Глава 3

      Как только она достаточно успокоилась, ей опять провели кучу процедур и выяснили, что на сей раз пострадали кости таза. Это воспринялось уже почти буднично, поэтому никто не стал сокрушаться и жалеть её, все предпочли отвлечься короткими разговорами. Впрочем, такие травмы действительно едва ли серьёзно приближали её к смерти. Хотя, если так рассуждать, то, наверное, в теле человека можно было сломать целую кучу костей, пока это не станет действительно критическим. Одно было плохо — сильная боль теперь преследовала её постоянно, несмотря на все усилия Карлайла. Так что даже дремать выходило с трудом. Лишь серьёзно вымотавшись Белле всё же удавалось проваливаться в спасительную темноту.       Выныривала из неё она и вовсе будто не отдохнувши ни секунды. Словно целые часы просто пролетали за тот момент, пока она моргала. Только каждый такой раз около её постели оказывался новый посетитель. Чаще всего, конечно, Эдвард, но нередко Рене или Чарли, пару раз это был Фил, а однажды она подумала, что осталась в одиночестве, и только чуть погодя заметила застывшую у окна Розали. Должно быть, часть семьи, включая её мужа, в тот момент ушла на охоту. В связи с очередным ухудшением отношений с оборотнями им приходилось осторожничать в этом вопросе, чтобы не оставлять дом (и её, конечно) без присмотра. Впрочем, она не вдавалась в эту тему и их расписания не знала. Всё равно, который был день недели или дата, Белла даже не пыталась запоминать — всё слилось в один мучительно-бесконечный поток.       — Как он? — спросила она в очередное своё возвращение в реальность, заметив, что Эдвард опять внимательно прислушивается.       Вряд ли его так заинтересовали её неповоротливые бессистемные мысли.       — Ему нравится, когда ты бодрствуешь.       — Почему?       — Тогда он может вести себя активнее. Когда ты спишь, он вроде как старается сдерживаться.       — Какая забота! — фыркнула она, но всё же погладила живот как бы в благодарность. — Видимо, я просто ещё одна его интересная игрушка.       — Нет. Он за тебя переживает, — неожиданно добавил Эдвард, но словно застеснялся своих слов. — Может, конечно, в первую очередь из-за того, что зависит от тебя, но делать тебе больно ему определенно не хочется.       — Вот как, — она помедлила с вопросом, однако не видела смысла молчать — он всё равно читал её мысли. — Ты смягчился к нему, да?       — Он же всё же наше общее творение. Значит в нём есть частичка тебя. Как я могу его не принять? — Эдвард криво ухмыльнулся, но тут же посерьезнел: — И если всё пройдёт хорошо, то будет неправильно, если я оттолкну его предвзятостью.       — Думаю, со мной его отношения тоже вряд ли сложатся легко, — Белла рассеянно погладила живот ещё раз. — Учитывая, что, возможно, мы даже увидеться не сможем, пока я не переборю жажду.       — Да, если он сохранит слишком яркие фейские признаки… — Эдвард задумался и вдруг разразился смехом. — Ха, похоже, он нас подслушивает.       — Как ты это определил?       — Он не понимает слова, но как бы повторяет их. Полагаю, ему просто нравятся звуки наших голосов.       — Надеюсь, Рене он тоже не обидит и оценит её вокальные данные, — Белла улыбнулась.       — Не сомневаюсь.       Стало даже интересно, кто звучал приятнее — почти фея или вампир? Жаль, она не могла быть объективной стороной оценки.       — Какая идиллия. Мы прямо счастливая семья.       — Если бы не это, — Эдвард помахал перед ней пластиковой трубкой, по которой в её вену скоро должна была потечь чужая кровь.       На сей раз не мамина, а папина. Карлайл всё же пошёл на этот шаг, хотя и посчитал, что от человека ей подойдет только плазма. Но есть из-за болевого синдрома Белла стала куда хуже, так что любая поддержка была на вес золота. Хотя о состоянии её здоровья в подробностях они почти совсем перестали говорить. Эдвард и вовсе упоминал при ней практически только о положительных моментах, которых, естественно, было немного.       