент, взялся за дужки и снимал их с его лица. Тонкие, серебряные очки. — Что такого в очках? — спросил он. Уловилась робкая заминка, контакт закоротило. — Привычка, — Антон незаметно расставил ноги шире, почти садясь на стол, мягко загреб Арсения за талию, их тела и лица значительно приблизились. Очкам нашлось место где-то позади. — Ты сомневался. — Потому что это привычка защищаться, — его большие пальцы приятно гладили бока. Смысла спрашивать, от чего именно, не было никакого. — Почему тогда ты мне так доверяешь? — Антон смешно выпятил губу и пожал плечами. — Это же всё равно что стоять у мишени, махать руками и доверять метальщику. — Обожаю твои гиперболы и сравнения. Бинго-ответа не будет. Доверять или нет — надо просто решить. Обмануть доверие — тоже. Не было же повода не верить. А очки… Ну, ношу и ношу. Раньше с ними хоть немного старше выглядел и прикипел. Я могу привыкнуть жить без этой небольшой преграды, я думаю. Просто придётся потерпеть дискомфорт. Глупо, я знаю. Между прочим, мне нравится по утрам их выбирать. Как сэр Элтон. Пришлось вскинуть локти, чтобы положить их на чужие плечи. — А что может стать поводом не верить? — Да не знаю. Не буду специально искать. На всплывших картинках эти радужки подчёркивались нарисованным — Антон там был накрашен. Арсений осторожно коснулся его щеки. — Давно хотел сказать. Тебе идут блёстки, — дотронулся до светлой брови, в ней ближе к переносице белел тонкий рубец — лихое падение с велика. Над левой — череда трёх невидимых родинок. — Ты и это знаешь, — он понял сразу, уже не смущался. — Серьёзно? Если что, без предрассудков там каких-то, это просто, ну… мне просто… — Нравится, — закончил за него Арсений. — Мне тоже. Красиво. Но без ничего — тоже. Присмотревшись, Антон приблизился, коснулся губами, лизнул, а потом коснулся снова и стал медленно целовать. Целуется он классно. Так, что всё осмысленное из арсеньевской головы пропадает бесследно и бессрочно. Никогда бы не отвлекаться. — Может, поэтому доверяю? — еле выговорил Антон. — Потому что ты уже много знаешь. Что ещё ты выведал? Его ласковые, конфетные, красивые губы что-то спрашивали. Нельзя так много времени тратить без их прикосновений. — Не хочешь меня изучить? — Арсений с удовольствием поймал его полувздох. — Если честно… очень хочу. Хватка на бёдрах ненадолго сжалась. Сладость поцелуев тяжелела как ликёр. Арсений по одной расцепил пуговицы на чужой кофте, чтобы лучше прижаться, но Антон отодвинул его, приподнялся, влез на столешницу и притянул обратно к себе. — Иди сюда, — выдохнул он. Его ладони погладили поясницу и теплом ощутились на коже — Антон сунул их под футболку. Всё так запуталось — то, как разъехались ноги перед Арсением, как собственные руки оплели чужую шею, как его беззаветно щупали повсюду, как шумно Антон всхлипывал и широко раскрывал рот. Он двинулся вперед к краю, теснее вжался, — оба вскрикнули, и, возвращаясь в поцелуй, стукнулись зубами. Антон хихикнул, не потеряв ни капли пылкости, мимолётно потрогал тугую ширинку, прошёлся выше. Чуткие пальцы щекотно пробежали вверх по ребрам, дотянулись до груди и нечаянно задели металлический шарик сбоку. Арсения точечно шарахнуло возбуждением, а Антон оторвался и поглядел дикими глазами. — Это что? — прохрипел он. — А на что похоже? — Арсений нашёл кисть через грубоватую ткань футболки. — Потрогай ещё. Его пальцы несмело вернулись и трепетно прошлись по тому же шарику. — Блядь. Я щас в обморок упаду. — Да ладно. Подумаешь, штанги в сосках… — Антон на этих словах дотронулся смелее и сам застонал. Но Арсений только начал развлекаться. — У меня даже татушек нету. В отличие от. До Антона дошло с опозданием. Он закусил улыбку, пока Арсений повёл руками вдоль по его телу, прямо по одежде. Где-то… Для Арсения справа… Он думал, ему кажется, но когда его пальцы добрались по белоснежной футболке вниз, местечко сбоку живота рядом с косточкой слегка намагнитилось. — Здесь, — не рисунок, скорее короткая надпись, точно не на русском, точно есть буква «а». Он, ища спасения, схватил и сжал чужие ноги, мягкие под шерстяной тканью брюк. — Хочу посмотреть. А ты? Он дышал ртом, согласно задёргал головой. Дрожа, Антон потянулся увлечь в суматошный, торопящийся поцелуй, нетерпеливо цеплялся за драные края футболки, и, уже хватаясь за свой воротник, Арсений был готов снимать её с себя. Без поворота замка открылась входная дверь, и эхо хлопка дало по затылку. Арсений отлетел к стойке подальше от столешницы, соображая, куда испариться, провалиться и исчезнуть. Антон, весь раскрасневшийся и как будто недовольный, свёл ноги и прикрыл лицо. Из коридора донеслось: — Йоу! Дядь То-о-ох? Я дома. — Да, — Антон откашлялся. — Да, Вань, здорова! У нас... гости. Арсений приглаживал волосы, надеясь, что всю эту мизансцену можно воспринять со стороны не тем, чем она была на самом деле. Ваня, шаркая широченными джинсами, появился на кухне и оглядел не дышащего Арсения, а потом Антона, хлебающего свой чай. — О. Фига. А меня ты дрючишь, что я жопой на партах сижу, — он подтянул лямку рюкзака на плече. Антон медленно сполз со стола. — Здрасьте. Сорян, я не помню, как вас зовут. — Арсений, — напомнил Арсений и в очередной раз первым протянул руку, вытерев её о джинсы — Можно на «ты». — М, — Ваня не слишком охотно поздоровался. — Кайф. То есть запоминать всё-таки надо. — Вань. Арс приколы выкупает, конечно, но вот я щас не очень, — тон и взгляд Антона о чём-то предупреждали. Арсения топило неловкостью за троих. Ванина волновала иначе — в его неловкости отчётливо ядовитая, отчужденная стыдливость. — Антон, — привлёк внимание к себе Арсений. — Спасибо, что помог. Я пойду. Поздно, вам надо отдыхать. До свидания, Вань. — Ага. — Да, конечно. Я провожу. Прощаясь, Антон извинился и выпросил у Арсения обещание написать и увидеться поскорее. Уходить неприятно — преследовало пристыженностью, Ваниным укором и — на каждом шагу — всевидящим взором неизвестных зениц. Арсений надеялся, что в своём забытьи только что не пропускал мимо себя тот непоправимый поворот, грозящий вывести линии судьбы в кривые.