#05

Один из ключевых вопросов, которым задаётся сыск во время выяснения обстоятельств какого-либо преступления, — это мотив. А что такое толкнуло преступника на совершение своего злодеяния? Когда находится мотив — находится и круг лиц, которые предположительно имеют подобный повод нарушить закон. Существовали ли те, у кого нашёлся мотив выслеживать и угрожать Арсению? Прекрасно понятно, что так могло быть. Если не отталкиваться от предыдущих эпизодов и посмотреть на отдельно взятого Арсения, как на повод разыгрывать спектакли с посланиями и угрозой расправы, нарваться на такие «приветы» ему было легче лёгкого. Тогда, в разговоре с Антоном, он не назвал один из самых возможных мотивов. Месть. Месть, что пахнет ржавчиной и мокрой землёй, и его пробуждения по ночам всё чаще приносили этот запах. Мстить за его давнюю вину могли многие. Эд, уезжая восвояси, намекнул припомнить былые приключения. Арсений не раскаивался: о содеянном он в известном смысле жалел и сознательно повторять ныне не стал бы, но сожаления его вовсе не о морали и уроне, причинённом где-то когда-то кому-то, а о том, что избежать заслуженного суда обошлось Арсению гораздо дороже выгоды. Он никогда не претендовал на роль модели для иконописцев — он с рождения безвольно предан не той стороне. И там, где выбор у него был, Арсений предпочёл нести за собой позорное, гнилостное прошлое. Рано или поздно тому же Антону придётся обо всём рассказать, и Арсений не ставит на то, что его поймут и примут. Маловероятно, чтобы веры в него и великодушия даже самого доброго существа, из всех кого он встречал, будет достаточно. Его благочестивый, непогрешимый Арсений — без пяти минут сам уголовник и лицо из круга нарушивших законы, беспринципный и аморальный, и мотив у него столь же прост сколь низменнен. А те круги мало кого отпускают навсегда, не забывают предателей, не гнушаются возвращаться и вытрясать долги и ответы. В попытке исключить этот вариант, он узнал, что большей части подельников о нём ничего неизвестно, что перепроверка дел не выдавала его имени, что хвостов не осталось. И даже так, зрело бестолковое опасение — какой толк в очередной услуге Эда, в обсуждении фактов и обстоятельств, в планировании операций по его спасению, когда, возможно, всё на самом деле вполне заслуженно? Разобраться в этом есть ещё время. У него есть надёжная помощь, есть новые факты. Что-нибудь да придумается. И всё это ждало, кроме теперь, наверное, самого важного — только их с Антоном планов на вечер.

• • •

— Я впечатлён, — Арсений выглянул у Антона из-за спины посмотреть, чем спальня могла того впечатлить: такая же полумрачная комната с такой же старой мебелью. — А мы ещё даже не начали, — у Арсения новая прерогатива — нести любую чушь, с лёгкостью вызывать смех Антона, чтобы он смеялся и своей радостью отпугивал всё самое страшное. — Нет, понимаешь, я ждал чего угодно. В смысле — от склепов и магических порталов до шкафов с шипами. Но… свечи и балдахин?.. — Арсений улыбнулся и ткнулся носом ему в лопатку: руки спереди, подсунутые под локти, уже расстёгивали рубашку. Через розовый рельеф гипюра просвечивала сахарная кожа — но видеть мало, до вкуса добираться и добираться. — Железные девы и гробы не очень удобные для того, что мы собираемся делать, — ещё один нежный смешок в ответ. Арсений каждый из них соберёт и сохранит, как цветы, между сердечных страничек. — Это не плохо? Мне нравится… олдскул романтика. К нему неторопливо развернулись; очки давно куда-то делись, и есть только светлое, милое лицо и прозрачные глаза. — Мне тоже, — прикосновение к его наготе похоже на молитвенную благодать — руки, несмелые и горящие, лезли к свежему и горящему телу. Своими Антон обхватил ему щёки, и один за другим по ним стали сыпаться мягкие целования. — И ты мне нравишься. Так нравишься. Я так… — Не говори, — скоро прервал Арсений. — Не сейчас. Скажешь, когда это будет правдой. — Это правда. Я думаю о тебе каждую секунду с самой первой. Щёки — мгновенно вспыхнувшие — отпустили, потрогали шею, взялись за без того растянутые лямки на майке — он в ванной думал, одеваться или нет. Первые влюблённые встречи должны быть такими странно-неловкими, и — пусть. Теперь им хотя бы не помешают. — Это много, — вырвалось шёпотом. Антон показушно прикинул расчёт и согласился. — Но я не только хорошее думал, — он провёл вниз по торсу, зацепил майку и без лишних колебаний снял с Арсения, затем легко сбросил с себя рубашку, и заодно расстегнул застёжки на брюках. То, как Антон выглядел — изящный и стройный, то, как двигался, как смотрел, как целовал — очаровывало и заставляло млеть и таять. — Это правильно. Хорошее обо мне можно думать минуты две. Дальше сложнее. — Вот сейчас думаю очень частую мысль, — Арсений поднял брови. — Что ты пиздун, — его улыбка и добрая, и шкодливая, — и что я давно хочу сделать вот так. Он произнёс это и, не отводя глаз, не закрывая рта, пригнулся, и опустился вниз перед Арсением — на колени. Пришлось схватиться за его плечи, пока он разделывался с пряжкой — в тишине на ремне звенела цепочка — и ширинкой, попутно чмокая в живот — мышцы вздрагивали от неожиданной щекотки, и туда же спешило всё самое трепетное, невесомое и желающее. Когда Антон приспускал штаны — его губы пропали в прикусе, когда он снял и бельё — улыбаться стал с чертинкой. Сев ниже, он без робости взял член всей пятернёй, сразу же начал приятно водить туда-сюда, не переставая ужасно бесстыже облизываться. — Здесь пирсинга нет? — с каждым движением его ладони мысли теряли форму и исчезали, думать больше нечем. — Или, может быть, стоит проверить? — Он приподнял член и прильнул ртом, взял одно яйцо целиком — у Арсения поджались все пальцы, но Антон уже высунул язык и провёл снизу от основания по длине, вбирая конец и облизывая вокруг тонкой кожи под головкой. С этого момента Арсений решил забыть все сравнения Антона с милым и ясным и именовать его только чем-то антиномично бесовским, демонически испорченным и до греха искушающим. — Пока нет, — сипло. Арсений провёл ему по чёлке и засмотрелся на то, как пальцы скрывались в серебрящихся прядях. Антон вынул член из топлёного, ласкового