Единственное, что они совместно обсудили во всех красках — как будут проходить сами роды. Они должны были начаться со дня на день: отведенные Карлайлом недели подходили к концу, а ребёнок был уже достаточно развит, по крайней мере, ментально (и если судить по изменению веса). Приближать собственную смерть Белла, конечно, не хотела, но всё равно ждала этого момента с нетерпением. Её нынешнее состояние и так нельзя было назвать жизнью в полной мере.       Впрочем, процедура разрешения от бремени пугала её до чёртиков и сама по себе. Так как матка не могла сокращаться из-за «окаменения» в принципе, ребёнок рисковал выбраться из неё действительно как монстр-паразит, превратив тело матери в использованную хлопушку. Чтобы избежать этого, Карлайл собирался применить метод кесарева сечения, надеясь на «сотрудничество» со стороны плода. Точнее, так он хотел только уменьшить ущерб, ведь действовать планировалось в весьма примитивном формате: вскрывать плодный пузырь акушерам предстояло зубами. Ничто иное не могло справиться с вампирскими покровами. Кроме челюстей оборотня, естественно. Мечтал ли Джейкоб о карьере врача? Вряд ли.       Несмотря на иронию, которой она щедро приправляла разговоры об этом, её передергивало от одних только мыслей. Но, как и в случае с обращением, Белла не видела иных альтернатив.       — Вот ты и напьешься моей крови, — мрачно поддела она Эдварда.       — Боюсь, даже если я что-то и проглочу, забывшись в процессе, она теперь так разбавлена различными веществами, что это будет не в счёт, — ухмыльнулся он, поправляя донорский пакет на штативе.       — Вот же гурман! — она делано возмутилась.       Однако всё равно представила, как его глаза темнеют, а язык двигается по ране, стремясь слизать желанную жидкость против воли хозяина. Это совершенно чудовищная картина вызвала в ней неадекватную реакцию — пошлую, конечно же. Из-за того, что организм только и делал, что пытался выжить, либидо с самого начала беременности значительно упало. Но это вовсе не значило, что Белла вернулась в свою монашескую ипостась и никак не реагировала на близость мужа. И тут её ментальная беззащитность была даже в плюс. Пусть читает неуместные мысли и мучается тоже! Потому что практиковать у них выходило только слишком невинные вещи.       — Нас всё ещё прослушивают, — напомнил Эдвард, исказив голос, будто сообщал ей тайну.       — Боюсь, скрывать что-то бесполезно. Мама объяснит ему, что к чему, уже через пару дней после рождения. Так, на всякий случай.       Они оба прыснули, пусть и осознавали уровень этих шуток.       — Всё же думаешь, что это мальчик?       — Ты мне скажи. Я могу чувствовать только его удары по моим жизненно важным органам, а из этого сложно сделать какие-либо выводы.       Эдвард как будто серьёзно задумался или, скорее, принялся проводить телепатический эксперимент.       — Такие понятия ему недоступны, — заключил он и сделал общий вывод: — Да и пол на самом деле совершенно не важен.       — А как же мечты о наследнике? И все эти установки из прошлых веков, — она показала ему язык.       — Я был слишком молод, чтобы всерьёз задумываться о потомстве при жизни, так что не перенёс это желание в посмертие. Наверное, это была одна из многих причин, почему мы с Розали не стали парой, — он скривил губы, будто вспомнил что-то смешное.       — А вот оно как повернулось. Хотя тут мы с тобой в одном положении, учитывая моё отношение к продолжению рода. Я тоже не придумывала заранее имена и всё такое.       — Сейчас подходящее время, чтобы заняться этим, — он легко сжал её пальцы.       Как неловко они подталкивали друг друга к осознанному родительству. Но учитывая, что Карлайл собирался аккуратно простимулировать начало родов уже завтра с утра, с принятием ребёнка им действительно стоило поспешить. Да и Элис подстёгивала их, играя теперь на стороне Розали. Белле доставались только расплывчатые описания, а вот Эдвард мог видеть будущее плода их любви фактически собственными глазами. Пообещать, что тот не станет типичным младенцем-вампиром, Элис, правда, до сих пор не могла.       — Думаю, подойдут простые имена. Что-то вроде Джона или Мэри, — Белла раздумывала недолго.       — Он и так будет слишком необычным, чтобы ещё и подчеркивать это дополнительно, — высказал Эдвард её соображения, то ли соглашаясь, то ли пытаясь проследить логику.       — Да и адаптироваться будет легче. Вряд ли в ближайшую сотню лет мода изменится настолько, что эти имена станут экзотическими.       Если, конечно, ребёнок вообще будет долгожителем в папу, а не сохранит её смертность. А что если она успешно станет вампиром, а он будет стареть, как человек? Вот эти сложности их бытия она и хотела донести до Розали!       Эдвард наклонился и поцеловал её ладонь.       — Мы справимся. Со всем.       Она цокнула.       — Думаешь, у меня есть шанс научиться смотреть на людей без голодного блеска в глазах и превзойти Джаспера в ближайшую сотню лет?       — За такой срок ты всех нас превзойдешь.       — Не перегибай палку. Карлайл — это недостижимый идеал.       Она вновь рассмеялась и закашлялась, словно подавилась слюной, и только по взгляду Эдварда, в котором плескался дикий ужас, поняла, что что-то не так. Долю секунды спустя кровь хлынула изо рта таким потоком, что не заметить её было уже невозможно. Однако, видимо, она впала в шок или просто запаздывала с реакцией из-за лекарств и общей заторможенности, так как некоторое время мозг продолжал более-менее нормально работать. Поэтому Белла и без объяснений Эдварда поняла, что осколок ребра пробил легкое, и ей предстоит приснопамятная полостная операция здесь и сейчас.       А потом всё резко закончилось. Нет, она, кажется, ещё слышала чужие разговоры, говорила что-то сама, возможно, даже кричала от боли, её определенно куда-то таскали и что-то с ней делали, но всё это быстро растворилось в сгущающейся тьме, погасло, как её же свет, распалось стёклами хаотичного витража. Это не было похоже на сон. Она будто погружалась в воду. Тёмную, тяжёлую, на самую глубину, на дно океана. И та сжимала её в своих равнодушных обжигающе холодных объятиях. Но это, казалось бы, совершенно новое ощущение было ей почему-то хорошо знакомо. И оно даже почти не пугало её, почти влекло, утешало, убаюкивало.       Однако и в этой тёмной колыбели Белла тоже надолго не задержалась. В какой-то неуловимый момент блаженное небытие отступило, обернувшись ярким огнём. Пламя быстро разгорелось, иссушив воду, и охватило её целиком. В один яркий миг она обнаружила себя пылающей, как ведьма на костре, будто в самом эпицентре лесного пожара. Тело скрутило, мышцы напряглись в попытке избежать жуткой участи. Но ничего не помогло, она просто не могла сбежать, потому что огонь был не снаружи, он шёл изнутри, проедая себе путь прямо сквозь беззащитную плоть. Ужас охватил её, лишь усилив невыносимость муки. Единственное, что она понимала — это то, что сердце продолжало биться, продлевая жестокую пытку. На другие мысли в голове не хватало места. Всё остальное выбивал из неё оглушительный крик. Рёв раненного животного. Дикий первобытный вопль. Кричала она сама.       — Всё будет хорошо, — шептал кто-то ей на самое ухо.       Она не верила ему. Всё, что она хотела — перестать существовать. Всё, что её заботило — сколько она ещё выдержит. Огонь не давал и миллисекунды передышки, о которой она молила. Хотя она была согласна даже не на покой, а на любое другое страдание взамен. Даже если бы ей переломали все кости, перебили суставы и вывернули кожу наизнанку. Залили глаза кислотой. Взорвали внутренности. Разрезали ржавой пилой безумного фокусника, вдоль и поперёк, на тысячу частей. Да так, чтобы она продолжала чувствовать каждый истекающий кровью кусочек, каждый визжащий от безысходности ошметок многострадального тела. Пускай она умирала бы и умирала, миллионы раз, продолжая возвращаться. Это всё равно было лучше, чем гореть заживо, словно застыв в одном ужасном мгновении на вечность.       