Слепое доверие

От переводчика: читатели, я знаю вас немного, но вы есть - если замечаете какие-то ошибки, не стесняйтесь сообщить. Я уже 12 лет нахожусь в не-русскоязычной языковой среде, так что с переводом этого фика можно сказать возвращаю себе русский и учусь заново литературно выражаться. По какой-то причине обеденное обслуживание просто безумное. Вы распродаёте блюдо дня дважды в понедельник, поэтому начинаете готовить вторую порцию блюд дня и одновременно увеличиваете свой выбор холодных закусок. Вы находитесь на пути к тому, чтобы стать полноценным кафе, а не скромной маленькой кофейней, но ты предполагаешь, что именно это и происходит, когда владелец – беспокойный повар, которому нужно отвлечься. — Нам нужно готовить более дерьмовую еду, — жалуется су-шеф, когда ты рассказываешь ему о возросшей нагрузке, но вы оба знаете, что не способны понизить свои стандарты; вам просто придётся втиснуть больше стульев в зал и, возможно, нанять ещё одну пару рук, чтобы раскладывать еду по контейнерам на вынос. Среди всей этой суеты ты не замечаешь Астариона среди обедающих во вторник, пока он не доходит до начала очереди и заказывает на вынос чёрный кофе и одно из блюд дня. Ты оборачиваешься, чуть не выронив из щипцов картофелину от удивления. Он ловит твой взгляд и ухмыляется, прежде чем подойти на кассу. Так. Печёный картофель с нутом на вынос, с салатом, без лука. Ты завершаешь свой заказ и кладёшь его на стойку выдачи, а затем направляешься к Астариону. — Привет. — Привет. Ты киваешь головой в сторону, показывая ему следовать за тобой, что он и делает. Он присоединяется к тебе на пересечении пункта обслуживания и выдачи и отдаёт тебе сложенный листок бумаги. Ты понимаешь, что это такое, когда берёшь листок из его рук. Ты украдкой открываешь его и с тихим удовлетворением разглядываешь содержимое, видя копию своей анкеты, скудно снабжённую примечаниями. — Так скучно, как я и ожидал, — говорит он, но по его мягкому взгляду можно сказать, что он доволен твоими предпочтениями. — И ещё кое-что… Заинтересовавшись его внезапной застенчивостью, ты наклоняешь бумагу к себе, пока из-под складок не выскальзывает стикер. Бондаж: только верёвка или одежда. Не приковывай, не подвешивай и не оставляй меня. Игра с едой: окей, но не использовать как кляп И затем - написано, зачёркнуто и снова написано - Аллергия на киви Твоё сердце замирает от этого жеста. Это детали, которые ты просил вчера. Должно быть, он пошёл домой, переосмыслил твою просьбу и решил дать тебе то, о чём ты просил. Ты незаметно складываешь бумаги и засовываешь их в задний карман, прежде чем выдержать его взгляд и искренне поблагодарить. Он краснеет и наклоняет голову, видимо, не в силах выдержать твою искренность. Заказ Астариона прибывает на стойку ​​выдачи и возвращает вас обоих в реальность. Ты наблюдаешь, как он забирает свой обед и рассеянно берёт что-то с прилавка с приправами, его мысли, кажется, где-то в другом месте. Когда он возвращается к тебе, его профессиональный облик – ровный и невозмутимый – снова на месте. — Пятница? — спрашивает он в упор. Несмотря на отсутствие контекста, ты точно знаешь, о чём он спрашивает, потому что сомневаешься, что кто-то из вас думал о чём-то ещё за последние шестнадцать часов. Он хочет быть твоим сабом. Ты даже не пытаешься скрыть улыбку. «Пятница идеальна». * В пятницу вечером ты бежишь вниз, чтобы встретить его, нервный и радостно взволнованный. Ты ведёшь его наверх и предлагаешь кофе, но он вежливо отказывается, как будто ему так же, как и тебе, не терпится начать. Ты прислоняешься к кухонному столу, и он делает то же самое напротив спинки дивана. Осталось обсудить только одно. —Я понял, что на днях мы так и не поговорили о стоп-словах. Я обычно пользуюсь системой светофора, но если у тебя есть