рта и дальше размазывал свою же слюну рукой. — Но ты с зубами поосторожней. Вместо ответа он ухмыльнулся и разинул рот шире — жуткое зрелище, абсолютно инфернальное, но очень-очень приглашающее провести по языку в этот рот пару раз. Антон сомкнул челюсть и в медленном, смакующем темпе брал неглубоко — только дразнился, успевая изредка поднимать глаза. Арсений напрасно опасался — о чужих зубах он и подавно не вспоминал, как и об остальном физически существующем, о своём теле, да и о названии собственного жалкого «я». Он лишь признал, что, возможно, если бы ему хотя бы иногда так хорошо сосали, он, скорее всего, был по жизни счастливее, а там, глядишь, и добрее. Антон прокатил его член за щекой и резко взял глубже, пропустил до стенки и, добившись вскрика, оторвался перевести дыхание, двигая рукой. Нет, так вестись нельзя — Арсений чуть отступил и потянул его подняться. — Не хочу сдавать экстерном, — он чмокнул Антона в мокрые губы, сделал два шага, повалился на постель — слюнявый член шлёпнулся под пупок, кулаком скрыл головку кожей. — И ты, вроде бы, хотел сам меня подготовить? Занимайтесь, Антон Андреич. — Вот же блядь… — Антон спешно помогал избавиться от штанов и взялся за свои, повторяя одно ругательство. Почти так же, как трогать его, на него хотелось смотреть — на заалевшее лицо с распухшими губами, на прямые линии его тела, на ровный и крупный, налитый цветом член, на его голые пальцы, разводящие Арсению ноги — скоро эти чудесные пальцы будут трогать его и снаружи, и внутри, от чего томление внизу сжималось и разжималось, — на бёдра, подпирающие в пах между ног — рядом с его золотистой кожей кожа Арсения почти белая. Прозрачный тюль над кроватью укрыл от янтарного света огней и отделил их от всего остального, сконцентрировал уединение до нужного, когда наконец любое внешнее покинуло, отступило и важен только Антон, и Антон — рядом. Он перед лицом — и Арсений его знает. — Сильные слова… — шепнул Арсений этим грязным губам. — Это я ещё пиздец как сдерживаюсь! — и этот скверный язык слился с его. Будто рассказывал на свой лад старую волшебную сказку и настаивал, что поцелуями можно спасать. Между их телами нагревался и улетучивался воздух, и Арсений всё равно оказался не готов, когда внизу его члена коснулся член Антона — горячий, отзывающийся пульсом. Антон выдохнул, а он вздохнул, и поцелуй разорвался. — А ты не сдерживайся… — Арсений опустил туда руку, на ощупь находя сразу оба, — Антон? Смотри на меня, — он начал гладить одновременно себя и Антона в одной ладони. Стон того пронзил тишину, брови изломились, но он прислушался. — Антон. Назови моё имя. — А… Арс… Арсений. Свечной отблеск подёрнулся и потускнел, на секунду сумрак почти нагнал, но свет разгорелся ещё ярче и зелень в радужках Антона прибыла снова — сверкнула пламенной синевой по контуру. Это ты. — И делай, что хочешь.

• • •

Предсказуемая, неизбежная черта, где Арсений отпустил каждый из замков на душе, держащихся крепко закрытыми от Антона даже тогда, когда их отношения перевесили любые планируемые границы и оберегаемые опасения. И к такому невозможно быть готовым — Антон наравне позволил себе чувствовать, и его эмоции замельтешили вокруг, прикосновения стали жечься и следы их сиять ярче свечей. Арсений, моргая, видел каждый из оттенков их общего чувства, оно обнимало вместе с Антоном, ласкало насквозь, струилось от тела к телу по оголённым взглядам, вездесущим ладоням, чутким языкам. Это чувство слишком явное, слишком сильное, слишком настоящее, слишком незнакомое для Арсения — он ничего похожего ни в одной из реальностей не встречал. Чудеса. Чудесный. Чудесные пальцы — ах, да, пальцы. Так вот, пальцы сгибались и толкались в нём осторожно, размеренно. Антон медлил, не жалея лил смазку, внимательно следил за реакциями и уточнял, стоит ли добавлять следующий — на очереди четвёртый, да ещё и сдерживал поторапливания Арсения тихими «не пизди», у которого в сущности только одна претензия — Антон далеко, тянуться неудобно. Менталист он или ему чёрт на ухо шепчет и палит все мысли Арсения — Антон наклонился близко к лицу и губами впился в губы, потом дал внимание каждой из четырёх родинок на скуле, глубоко засунул пальцы и нежно крутанул кистью. Повторить какие-нибудь его нахуеверченные маты не удалось — Арсений и скулил невнятно. Дальше хуже — рука не останавливалась, а губы пристали к шее, и совсем невыносимо — стекли к груди и коснулись одного соска — другим занялись чудесные пальцы второй руки. Как много у него рук, как много пальцев, какой мокрый язык и цепкие зубы — легонько потянули шарик штанги, и на это звук на грани воя донёсся от самого Антона. Одна рука исчезла и заёрзала по простыни — где-то там валялся презерватив, но Арсений, кажется, фаланге на второй понял, что хотел попробовать пойти на крайность. Он нашарил чужую кисть. — Пжи, пжи… — Вот и я думаю — рано! — Нет, — Арсений с трудом сухо сглотнул. — Антон. Мы говорили же про всё… Короче, без этого хочу. Антон моргнул и покосился на нераскрытую упаковку — понял. Да-да, ой-ой, как некультурно. Ну, а с кем ещё, если не с… если не сейчас, идти на поводу у спонтанного интуитивного желания ебаться без презика? Исключительный случай. — Ёб твою мать, Арсений… Опиздохуительный ты момент выбрал! У меня щас дым из ушей пойдёт, я из последних сознательных сил исхуячиваюсь, ищу блядскую резинку, а ты мне — заходите в Шенген без визы, блядь? Это запрещённый приём! А что, если я тоже хочу!? — он выбросил упаковку обратно и взял за руки. — Слава богу. — Максимально вовремя ты помянул, конечно, — он стал через слово целовать костяшки, кисти, запястья. — Чё, прям… ну? — Считай, уверовал. Да. Давай. — Прекрати, я прошу, — и всё равно улыбался глупым шуткам. — Или попирать сакральное — это святое? — Всё верно. Вот и поторопись. Вытянув руки назад и вверх, Арсений зацепился за перекладину кованого изголовья, шире развёл колени, закинул за его бок пятку, и от души любовался, как щёки Антона выгорали красным, на лбу проступала испарина, и этим жаром кочегарило изнутри и Арсения, и так же пекло под влажной кожей, и выходило ознобом там, где чужое дыхание её