Хуже всего было то, что, застряв в собственном агонизирующем теле, как космонавт в скафандре, выброшенном в открытый космос, она почти полностью утратила ощущение реальности. Сколько прошло с тех пор, как это началось? Несколько секунд? Столетия? Голос давно сорвался, и крик умолк. Органы чувств отказали — она не понимала, где находится и даже в какой позе лежит (и лежит ли вообще). Словно её плоть уже действительно сгорела до тла, но так и не отпускала дух на волю, заперев в круговороте страданий. Дышала ли она? Или весь кислород уходил на поддержание бушующего внутри огня? Лишь чёртово сердце продолжало упрямо отбивать быстрый рваный ритм.       Правда, иногда ей казалось, что она что-то видит. Будто бы в полусне, едва приоткрыв тяжёлые веки. Мир расплывался маревом, поддернутым блеклыми, но хотя бы цветными пятнами. Однако проснуться, выбраться из кошмара никак не выходило. Она тянула руки к груди, пытаясь остановить безумный бег того, что удерживало её тут. Вырвать его, раздавить. Но это тоже являлось лишь издевательской фантазией, дающей ложную надежду, доводящую её до исступления.       — Я слышу тебя, — шептал очередной фантом. — Я с тобой. Я здесь.       Если это и была правда, чужого присутствия она не ощущала тоже. Никто не пришёл ей на помощь. Не утешил, не прекратил страдания. Должно быть, это и был ад. Но за что её наказывали, она не могла вспомнить. Честно говоря, она не могла вспомнить вообще ничего. Её разум казался ошеломляюще ясным, но в то же время пустым и бессмысленным. Однако, не найдя ничего ни внутри, ни снаружи, она неожиданно смогла сосредоточиться на текущем. На единственном, что пусть и приносило страдания, выделялось на общем фоне. На неравномерном стуке собственного сердца.       Это позволило вести счёт. Чувствовать ход времени. Сколько на деле секунд, минут или часов проходило между ударами было не важно. Главное, что теперь она не находилась один на один с всепожирающим бескрайним космосом боли. Конечно, некая упорядоченность мало что ей давала, но порождала иллюзию контроля. Которая, в свою очередь создавала точку опоры. Или же это была чистая случайность. Но вскоре после к ней пришло осознание собственного веса. Массы, объема. Она всё же не была кучкой пепла, а сохранила целостность. Или, вернее сказать, вернула её? Что-то кардинально изменилось. Наверное, изменилось всё.       Потом, тысячи ударов сердца спустя (она сбивалась со счёта несколько раз), её словно накрыло волной, и мир зазвучал. Теперь это был не единственный дурацкий шёпот, а целое множество шорохов, скрипов и свистов. Где-то рядом гудела лампа накаливания, по трубам текла вода, скрипел стул под чьим-то весом, ткань тёрлась о чужое тело. Интерпретировать всю эту какофонию было довольно сложно. Однако количество всевозможных полутонов и тонких деталей, которые она могла разобрать, всё росло и росло. Она слышала, как за пределами дома трещат стволы огромных деревьев, раскачиваясь на ветру. Как посапывает в дупле белка. Как едва различимо звенит лёд, ещё только формируясь на поверхности воды. В какой-то момент ей удалось разобрать даже то, с каким звуком сгибаются собственные пальцы. Едва ли это можно было назвать возвращением подвижности, но слабыми намеками на него. В конечностях совсем не было силы, нужной для нормального функционирования. Их будто набили ватой. Горящей ватой, не уступающей по температуре лаве.       — Процесс проходит куда быстрее, чем обычно, — мягкие переливы каким-то чудом сложились в слова. Тон был озабоченный.       Кто-то явно подошёл к ней, и, как по команде, звуковая часть вселенной гармонизировалась. Словно на радио настроили частоту, и сквозь статический шум прорезалась чистая мелодия.       — В ней изначально находилась приличная порция яда. Полагаю, изменения начались ещё до того, как мы достали ребёнка.       