установленное стоп-слово, я буду рад его соблюдать. Астарион пожимает плечами. — У меня нет стоп-слова. — Окей. Значит, цвета светофора? — Ладно, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой. Астарион говорит уверенно, но избегает твоего взгляда, и ты начинаешь узнавать это поведение. Ты бы также хотел навсегда исключить из его словаря слово «ладно», но это совсем другое дело. Ты вздыхаешь и зажимаешь переносицу в немом разочаровании. — Ты ведь не использовал и светофор, да? — Мой последний доминант не делал ничего из этих трогательных вещей, я тебе говорил. Он просто делал, что хотел. — Тогда как ты говорил ему остановиться, если тебе было неприятно? Астарион пожимает плечами и отводит взгляд. — Я не говорил, думаю. Я был всё равно большую часть времени с кляпом. Блять. Ты в отчаянии потираешь лицо руками. Ты должен играть в это осторожно. Ты не хочешь, чтобы Астарион думал, что он сделал что-то не так – или, что ещё хуже, ошибочно принимал твой гнев по отношению к его последнему доминанту за гнев по отношению к нему – но мысль о том, что Астарион используется против его воли и не может вмешаться, наполняет тебя яростью. Ты делаешь пару спокойных вдохов и говоришь мягче: — Я хочу, чтобы ты знал, что это не есть правильно. Ты должен иметь возможность остановиться в любое время, по любой причине, без наказания. Даже если тебе заткнут рот и свяжут, твой доминант должен позаботиться о том, чтобы у тебя был способ завершить сцену, и я клянусь, под моей опекой ты это сделаешь. Астарион всё ещё избегает твоего взгляда, но слегка кивает, показывая, что понимает. Ты вздыхаешь, откидываешься назад на стол и напоминаешь себе, что, несмотря на обширный опыт подчинения Астариона, он в значительной степени вступает в кинк по согласию на уровне новичка. — Система светофора — это способ проверить ситуацию во время сцены, — объясняешь ты. — Зелёный означает, что ты хочешь продолжить, жёлтый означает, что мы остановимся, чтобы обсудить, а красный – что ты хочешь немедленно остановиться. Скажи мне любое из этих трёх слов, и я подчинюсь. Если я не уверен, как у тебя дела, или сцена отклоняется от плана, то я спрошу у тебя цвет и ожидаю честного ответа. Ты никогда не будешь наказан за стоп-слова, — решительно добавляешь ты. — Ты понимаешь? То, как Астарион реагирует, как только ты начинаешь говорить авторитетно, опьяняет. Его позвоночник выпрямляется, глаза темнеют, а рот слегка приоткрывается… его тело трясётся от предвкушения, пока он ожидает твоих приказов. — Да, — говорит он тихо, но уверенно. — Я понимаю. — Повтори мне то, что я сказал. Астарион моргает от удивления, но послушно повторяет: — Зелёный да, жёлтый может быть, красный нет. — Хорошо, — говоришь ты, любуясь им с довольной улыбкой. — Хорошо. Кажется, он в восторге от похвалы, и твоя улыбка становится еще шире; это будет весело. — Ты готов начать? Он кивает. — Слова, — подсказываешь ты. Он судорожно вдыхает и пытается ещё раз: — Да. Пожалуйста. Ты улыбаешься его лёгкой покорности и наклоняешь голову к дивану. — Хорошо. На полу лежит подушка. Встань на колени передо мной. Он облизывает губы от желания и так прекрасно подчиняется; без колебаний направляется к своему месту. Ты поворачиваешься спиной и находишь время, чтобы взять себя в руки. Он реагирует лучше, чем ты ожидал – ни отпора, ни отведённых глаз, ни полуправд – он даже вежлив, как ты и просил. Подчиняться твоим приказам для него так же естественно, как и дышать. Ты уже опьянён этим, и когда ты поворачиваешься и видишь, как он стоит на коленях, с закрытыми глазами, приоткрытыми губами и ждёт твоей команды, это похоже на каждую грязную мечту, которая когда-либо у тебя была. Тёмно-красный бархат круглой подушки так же хорошо контрастирует с его бледной кожей и чёрной одеждой, как ты