касалось. — Арс… — между его тёмных губ блеснул кончик языка, — ты… Арсений качнул тазом навстречу, чтобы Антон перестал тормозить. Он пригнулся, опустил руку провести и размазать смазку по члену — взгляду чётче попались набитые на животе четыре буквы — и направить его Арсению под яйца — скользко и мокро. Тело само не просто хотело Антона, а ждало и требовало его. И чувствуя, как в промежность стала давить, проникая, упругая головка, лёгкие чуть не взорвались от паники, а из глаз чуть слёзы не брызнули — от того, что это наконец-то происходило и было ни на что не похоже. Не дав убрать руки, Антон взялся за ту же перекладину поверх, зажимая их в кулаках и переплетая пальцы, склонился, поцеловал мельком, выгнул спину и плавным движением протолкнул член, от чего последний воздух вырвался из голосовых связок. — Ни на что не похоже… — Это хорошо или?.. — запереживал он. — Хорошо. Настало время задуматься над философским вопросом — а был ли у Арсения в жизни до этого секс? Ну, технически, естественно, был и разный, но даже там, где ему казалось, он испытывал увлечение — он пользовался скорее представлением об увлечении или почти точь-в-точь списывал с чужих и связи предусмотрительно прекращал быстро. Всё это было не очень похоже на действительность. И не так важно, что действительность совсем не похожа на фрикции между бёдер или пальцы, неважно, как хороша эта тягучая, медленная инородность в глубине тела. Важно, что это его Антон, и между ними горело чувство — многоцветное, живое, открытое, растущее, долгое. Сознательно сами собой исключились все преграды. И впервые Арсению плевать, как он выглядел, как звучал, — просто видно, как всем, что он собой являл, неприкрыто и взаимно наслаждались. Но быть Арсением — это брать на себя много. Он сбивал Антона, как только он немного пробовал ускориться, расслаблялся и напрягался невпопад — вообще поза сильно его ограничивала в движениях, а Антон и здесь нашёл верное действие, он подтянул под себя ноги, приподнял Арсению бёдра и подтащил к себе. Выпрямился, щедро погладил его ягодицы, бока, положил ладонь на живот, чуть задевая отзывчивый член, и отвёл его правую ногу. В следующие три секунды Арсений не понял, что произошло: в первую его руки легли вдоль тела, он вцепился в чужие коленки, прикрыл глаза, во вторую в груди и под веками мелькнул разряд, в третью глазам он не поверил — окружающее расслоилось в негатив — лишь на одну секунду. Тяжёлое сердце ухало в груди, по животу лилось расплавленное железо, в глотке застрял вдох, плоть сжалась вокруг Антона. Тот вышел до головки и позвал ещё раз — собственное имя раздалось многократно. — Дыши ровно. Со мной. Сначала вдохни, — Арсений очнулся и потянул воздух, — выдох, — его ладонь чуть надавила на живот, и пока они оба медленно выдыхали, он аккуратно вошёл на всю длину. На вдохе ослабил руку, сделал обратное движение новым, нужным углом. И повторил то же самое несколько раз. — Ты мой умница. Ещё, — с каждым следующим толчком нарастало раздваивающееся ощущение удовольствия — своего и ещё одного — на конце своей текущей головки, хотя никто её не трогал. — Выдох. Постарайся не сбиться, ладно? Арсений сбился почти сразу — Антон сорвался в резкий темп без памяти, ему уже ничего не мешало, он толкался внутри хорошо и сильно, и Арсений решил, что сообщит ему об этом не очень разумно, но громко, пытаясь чаще повторять пять букв заветного имени. — Ты… просто пиздец, — отзывались ему. Голос Антона потерял в уверенности, он, не останавливаясь, задрал ногу Арсения, поцеловал куда пришлось и приобняв, продолжил вновь и вновь двигаться в нём, попадая в одно правильное место. — Я не могу… больше. Его пальцы на коже сжались крепче, кончики побелели, он стал ощущаться изнутри ещё твёрже, передавая инерцию своих эмоций во все части тела Арсения. И тот по такому поводу аж вспомнил самое волшебное слово. — Пожалуйста, Антон, — он другой ногой задержал того за поясницу, не давая выйти. — В меня. Он распахнул рот в немом вскрике и красиво зажмурился, замирая и вдыхая чаще. Арсения пронизало и напрочь снесло двойным спектром чувств сразу, но сосредоточился он на мягкой пульсации прямо внутри, отдающейся в его же члене. — Арс? — еле отдышавшись, позвал Антон. — Мне кажется… — Не кажется. Не крестись. — Опять ты… балуешься. Не балуйся, — он поцеловал торчащее, согнутое колено, капнул в руку ещё смазки, сжал в кулаке и начал неспешно ему дрочить. — И что не кажется? — Мы оба это чувствуем. — Ага. Значит, не ёбнулся. — Нет, — Арсений приподнялся на локтях. — Я ебанусь, Антон, если не… — Арсений поперхнулся, когда он задёргал рукой быстрее и, всё ещё находясь в нём неторопливо стал вынимать — не до конца, и мерно погружаясь обратно. — Тих-тих, — Арсений потерял нить диалога и ощущение давящего на простату члена, но почувствовал, как вслед за Антоном по коже из него медленно потекла нагретая сперма. Рукой при этом он вертел только изощреннее, до предела натягивая изнутри струю удовольствия, рвущуюся в чужую ладонь. Арсений смотрел на него снизу, безотчётно тёр в пальцах сосок, прокручивая железку, и наверняка от него сложно отлепить застывший взгляд, но Антона интересовало что-то там, у него между немеющих ног — он зачем-то полез туда второй рукой, поводил вокруг растраханного собой входа — его касания едва уловимые. — В тебе невъебически хорошо. Мне понравилось. Арсений мог только подвывать и выгибаться. Этот демон подлинно сбежал откуда-то из преисподней. — А тебе? — сил отзываться не было. — М? Нравится? Нравится. Я вижу, — его пальцы нашли точку, чтобы заменить давление и глумиться дальше. — Так легко понять, что тебе нужно. Ещё чуть-чуть, да? Да, бог ты мой, да! Он в своих ловких пальцах уже держал оргазм Арсения и сам решал, когда — с секунды на секунду — его отпустить. — Да-а, — наконец решил он и, вытащив пальцы, собрал с кожи Арсения ещё немного своей спермы, поднёс к губам и облизал указательный. И — вот этого Арсению хватило, чтобы в чужой руке кончить с запрокинутой головой и громкими грудными стонами себе на живот. Показалось, всё пошатнулось в беспамятство, но это волной погасли огни по освещённой белым вечером комнате.