Она тупо воспринимала информацию, даже не пытаясь проанализировать её, просто наслаждаясь самой этой возможностью — слышать. Хотя места в её голове было так много, что думать теперь можно было о нескольких вещах одновременно.       — Скоро всё придёт в норму, любовь моя, — присутствие поблизости стало явственнее. Незнакомец отчетливо, но слишком медленно дышал. — Потерпи ещё немного.       На секунду она задумалась о концепте любви, но вновь потерялась, попав в беспощадный огненный шторм. Он принес очередную порцию боли. И осязание. До неё вдруг дошло, что она лежит на кровати и цепляется за шершавую, невозможно текстурную ткань покрывала. Её тело тоже оказалось покрыто тканью. Тонкой и легкой. Ниже находилось бельё. Она явственно различала узоры кружев, будто вся её кожа была такой же чувствительной, как кончики пальцев. И это вновь оказалось очень приятно — ощущать всё больше того, что отличалось от ярких, но однообразных страданий.       Спустя шесть тысяч восемьсот двадцать три трепыхания живучей мышцы кто-то опять смог пробиться в её сознание извне.       — Я до сих пор не вижу отчетливо. Наверное, это остаточный эффект.       Высокий голос словно ударил её по ушам, и она непроизвольно дёрнулась, хотя и не ожидала, что вообще способна на такое. Наступила тишина. Видимо, визитеры замолчали, догадавшись, что причинили ей дискомфорт.       — Понимаешь, что я имею в виду? — продолжила женщина после продолжительной паузы. Теперь она едва слышно шептала.       — Но видения точно изменились.       — Не факт. Просто их больше, и они перепутываются. Но ты прав, осталось совсем немного.       Кто-то облегчённо вздохнул.       — Приготовлю пару сменных нарядов, — будто спохватилась женщина. — Хотя она стала такой красавицей, что, кажется, у меня нет ничего действительно подходящего.       Она чувствовала себя запечённым в духовке пирогом, и то если брать самые лестные оценки, так что даже не сразу поняла, что слова, вероятно, относились к ней.       — Белла всегда была красавицей, — с усмешкой поправил мужчина.       Это было её имя? Оно никак не отзывалось в ней, просто ещё одно слово.       — Не придирайся к словам, — возмутилась его собеседница и, судя по звукам шагов и колебаниям воздуха, покинула комнату.       Другой взял её за руку. Его кожа была твёрдой и гладкой, приятной, как обкатанный быстрой водой камешек.       — Я очень тебя жду, — произнёс он словно слова молитвы. — Возвращайся.       Она и рада была бы выбраться из персональной пыточной ямы, но тело всё ещё было вялым, а жар плавил мозг. Ещё и горло начало отчетливо свербеть. Оно словно тлело, то и дело вспыхивая колючими искрами, и это ощущение со временем лишь усиливалось. Ей хотелось избавиться от него, и, в отличие от всего остального, она знала, как может сделать это. Ей нужно было утолить жажду. Смочить исполосованную неведомым зверем гортань жидкостью. Теплой, вязкой, бархатистой, сладкой. Она даже приоткрыла рот, предвкушая это.       Но потоки огненной боли вновь унесли её прочь. Словно соревнуясь с ними, сердце тоже забилось быстрее, лихорадочнее, яростнее. Жар начал отступать от конечностей, заменяясь прохладой, а все неприятные ощущения стали концентрироваться в груди. Одно было плохо: ощущалось это в разы мучительнее, чем раньше. Хотя куда уж сильнее! Однако она понимала, что голос с самого начала был прав — всё должно было скоро закончиться. Нужно было только ещё немного продержался. Совсем чуть-чуть. Её охватило возбуждение, почти радость.       Те, другие, вновь заговорили, собравшись рядом с ней. Но боль и грохот сердцебиения слишком отвлекали её, чтобы понимать, что происходит помимо этого. Она сжала челюсти и руки в кулаки, перебарывая приступ. Кисти тут же подхватили, стараясь помочь снять спазм.       — Белла, любовь моя, — знакомый голос всё же смог каким-то чудом пробиться через стену отчуждения.       