Filius Derelictus / Покинутый сын

— Почему она у тебя спит? — шепчу, скосив глаза на свернувшуюся под клетчатый пледом фигурку. Тёмно-русые с золотинкой волосы водопадом спадают, обогнув подушку, с края кровати. Почти подметают концами пол. Христина, закусив кольцо в губе, пожимает плечами: — Говорит, одной неспокойно. Её и так кошмары мучают, а после вчерашнего… Сам понимаешь. Киваю. Карина, наверное, вообще ночью не спала. Меня после ухода Игната хоть мерное дыхание главного охранника рядом немного успокаивало… Тоже бы сейчас прикорнул, голова побаливает. В тишине тут, у неформалки, совсем неплохо: сидим за столом, пьём чай в пластиковых стаканах. Она читает, я — мучаюсь всё с тем же тестом, первым из пяти. — Тебе тоже приходилось эту хрень заполнять? — киваю на бланк с вопросами. Христина вытягивает шею и нагибается, чтобы рассмотреть, прижав листы рукой. Взгляд снова невольно цепляется за её ногти. Тёмно-розовые — у меня такого цвета был из-за гематомы на безымянном, когда дверью прижало, — толстые и клюющие. Длинные. Наверняка неудобно, пусть в её внешность и вписываются… Знаю, что под корень такие не обрежешь из-за толщины, потому что корень этот за пределы пальца выходит. Как это называется… гипонихий? — Да, тоже… И я бы, честно, заполняла и заполняла. Это как анкета для друзей, только взрослая версия, — Христина усмехается, а потом хватает пачку сигарет со стола и трясёт перед моим лицом: — Я спущусь ненадолго… Может, узнаю заодно, чё там случилось. Киваю. Когда Дор с Белым разбежались в коридоре, я решил вернуться сюда, чтобы выяснить причину… Но Христина сказала, что не-ангел просто заглянул в телефон и вскочил, потащив за собой Егора. Вчитываюсь в вопросы теста снова, но башка уже трещит от мелких букв… Ещё и Карина начинает сопеть и невнятно бормотать в подушку, дёргая рукой и лысым крылом. Встаю и, подумав, поправляю на ней плед. Сажусь на край кровати рядом и только благодаря этому вижу входящий звонок — телефон на беззвучке выскальзывает из кармана худи. Поднимаю и отхожу обратно к окну, негромко отвечая: — Да? — Семён? — звучит недовольно-тяжёлый выдох Давида из динамика. — Где ты? — У Христины. — Он у Терентьевой, — отвечает главный охранник кому-то. Добавляет мне: — Сиди там. Ладно. Угукаю в трубку, потому что никуда, собственно, без своего конвоя и не собирался — они же сами от меня слиняли, я всего лишь потоптался в коридоре… Минуты через три в дверь стучат, и Карина негодующе стонет, кутаясь в плед. Иду открывать, ожидая увидеть Христину, в последний момент задумавшись, что хозяйка комнаты ушла с ключом и так вежливо барабанить бы не стала… На пороге оказывается Дор. Осматривает меня так, будто я чудом жив, и подкрепляет странное поведение громким вопросом: — Семён… Ты куда пропал? — Тише, там… — киваю за плечо, на спящую Карину, но затем просто вываливаюсь в коридор. — Пропал? Я хотел зайти к Вие, но она… Неважно. А вы куда побежали, что-то случилось? Дор молчит пару секунд, глядя на меня так пристально, что даже его зрачки перестают двигаться. — Нет, там… Там Игнат передал, что тебя к телефону в холле просят. Срочно. — Меня? К телефону? — Пойдём, — кивает не-ангел к лестнице, — путь свободен. Двигаюсь быстрым шагом за ним, но у самых ступенек торможу, едва не спотыкаясь о свои замшевые ботинки. — Я забыл тесты… — неловко оборачиваюсь, и под черепом что-то болезненно сжимается. Надо поспать. А без неформалки теперь хрен попадёшь в комнату, если только стучать Карине… Повезло, что пуховик я оставил в шкафчике больничного блока. — Вернёмся, — Дор, лишь на миг зависнув в конце пролёта, продолжает пересчитывать берцами ступеньки. Натягивает шапку на ходу. — Или заберёт кто-нибудь потом, не парься. — Ладно. На ресепшне та же девушка, что была в самую первую ночь. Марина, вроде. Ровный срез её волос отражает лампы над стойкой так, будто пряди слиплись в единое зеркальное полотно. Неестественно гладкие. Ресницы торчат пучками, вылезая за огромную квадратную оправу очков, что съезжает на самый-самый кончик припудренного носа… На автомате поправляю свои. Наверное, именно из-за них видеть девушку вновь ощущается так странно: будто второстепенный персонаж из первого сезона вдруг появился спустя несколько других, когда качество съёмки стало раз в десять лучше. — Добрый день, Семён… Матвеевич, — улыбается она мне, глянув в монитор и, уверен, подсмотрев там имя. — Вам звонила… — заглядывает, прищурившись, в блокнот, где что-то накарябано синими чернилами. — Вам звонила Ольга Андреевна, она оставила свой номер, — одним движением выдирает лист и протягивает мне. — В ваших апартаментах нет стационарного телефона, так что, если будет нужно, вы можете воспользоваться на… — Не