• • •

— Давно они у тебя? — Первый лет с четырнадцати. Потом как-то разошёлся. Сейчас почти ничего не ношу. — А где ещё есть? — Бровь, справа. Снейкбайтс. Штангу в ухо сто лет назад ставил. Я стопанулся, как только подумалось язык пробить. Это было… давно. Я тогда всё снял года на три. Слишком… приметные штуки. Антон стащил с его шеи вымокшее полотенце и бросил на стул. Последние полчаса он носился с Арсением, как с фрагментом фрески реликвенной — хотя может, и стоит признать, что самостоятельно Арсений с походом до душа справился бы намного хуже. Даже обратно идти было странно — колени упорно не съезжались вместе, а по мышцам шалил отдалённо приятный тремор. — А ты случайно три года не в розыске был? Ты вообще-то весь приметный. Хотя я вот уверен, что ни один фоторобот похожим не получился, — чтобы совсем не завираться Арсений насколько мог загадочно улыбнулся. Антон близко-близко сидел напротив и потрогал местечко под правой бровью — сейчас там и следа не видно. — Мне показалось или ты сказал что-то типа «укус змеи»? — Да. Так называются два прокола под нижней губой. — Охереть, готический слэй, — усмехнулся он, легонько прижался поцелуем к уголку брови, ткнулся носом под ресницы, в щёку и в нос Арсению. Прийти в себя ещё сложно. Летний бесконечный день — после заката светло. И такой же не заканчивающийся поток перетекал в воздухе перламутрово-жёлтым, единым и полным, оставляя догорающие блики — остатки эмоций, никуда не уходящее чувство. — Расскажешь мне ещё что-нибудь? — Что рассказать? — Арсений отодвинулся, расслабил спину и прилёг. — Про бурную молодость? Она была между лекциями и поездками перекапывать объекты. — Куда поездками? — На раскопы, на практику. Типа экспедиции. Для студентов-археологов это типа вы — бесплатная рабочая сила. Кстати, историй оттуда немало. — Антон прикрылся углом одеяла, и пристроил моську на ладошки, якобы готов внимать каждое слово. — Ну, слушай. Значит, это был последний курс моей магистратуры и четвёртый, помнится, выезд. Ехали под Ладожские курганы. В том году Семик позднее выпал, на июль. Я тогда ещё не знал, чем это могло обернуться… — на Антоне нарисовалась серьёзность. — В общем, уехали мы дальше мимо Плакуна, это урочище такое, да. Лагерь разбили, перваков снарядили, радовались ещё, знаешь, что и погода, и место для работы хорошие наконец-то нашлись. Сняли дёрн по квадратам в первый же день. И в ту же ночь я в палатке проснулся — такая тишина. Мёртвая. Не бывает ведь такого никогда. Всегда то кто-то на гитаре долго играет, то в кустах лазят, то ветерок, сверчки, соловьи. А тут — ничего, — Антон поёжился. — И так каждую ночь — в один и тот же час. Ну, думаю, климат, свежий воздух в голову даёт. Но на пятый день — в этот же час просыпаюсь. Поют. Женщины или дети. Далеко совсем. Ладно так, затяжно, знаешь. Зовут. А я лежу. Боюсь дышать, потому что если вздохну — надо будет идти к ним. Глаза закрыл, на утро думал — приснилось. Но мы этим же утром обнаруживаем сенсацию. Ни с того ни с сего нетронутое капище прямо в нашем квадрате. Сразу поняли — век седьмой. Это прорыв. Копаем, описываем, ликуем, значит, дальше. Ещё лучше — рядом же скудельница. Такое захоронение особое, для неприкаянных. Радуемся, чуть ли не празднуем. Знали бы, что с этого дня мы прокляты безвозвратно — так бы не веселились. В ту же ночь первый от нас ушёл. Сколько ни искали Славку — не отзывался. Нашли через месяц. Всех. Все по одному уходили. Никто не знал почему, когда, зачем — никто и не видел. Дежурить просто напросто боялись. Я не спал. Каждую ночь слышал тишину. Потом песню. А потом кто-то не возвращался. Мы дали дёру, даже бровки не сняли, засыпали ямы, как могли. Не помогло. С тех пор пятеро, кто не пошёл на зовущие пения навсегда живут с недугом — слышать тех, кто уже не говорит. Я — один из них. Последняя фраза канула в тишине комнаты. — Арс, — он звучал задушено, его глаза, наполненные влагой, бегали от точки к точке — по зрачкам Арсения, — ты… за кого меня держишь? Хорош заливать-то! — и тут его лицо дало трещину, он звонко заливисто рассмеялся. — Актёр — блестящий! Боже... Захоронение для неприкаянных, говорит. Седьмой век… Откуда ты такой? — он помотал головой. — Ладно, — Арсений тоже