Что-то важное вспыхнуло в сознании, но тут же потеряло всякое значение. Из клокочущей глотки вырвался хрип, голосовые связки избавились от контроля боли, и она, нет, не закричала, но тонко застонала, как актриса, изображающая последние мгновения на смертном одре. Или это и было оно? Её накрыла паника, так как умирать отчего-то совершенно расхотелось. В охлаждающиеся мышцы вернулась сила, и она выгнулась, пытаясь то ли вскочить, то ли всё же схватиться за словно залитую раскаленным металлом грудь. Сердце тоже отреагировало и будто потянулось навстречу рукам, упираясь в ребра, выламывая их. Теперь оно билось невозможно быстро — даже с новым возможностями слуха она едва различала отдельные толчки. Порожденная им вибрация сотрясала тело.       А потом всё вновь закончилось. Сердце трепыхнулось напоследок ещё пару раз, но окончательно сдалось и проиграло сумасшедшую гонку, уничтожив и себя, и огонь, которому больше нечего было жечь. Яркая вспышка боли утихла спустя мгновение, и все неприятные ощущения исчезли, словно их никогда и не было. Наступила абсолютная тишина. Мышцы расслабились, веки дрогнули. Она открыла глаза.       Яркость мира поразила её. Она видела всё. Действительно всё. Казалось, ей достаточно прищуриться, чтобы без всяких микроскопов разглядеть молекулы и атомы. Даже воздух будто приобрёл плотность, схожую с водой. Она попробовала его языком, тут же почувствовав сладкий привкус, и нетерпеливо вдохнула. Это была ошибка, так как к визуальной информации добавились ещё и всевозможные запахи. Точнее, невыносимая вонь. Слишком много, слишком близко, будто под самым носом. Порошок, с которым стирали её платье, сами волокна ткани, сухое дерево стен, проникающий сквозь щели в окне влажный лесной воздух — всё имело свой аромат. Отвратительное и прекрасное, дурманящее и отрезвляющее, едва ощутимое и пахучее смешивалось в сногсшибательный коктейль. Она даже распознала давно высохшую хлорку и спиртовой антисептик, которые перекрывали что-то ещё, очень знакомое, но неясное. В горле запершило с новой силой, а окружение распалось на разрозненные детали.       Чтобы согласовать их обратно, она потратила какое-то томительное время, а от дыхания и вовсе пришлось отказаться. Это оказалось так легко и естественно, что она едва отметила сам факт. Слишком занята была, пытаясь отрегулировать зрение, чтобы не всматриваться в каждую пылинку, парящую в воздухе, а видеть всю картину целиком. Когда цветовые пятна собрались вместе, она поняла, что не одна проводит исследование. Стоящий прямо перед ней мужчина тоже разглядывал её. Именно от него тянуло смесью карамельной сладости и душистой сирени.       Тут были и другие. Двое просто стояли чуть поодаль и тоже не дышали. За дверью топтался кто-то тяжёлый. Ещё один находился снаружи, в лесу. Он словно охотился, замерев в засаде, однако с ней это было бесполезно. Ей было очевидно всё, что происходит вокруг и дальше, вплоть до крупной реки на севере и шоссе где-то в отдалении. Шорох шин по асфальту напоминал шум дождя.       — Белла, — позвал всё тот же мужчина, который держался ближе к ней. — Ты дома. Всё хорошо. Эмметт и Джаспер присматривают за округой просто на всякий случай.       Бессмысленные речи её не заботили. Она медленно, как ей показалось, села и окончательно убедилась, что всё это время провела на узкой кровати. Каркас мебели был металлическим, а ножки закачивались колесиками. В комнате было тепло, даже жарко. Из открытой двери веяло более приятным ветерком. Она скользнула внимательным взглядом по присутствующим. Они пугали её. Всей своей сущностью она чуяла их опасность.       — Всё хорошо, — повторился тот человек, но его идеальное, действительно безупречное, учитывая остроту её зрения, лицо выражало тревогу.       