нужно, спасибо, — перебиваю и едва держусь, чтобы не смять бумажку и не выбросить под ноги прямо здесь. Возвращаюсь к Дору. Он сперва читает выведенное округлым почерком имя, заглядывая мне через плечо, а затем тычет пальцем прямо в «О»: — Ольга Андреевна? Кто это? — Моя мать. Молча выхожу на улицу. Мороз не трезвит, и в голове клубится туман всю дорогу до пристроя — даже шагов не-ангела за спиной не слышу. Не могу сказать, что злюсь… За эти десять лет плотнее всего мы общались с мамой, когда нужно было скидываться на бабушкино лечение, а затем — похороны. Крайний раз созванивались, когда завещание вступило в силу, и мне надо было подписать документы о продаже уже проданного по какой-то мутной схеме дома. Я не держал на неё никакой обиды. Окончательно перестал скучать и ждать возвращения лет в двенадцать, дальше вообще практически не вспоминал, но вот в «Алом», когда понял, что остался совсем один… Я ненавидел её за то, что не пропала совсем. За то, что я знал, всё это время знал, что мама где-то есть, что если я попрошу о помощи — она поможет, но… Она стала настолько чужой, что я просто не мог. Вот и теперь меня начинает трясти не от того, что она спохватилась только сейчас, а от того, что спохватилась в принципе. Блять, будто мне других проблем не хватает! — Эй, — Дор, раздевшись, шуршит пальцем по рукаву моей куртки, и только сейчас понимаю, что стою на коврике у двери и пялюсь в пустой стеклянный столик. — Чё ты так загрузился? У тебя с матерью проблемы какие-то? — Мы не общаемся, — собираюсь кивнуть, но в итоге лишь неопределённо веду головой: проблем-то, в целом, нет, как и самой матери. — Она свалила в закат, когда мне было девять. Я жил с бабушкой. — А бабушка… — Умерла. Дор сочувственно хлопает меня по плечу, и мои пальцы всё же находят замочек молнии. Расстёгиваю пуховик. — Тогда как твоя мать узнала, что ты здесь? — Из полиции сообщили, наверное, — пожимаю плечами. Засовываю куртку в шкаф. Больше некому… Наверняка она не смогла мне дозвониться по поводу ещё какой-нибудь юридической фигни и обнаружила, что я подозрительно долго не выхожу на связь. Хочется умыться. Иду в свою спальню, в ванную. Кладу очки на бортик раковины, но они соскальзывают на пол… По звуку — не страшно, так что не поднимаю. — Семён, — Дор неловко зовёт и стучит одновременно. — Мне велено тебя одного не оставлять. Открываю дверь, но не выхожу. Не-ангел неуверенно шагает внутрь и прислоняется к жёлто-бежевому плиточному откосу: — Всё окей? — Ты же знаешь, что нет. Мы глупо молчим несколько минут. Я рассматриваю свою рожу в зеркале, прежде чем вытереть, а когда отрываюсь — понимаю, что всё уже высохло само. Кожу противно стянуло. Дор делает шаг навстречу и поднимает мои очки. Отгибает одну сложившуюся внутрь дужку, смотрит на меня сквозь стёкла… Руки у него такие белые, что сравнить бы с фарфором, только не хватает изящности: вокруг ногтей много заусенцев и ранок, на розовых ладонях — мозоли. — Слушай… — почти шепчет он и, к счастью, не пытается напялить на меня очки самостоятельно. Редко кто делает это аккуратно, всегда то в уши тычут, то зацепляются за волосы. Губы у Дора тоже бледные и все искусаны, при малейшем движении наливаются кровью, розовея прямо на глазах. — Я не хочу нагнетать своим присутствием. Ты если хочешь, чтобы тебя никто не вид… не трогал, то я спокойно могу сидеть в углу и не отсвечивать. Только не сбегай никуда. — Ладно, — бормочу, едва вникая. Подаюсь вперёд и сам себя одёргиваю, зацепившись глазами теперь за его идеально гладкие под морозным румянцем щёки. — Мне нужна бритва. Дор перестаёт моргать, отшатывается и выгибает бесцветную бровь: — Бритва? — Чтобы избавиться от этого, — обвожу пальцем челюсть и вижу, как не-ангел следит глазами. — Не вскрываться. — Да я и не думал, одноразовым станком хуй вскроешься. Просто неожиданно. Этот вопрос вдруг заставляет смутиться. — Мне не срочно. Могу и так походить. — Не, я найду, если надо. Но тебе идёт эта… небрежная растительность, — Дор сам усмехается выбранному определению. — Меньше так походишь на школоту. — И больше на бомжа, — снова кошусь на отражение. Все волосы ниже бровей у меня по какой-то причине светлее, чем на башке, и если в нижней половине тела это с лихвой компенсируется тем, что их дохрена, то вот здесь… Слегка оттягиваю кожу со скулы: — На щеках вообще какие-то проплешины. — Кстати про проплешины… — не-ангел кивает на моё крыло, где на месте выдранных перьев теперь жуткая синеватая лысина в тёмных точках, а пух вокруг слегка порозовел от плохо вымытой крови. — Это ты вчера на складе зацепился? — Это… Погодите-ка… Давид не предупредил его о моих суицидальных подвижках? Не сказал? — Да, — вру в ответ. — Случайно.