посмеивался. — Ладно. Не удержался. Там реально интересно бывало. Но, увы, я в кабинете полезней, чем в полях. В лагере здорово. Палатки, костровые каша и щи. Если Журавль дежурит — это мой любимый день. — Прикольно. Похоже на школьный турслёт, я гонял с Димой Темурычем и командой один раз. — Он уселся удобнее и прочистил горло. — Эд про эти приключения говорил? — ну вот тебе и «расскажи». — Не про эти. Я не думаю, что это приятный и вообще нужный разговор. Я… предупреждал, что не считаю свою кандидатуру лучшей для тебя. В том числе из-за прошлого. Я расскажу тебе, просто хочу оттянуть это решение, пока… есть другие задачи. — Я понял. И… Арс? — тепло его ладони согрело руку. — Не напрягайся. Я просто… хочу знать о тебе всё, что ты готов рассказать. Ни больше ни меньше. Даже страшилки, — он поймал сам себя на неправде. — Блин, нет, я вообще-то хорроры ненавижу. Не, иногда прикольно. Но за месяц этого марафона с Ваней я скоро сдурею. Я же вот так их смотрю, — он прикрыл глаза и прищурился сквозь пальцы. — В понедельник приедет с фестиваля, расскажешь ему свои тру стори, он от восторга лопнет. — Укололо знакомое беспокойство. — Он меня сторонится… так ведь? — Антон вздохнул. — Да. Я не знаю, почему именно. И я не чувствую, что имею право спрашивать, без того, чтобы не упоминать, что мы… ну… а я не знаю, как он это воспримет. — Я думал, твоя семья в курсе. — Частично. Надо же — Антон произносил вслух то, что думал. У него голос чистый и мысли такие же, барьер между умом и языком отсутствовал. Он здесь, они здесь, и Арсений больше не должен закрывать перед собой ту дверь, за которой во мгле тонкими полосками светится чужая душа. Что будет, если зайти немного глубже? Он провёл по гладкой спине, вниз по позвоночнику, Антон задумался и не шевелился, только прикрыл веки. Спокойная сонливость. Замелькали дни, часы, моменты — как в таймлапсе. Школа, дети, цветы, коты, игрушки, книжки. Арсений. Всё на поверхности перед ним — Антон счастлив. В своей жизни — просто счастлив. Он рад уставать, рад учиться, рад тому, что у него есть. Он много мечтает и фантазирует, и Арсений всё чаще узнаёт там себя. У Антона есть тревоги, огорчения, секреты. Они тоже мелькнули подряд — и известные, и новые. И есть что-то особое, что он прячет ото всех, и особенно от Арсения, и оно проливается и настигает врасплох. Антон сидит в темноте в своей комнате. Неподвижный, молчащий. Образ расходится, моргает негативом. Антон сидит в темноте, трясёт ногой, водит подбородком по сложенным костяшкам из стороны в сторону, смотрит в одну точку. Думает о своём страхе. Это острый, трепещущий страх. От него не скроешься за решёткой из пальцев. Антону так страшно, что сердце больно сводит, и лёгкие с трудом дышат, зубы скребут о зубы. Он не спит. Не знает, который час. Он знает только, что надо справиться со страхом и никому его не показать. Спрятать, задавить, выдушить. Неважно, будет он не спать, будет неподвижно сидеть, ходить по комнате, смотреть в чужое окно, оглядываться. Страх не преследует его, но жрёт внутри. И осознавать это — тоже страшно. Арсений отнял руку, справившись с волнением, постучал рядом с собой и привлёк его внимание. Радостно обернувшись, Антон лёг и вытянулся, прижался, сплёлся всеми конечностями и уткнулся Арсению в шею. Может, так он лучше поспит. — Что-нибудь придумается, — сказал Арсений на всё сказанное и несказанное сразу. Рядом приглушённо угукнули. — Спи спокойно, солнце моё. Как бы ни сластило узнать о чьём-то счастье, быть одной из его причин, узнать о чужом страхе за себя — выбило землю из-под ног. Невозможно поверить, даже просто представить, что Арсений для кого-то так дорог. Быть чьим-то страхом и уязвимостью, омрачать чей-то покой — горько и больно. Этого он и не хотел. Чего стоило Антону ни одним намёком не выдать всю глубину своего переживания — знал только Антон. Никогда он не выказывал своих страхов прямо, только был рядом, когда нужно, крутил в уме всё, что знал, соглашался помогать там, где Арсению требовалось, и ничего взамен не просил. Если бы Арсений мог — он сделал бы всё, чтобы любые страхи Антона, особенно за него, перестали того тревожить. Но он мог только обнять, гладить по мягким волосам и постараться беречь его невесомые сны.