Он сделал шаг к ней. Страх взвыл сиреной, она непроизвольно отшатнулась от угрозы. Кровать сдвинулась вперёд, с силой ударившись в стену рядом с замершим мужчиной. От поврежденного дерева полетели мелкие щепки, которые она без труда разглядела, хотя, кажется, вовсе на них не смотрела. Потому что сама в ту же долю секунды оказалась в противоположном конце помещения, приняв оборонительную позу, пригнувшись, раскинув напряжённые руки. Из груди рвалось рычание, оскал демонстрировал крепкие зубы. Но это была жалкая самооборона. Каждый из них по отдельности, вероятно, не представлял для неё угрозу. Однако она была в меньшинстве, да ещё и в невыгодной позиции.       — Смятение скоро пройдёт, — с мукой в голосе произнёс этот навязчивый человек.       Лампа на потолке замигала.       — Не дави на неё, — резко ответила черноволосая маленькая женщина. — Ты же видишь, ей страшно.       Третий в их компании лишь мягко улыбался, хотя в его глазах тоже плескалось беспокойство. Видимо, он был самым безобидным.       — Белла, — первый мужчина не внял совету и вновь двинулся в её сторону.       Тело сработало мгновенно, чуть ли не предвосхитив решение мозга. Она скользнула к широкому панорамному окну, за которым виднелись сосны, по ощущением сделав лишь один широкий шаг. Преграда её не остановила — стекло разлетелось, как безобидное конфетти, с громким, но не оглушающим звоном, от одного прикосновения. Она невозмутимо тряхнула головой, избавляясь от осколков в волосах, и оказалась на поляне позади дома. Босые ступни примяли пожухлую траву, но это не принесло ей никакого дискомфорта. Не было ни холодно, ни жёстко.       Единственное, снаружи было больше запахов и вообще всего, так что она замешкалась, прощупывая новые возможности. Солнце уже клонилось к горизонту, закат окрашивал мир в красивые приглушенные оттенки. Впрочем, она в каждом блике могла разглядеть весь цветовой спектр. И даже больше, так что, кажется, степень освещенности почти на влияла на остроту зрения. Из-за этой неуместной аналитики она пропустила то, что соглядатай, скрытый среди стволов деревьев, начал двигаться в её сторону. А те, другие, тоже выбежали из комнаты на улицу.       — Белла, просто дай нам время. Мы не причиним тебе вреда, — прилипала держался чуть дальше, будто теперь боялся подходить.       В ответ она вновь оскалилась и зарычала.       — О чём она думает? — уточнил «охотник».       — Чистые инстинкты, — отмахнулся говорливый. — Она нас не помнит.       — Совсем? — удивилась женщина. — Но в видениях она…       — Думаю, это что-то вроде шока.       Тяжеловес, которого она пока только слышала, но не видела, также выбрался из дома и начал приближаться к ней. Избегая окружения, она поспешила вглубь леса, двигаясь в сторону океана, судя по лёгкому солёному флёру. Погоня началась сразу же. Тот, кто разговаривал с ней, был самым быстрым, так что первым сел на хвост, но и остальные лишь немногим уступали. Однако она оказалась лучше их всех. Так что они держались позади и по бокам, будто просто прогоняя её со своей территории. Никаких преград впереди не предполагалось, так что её вполне устраивало такое положение дел, и она просто продолжила бежать. А если начистоту, её увлекло само это действо. Двигаться было так легко, это было словно самое естественное для неё состояние. Её ничего не смущало и не удивляло. Просто секунды были длинными, мили короткими, она сильной, а мир простым и понятным. Лежащим у неё на ладони. Ей это нравилось, она была просто в восторге.       С тех пор, как она начала бежать, волосы ни разу не коснулись спины. Короткое, едва до середины бедра, платье не стесняло движения. Впрочем, можно было бы обойтись и вовсе без одежды, ведь в ней, казалось, не имелось никакого смысла. Ей не нужно было защищаться от непогоды и случайных травм. Чувствовать опору голыми ногами и руками оказалось очень удобно. Одно было плохо: горло сдавливало всё сильнее. Словно в нём разгорался уголь, оставшийся после беспощадного огня. Она едва удерживала себя, чтобы не начать раздирать шею снаружи, просто чтобы перебить это ощущение. Больше всего на свете её страшило, что та боль вернётся. Она не могла этого допустить. Любой ценой, кто бы ни стоял у неё на пути.