• • •

Непонятно, Арсению следовало бы ревновать Тьму к Антону или Антона к Тьме. Ревность на ревность не даёт плюс, а даёт одну большую брошенную ревность. Мало того, кошка улеглась ночью на антоновской подушке, так эти двое опять ходили друг за другом, как в то воскресное утро, когда Антон впервые остался на ночь, вспоминая об Арсении только выпросить лишнюю порцию отварной курятины или с берущимися из ниоткуда вопросами типа: — Ты будешь сам их пристраивать? — Антон не выходил из-за стола и сидел с развалившейся кверху лапами кошкой на коленях, скормив ей всю сметану за завтраком. Благо, сгущёнку к его обещанным оладушкам ни у кого отнимать не пришлось. Вид Антона с тестом и сковородой войдёт в топ-три возбуждающих в Арсении аппетит суккуба в целибате. — Я кого и куда? — не понял он. Его оглядели две пары глаз: обе подозрительно довольно щурились. — Оп-а-а… так он не знает! — Антон перешёл на мурлыкание. — Я не знаю… что? — Обалдеть, вот это ля сюрпризэ! — Какой ещё сюрпризэ? — Пополнение, — он наглаживал кошку по пузу. — Пушистое. Они уже копошатся там! Не думаю, что больше трёх. Но и не один. Так что на тебе много ответственности. О, как. Пора отбирать у Арсения все провидческие регалии. Зато понятно, почему она последний месяц тусовалась целыми днями дома и набирала в весе. То есть когда Арсений решил запретить её похождения — ей самой никуда было не надо. — Опять обвела вокруг лапы. Ну, браво, чё. — На него мяукнули. — Поздравляю, дорогая, претензии по избалованности сняты. Мне добрые руки нашла и своим шпанятам найдёшь. А теперь кыш, моя очередь на внимание. — На то, как он радуется, — Антон подвинул Арсению соседнюю табуретку и осторожно спустил кошку на пол. В самом деле, как можно не заметить раздувшийся шерстяной воздушный шар у себя в квартире? — На, — Арсений всучил ему две свечи из связки — чёрную и белую. — Крути по часовой. Вот так. — А что, мы очумелые добрые ручки весь день вот так занимать будем? — Проверить хочу кое-что. Потом твоими ручками займёмся. — Ну хоть так, — он вернул свечи в скрутке. — Готово. А что проверяем? — Побочные эффекты проводниковости. Надо что-то полезное придумывать для нашей акции в борьбе с кровожадными адептами. — Антон на это закатил глаза и подсел ближе. — Есть ещё, кстати, способ: чем больше смешно, тем меньше страшно. — Ага, записал. И как оно? — Подожглись сразу два фитиля. Всё обычно. Из посторонних ощущений только Антон, лапающий его ногу. — Арс… в тему о борьбе. Чтоб ты знал, если ты не обратишься со всем этим к Гороху, я сам это сделаю. — Нет необходимости, — и прежде чем он начал возражать. — Я уже сообщил. Возможно, если Эд согласится дать показания, и проверка всё подтвердит, в день икс здесь будет, не знаю, оцепление или оперá. Но это всё «если». Надо самим не плошать. — Арсений оставил свечу гореть на столе и нашёл приготовленный угольный карандаш. — Дай мне руку, солнце моё. Левую. После краткой заминки Антон без слов выполнил просьбу, Арсений перевернул его кисть ладонью вверх и, прислонив к запястью уголёк, быстрым и точным движением нарисовал нужный росчерк. — «Эр»? — Арсений покачал головой. Он нежно обвёл большим пальцем символ ещё раз, стараясь подумать о том, чего он желал Антону — спокойствия и поддержки и шепнул мимолётом наименование руны. Никогда прежде его — самая настоящая — магия не выглядела так: руна на руке Антона сверкнула серебром, и отблеск впитался под кожу. Арсений поперхнулся, когда понял, что не дышал. — Арс? Эксперимент считается успешным? От свечи раздался негромкий треск — пламя пошатнулось. Пространство очищалось, и от дымка расползался слабый горький запах — бензиновый. Что-то точно происходило. — Поживём — увидим, — Арсений задул свечу и услышал фырканье в ответ. — А пока — где там твои руки? Он встретился со смеющимися глазами, поднял запястье с буквой «вуньо» и с осторожностью поднёс к губам. После — Антон прямо там послал осторожность на все известные буквы.

• • •

Ничего, кроме смешных трусов — с бантиком сбоку, прямо под татушкой. Арсений только иногда невзначай поглаживал Антона по коленкам, а он уже немного возбуждён — бантик перекосило. Тот встретил Арсения у себя прямо в таком виде, сгрёб с порога, раздел по аналогии и усадил на пол на аляпистом покрывале среди кучи подушек. — Теперь подними, — Арсений посмотрел на непривычный потолок с гирляндами и постарался не моргать от вторжения острия карандаша под ресницы. Потолок не такой интересный, как трусы или кончик чужого языка, который постоянно высовывали, если на чём-то хотели сосредоточиться. Только у одного человека эта глупая в сущности привычка могла вызывать в Арсении шквал вопящего умиления. И намного интереснее рассматривать сияние на нём — мелкими блёстками цвета жемчужин по всему его телу — на мягких бёдрах, на груди, на плечах, ещё больше на ключицах и скулах. А вокруг глаз цветнее, узорнее — вырисованная розовая стрелка, и блёстки крупнее — так красиво. Блеск останется следами прикосновений. — Смотри на меня, — позвал он, внимательно пригляделся к творению и... остался доволен. — Всё. Перед лицом возникло настольное круглое зеркало, там — Арсений. Броский цвет его глаз выделился из-за чёрной окантовки, причёска растрепалась. Он не стал вглядываться — он с этим лицом не менее тридцати с лишком лет. А Антона он не видел с прошлого утра, когда тот с наступлением рабочего четверга рано-рано весь собранный забрался к Арсению в постель, расцеловал, просил проснуться и закрыться за ним на замок, и никому не открывать. Очень-очень давно. — Мне идёт? Жест, когда Антон тянется и убирает ему длинную волнистую чёлку за уши, уже такой родной. — Даже больше, чем я представлял, — и ладони на своих предплечьях и талии — как влитые. Арсений замкнул этот круг ожидания и накинулся с поцелуями — всё пусть провалится пропадом, пока он будет проваливаться в Антоне. — Не больше, чем тебе, — его нежная шея, с которой Арсений хотел слизать сияние, исчезла из-под губ. Антон потянул за руки на себя и лёг навзничь. В пересечении эмоций зажглось смущение, и грех им не воспользоваться. Забравшись верхом, Арсений описал «бэйб» двумя пальцами, обрисовал взглядом доверчивую наготу перед ним, сравнил улыбку со знамением. — Ты такой красивый. — Он перестал моргать и дышать. Его радужка на фоне раскрашенной блёстками кожи и румянца переливалась зеленее. — Очень-очень красивый, Антон. Кивая на его качания головой, Арсений поцеловал его медлительно, в губы, с языком, под кадыком, под ключицей, в точку солнечного сплетения… — Стой… стой, — прервал Антон и выругался, едва Арсений остановился. — Так не пойдёт. Развернись. — Достаточно односложной команды — и Арсений приподнялся, переступая на коленях и разворачиваясь спиной. Антон остановил его за зад, заставил прогнуться и сдвинуться выше к нему. — Сними. — Он, задев ногтями поясницу — всю в мурашках, зацепил резинку белья. Слова придушивали волю в Арсении так, что картинки темнели, ум застывал, а тело шевелилось по требованию Антона. Арсений приподнялся, завёл руки и спустил трусы ниже, затем не без чужой помощи высвободил из них ноги по одной. Грации он от себя не ждал, за вид не переживал: не заехал никуда пяткой и ладно. Но пальцы Антона вжались в него и следом ощутимо провели по ложбинке, потирая ещё напряжённые мышцы — видимо, выглядело всё неплохо. — С меня тоже. — Арсений потратил пару секунд на осмысление и свободной рукой снял чужое бельё, прощаясь с милым бантиком и игнорируя уже влажные пальцы на своей жопе, затем мошонке и члене. — Умничка, — похвалили его. — Теперь можешь продолжать, на чём остановился. Из-за плеча толком на него не взглянуть — Арсений обернулся, чтобы вновь пойти у него на поводу, изогнул спину, опираясь на четвереньки, и прикусил ему ляжку — даже на ней были блёстки. Антон под ним дёрнул ногой и сдвинулся ниже, чуть ли не сажая себе на лицо. — Я хотел тебе отсосать, — подыграл Арсений. — Охуенно. Прости, усложнил тебе задачу. Придётся ещё и выебать меня в рот. — Ты невыносимый… — Арсений обхватил кулаком тяжёлый член, — и рот у тебя такой же. — Я не зря подсказал, — громкий выдох, — как его занять. Он тёк и сладко пах, и ещё слаще — он сам облизал Арсения по длине. Нет, этот рот заслуживал только превозношений. Ноги удобнее расставить шире и дать ему контролировать процесс, приноровиться к нему. Зайдя неглубоким ходом раз, другой, третий, проезжая по обжигающе приятному языку, он скорее ощутил, чем услышал, любимый звук голоса. Арсений опустился и поцеловал каждую из чернильных букв на коже — член в руке дрогнул. От него соблазнительно протянулась ниточкой естественная капля смазки — какой же мучительно вкусный десерт. Он пригубил на пробу и застонал вместе с Антоном, а их удовольствие распалось отражением лучей по новым граням одной призмы. С этого угла брать в рот намного удобнее, Арсений готов разогнаться, долго не примеряясь, но Антон с другой стороны выплюнул член и похлопал его по заду — Арсений как-то понял, ушёл вперёд и выгнулся ещё ниже — чтобы через секунду ощутить горячий, слюнявый язык там, где только что трогали пальцы, на чувствительных краях входа. — Блядь… — шёпотом прямо в головку. — Ты что, готовился к расширенной программе? — послышалось сзади под непрерывные касания. — Нет, думал, будем здесь твою одержимость отмаливать. — А-а, ну тогда хорошо, что ты уже на коленях. Язык не просто вернулся на место, он живо толкнулся внутрь, и Арсений тут же пожалел что потратил так много слов на саркастичность. Антон успевал трогать его повсюду, менять язык на фаланги и обратно, смазывать, целовать ягодицы, гладить по спине, не забывать дразнить его возбуждение, пока Арсений старательно двигал головой и втягивал щёки, глотая его член, и всё равно давился, терялся, брал паузы и боялся кончить от пальцев. Кажется, такой правильный обоюдный обмен — зацикленная между ними ласка, а на самом деле — риск поехать крышей. Между пределом выдержки и рвением если не съесть Антона целиком, то хотя бы вобрать и впитать его вкус — лучше любых угощений. На очередной попытке отдышаться он ткнулся лбом в мягкое бедро и дотянулся до брошенного с косметикой презерватива. Порвав упаковку зубами и раскатав резинку Антону по члену, Арсений поднялся и перешагнул, разворачиваясь. Антон остался лежать, затяжно дышал и влажно облизывался, гладил его ноги. Искры мерцали по воздуху так же, как мерцали крупинки света на коже Антона, лились по кругу, как лилась их теплота и нежность. Найдя опору, Арсений потрогал себя сзади, смазка вперемешку со слюной мокро хлюпала, нашёл такой же мокрый член и направил, одновременно присаживаясь. — Арс… — задохнулся Антон и зажмурился. Из-за неверного усилия его конец скользнул внутрь резче рассчитанного, и Арсений вскрикнул — но не столько от боли, сколько от неожиданного и яркого удовольствия. — Арс! — Всё, ох… хорошо. Даже слишком. — Он переместил вес немного вперёд, сплёл пальцы с той рукой, которой Антон дёрнул навстречу, и увёл её на свой бок. Когда, стараясь быть аккуратным, Арсений почувствовал его в себе до основания, он вернулся сознанием к наблюдающим глазам. Светлая чёлка в разные стороны, высокие скулы, раскрашенные веки. Обожание — прямо в сердцебиении. — Мне так с тобой повезло. Арсений не хотел слышать признания в ответ, поэтому он приподнялся и плавно опустился обратно, движение за движением расходился, по капле собирая чужие возгласы, взмахи ресниц и вторящиеся в нём самом ощущения. Переключилось всё в нужный момент, когда напряжение в мышцах стало каменеть, и Арсений заваливался, опираясь на чужую грудь, — Антон с силой впечатал пальцы в его бёдра, зафиксировал в одной точке и сам ритмично стал двигать тазом вверх. Жарко, пот и краска ели глаза, тело сводило и трясло. Упасть ему не дали — замерли, перехватили. Антон подтянулся и сел, обвивая Арсения и позволяя ему растечься в своих руках. А руки живые — по плечам, по спине, по выемкам. Он целовал беспрерывно, такой ласковый и заботливый, и с такой лаской и заботой, с таким чувством и жаром Арсения ещё не целовали. Чувство ожило в нём по-новому — раз и навсегда, и надо держаться за Антона, чтобы не захлебнуться, но он мог только выдохнуть и рассмеяться. А Антон — обнимается и улыбается, и смеётся — лучше всех. — Ты чего? — остановился он. — Мы… как последний раз. Встречали эти выпады уже легче, тоже с усмешкой, говорящей — ну ты и дурак. Его рука по спине доползла до загривка, пальцы зарылись в волосы на затылке, поигрались, а потом собрали в кулаке и потянули вниз, чтобы Арсений запрокинул голову. — Не дождёшься, — поцелуй начался у него под челюстью и раскололся укусами по шее, растворился в дрожи, и Антон возобновил тягучие толчки, приподнимаясь и опускаясь вместе с Арсением. — Нам же хорошо друг с другом, разве нет? Темп глубокий, медленный, поступательный, и в таком — легко находить губами губы и терять остатки разумного. Здесь и накрыло — цвета и сами крупицы материи на секунду исказились и взвизгнули. Лишь привязанный напротив возвращался контакт. — Аж страшно сглазить. Зажатый между двумя телами член получал свою стимуляцию, одновременно внутри резче и чаще расходился рывками член Антона. Вкус, слух, зрение топило в блеске и сласти, всё пронимало всплесками пёстрого калейдоскопа из множества желаний, где первое — пусть это никогда не заканчивается. — Будет только лучше, — пообещал его Антон. Кто Арсений такой, чтобы не верить?

• • •

Что-то происходило. По жилам струилась энергия, гоняла по организму напряжение накапливающейся силы — больше, чем когда-либо постигал Арсений на своём недолгом веку. Перезаряжалась и устраивала жигадрыгательные танцы словно каждая клетка. Казалось, он вот-вот смог бы левитировать, двигать столы телекинезом или того и гляди внушит назначить педагогам справедливую зарплату. Удивительно, что и контроль давался намного легче, ментальный пульт не барахлил и выполнял нужные команды — прибавлять и убавлять трансцендентный шум, когда нужно. Первая мысль была, что это в нём очнулась жажда жизни. Агония системы, от исправности которой зависел шанс выжить. Но версия распадалась при более тщательном анализе — его жизнь стояла на кону много раз, и как-то обходилось без подобной магической лихорадки. Антон уткнулся носом в щёку и прижался крепче. Он во сне сопел, закидывал на Арсения руки и ноги, устраивался сбоку или наваливался сзади, — не отпускал уже которую ночь. Его лицо в такие моменты спокойно, а сон мирный и ровный, как и желал ему Арсений. А не в этом ли крылся ответ? Тленное очерствелое сердце хотело, чтобы его приручили, чтобы грозовые тучи озарило солнце, чтобы одуванчики в зелени напоминали о весёлых ясных глазах, и Арсений полюбил бы летние месяцы. Чтобы слушать единственный голос, читающий вслух добрые сказки. Чтобы узнавать родинку на кончике носа и в неё целовать. Чтобы различать шаги качающейся походки, зовущие выйти из убежища. Чтобы ничего не мешало понимать друг друга. Так — неодинаково, терпеливо, без оглядки — Антон приручил его сердце. Делать, наверное, самую доверительную и интимную вещь — это вместе спать. Арсений никогда раньше не спал с другими людьми. Привычка избегать была мерой в угоду его одиночества и предосторожности во благо. Как правило, в радиусе десятка метров быт и сон вблизи него — это кошмары, фобии наяву и утраты. Кому охота платить эту цену? А так как во всех правилах есть исключения, его — причмокнуло и довольно вздохнуло. Почти каждую ночь прошедшей недели они засыпали и просыпались в одной постели — и тени для Арсения становились только чётче и почтительней, а свет для Антона мягче и теплей. Что-то происходило — это они происходили друг с другом. Крепче переплетались их загадочные узы. Изучение всего, что он мог найти о явлении проводников, не говорило и не вело ни к чему однозначному. Арсений пробовал обращаться к живым и мёртвым, шерстить форумы, искать в разных архивах и домашней библиотеке, и что предки писали в семейных гримуарах. Общие положения были таковы: никто в душе не ебёт. Мы не знаем, что это такое. Первым подробным исследователем, видимо, предстояло становиться самому, если, конечно, он успеет склепать статью и быстро подобрать ключевые слова. «Проводник, связь, противоположности, зависимость, безопасность», — короче говоря, наброски имелись. Поскольку изучать в качестве имеющихся источников нечего, он методично — естественно, эмпирически, — взялся бы за предмет своего исследования. Опытным путём, при возрастающей степени интенсивности и в разных позах. Следовало отметить, что дополнительно подключался опрос — он расспрашивал Антона о каких-нибудь изменениях в его самочувствии, в содержании его снов или навязчивых состояний, мыслей, тревог. Тот ни на что жаловаться не собирался, да и внешне выглядел превосходно, ни унывать, ни чахнуть в муках не думал. С ним всё хорошо. С тобой всё хорошо. Выводы просились следующие — быть вместе не просто можно. Полезно. Нужно. Хорошо. Арсений повернулся поближе к Антону. Удалось всё же найти крохи информации и сложить её с имеющейся на практике: судя по всему, обретением своих талантов медиумы обязаны существованию своих проводников. Врождённые способности стали расти и поддаваться только через восемь лет, когда на свет появилась та необходимая переменная в уравнении тонких материй. Ещё, если проводников и упоминали, то чаще всего в жутких историях в контексте того, как их распознать и… нейтрализовать с целью обезвредить зависимого практика. Знание гнусное, но не лишнее — значит, об этой связи никому нельзя давать знать. На перечислении в уме замеченных побочных эффектов Арсений уже стал переступать грань мира грёз, как вдруг один из этих эффектов подловил его исподтишка, и не на мгновение, как раньше: его оглушило высоким звоном, выбило воздух, взметнулось алое марево перед глазами. Поздно Арсений схватился за голову — он провалился за невидимую негативную плёнку. Минута, что он пробыл вне себя, вне сна и вне яви, прошла по дуге вечности. Издевательское пространство — он не пойми где. Вместо потолка, как отражение всего сразу: постели, пола, фундамента — шаг, и всё едет фрактальными ветками. Трижды по три, много троек, и вот она — дырка. Дыра в устойчивой реальности. Надо помнить — он целый всё ещё в той же комнате, там, где хорошо, там, где держат. Даже если так страшно и так видно ещё не было — так насквозь. Всё сущее сразу, изнанка и лицевые, изподвыподверта наружу. Но страшнее всего — такой скачок между слоями равносилен крику на арене, полной водил, играющих с тобой в прятки. Ты обозначен, тебя видят, тебя чуют. К тебе идут.