и предполагал. Он выглядит совершенно божественно, и тебе не терпится поклоняться ему так, как он того заслуживает. Астарион никогда не уточнял предпочитаемую атмосферу, поэтому ты выбираешь приглушённое освещение и белый шум и присоединяешься к нему в гостиной. Стакан воды и выбранная тобою повязка для глаз уже лежат на журнальном столике рядом с ним, а также коробка салфеток, потому что ты опытный доминант, который готов ко всему. Астарион моргает, когда ты приближаешься. Ты встаёшь перед ним на колени и показываешь ему повязку – это мягкая чёрная маска для глаз, пропитанная гелем и прикрепляемая эластичной повязкой на голову. Ты предпочитаешь завязанную ткань, но такую ​​повязку может легко снять любой из вас, и когда его настороженные глаза наблюдают, как ты натягиваешь резинку перед ним, безмолвно демонстрируя её простоту, ты приходишь к выводу, что сделал правильный выбор. — Могу ли я? Он кивает, прежде чем, по-видимому, вспомнить о твоём предпочтении словесных подтверждений и пробормотать «пожалуйста» так, что у тебя кружится голова от желания. Ты забыл, насколько это интимно – твои руки обхватывают его голову, его мягкие кудри скользят сквозь твои пальцы, его дыхание щекочет твоё запястье, кончики твоих пальцев задерживаются на его щеках, пока ты проверяешь прилегаемость – но покрасневшее лицо Астариона подразумевает, что он так же взволнован неожиданной близостью, как и ты. Ты покачиваешься на пятках и поднимаешься на ноги. Тебе всегда нравилась эта часть. Тебе нравится визуальное представление действующего дисбаланса сил; стоять перед сабом, в некотором роде ставшим уязвимым, и знать, что им можно командовать. Доверие, оказанное тебе, опьяняет, и, несмотря на первоначальный скептицизм Астариона, он определённо не выглядит недовольным сценарием. Ты отступаешь и не сводишь с него глаз, садясь на диван. Тебе любопытно посмотреть, как он отреагирует на такую ​​простую сцену; сможет ли он повиноваться простой инструкции без какого-либо вмешательства с твоей стороны. Ему просто нужно стоять на коленях и доверять, что ты позаботишься о нём. Ты изучаешь язык его тела и после некоторого размышления приходишь к выводу, что он не выглядит таким расслабленным, как тебе сначала показалось. Он возбуждён, но ему некомфортно. Его плечи напряжены, а ладони на бёдрах потеют ровно настолько, что это заметно. Эти небольшие сигналы можно легко принять за предвкушение, а не нервозность, и, возможно, если бы ты не стал свидетелем его паники из-за того, что он оказался в ловушке на днях, ты мог бы легко прийти к такому выводу, но ты узнаёшь о нём больше каждый день, и напряжение в его плечах начинает восприниматься как знакомый признак дискомфорта. Ты даёшь ему минуту, ожидая, что он успокоится, но когда он этого не делает, ты предлагаешь ему выбрать цвет. — Зелёный, — нервно отвечает он. Его голос пронизан гневом, а челюсть дёргается от разочарования, и то и другое только усиливает твои подозрения, что ему некомфортно. Ты даёшь ему ещё минуту, надеясь, что он признается в своем дискомфорте, но когда он этого не делает, ты спрашиваешь ещё раз. Он ощетинивается, больше не пытаясь скрыть своё разочарование. — Чёрт возьми, я просто стою на коленях, что может меня спровоцировать? Ты смягчаешь свой голос. — Я не знаю. Ты мне скажи. Он колеблется, почти как будто собирается тебе сказать, но затем гримасничает и качает головой, и прежде чем ты это осознаёшь, его дыхание сбивается, как будто он на грани приступа паники. Ты падаешь с дивана на колени перед ним и уже собираешься остановить, когда... — Жёлтый, — выдыхает он. Ты вздыхаешь с облегчением и подходишь ближе. Ты инстинктивно тянешься к повязке, прежде чем вспомнить его слова: жёлтый, а не красный. Ты выполняешь его просьбу и убираешь вытянутую руку. — Спасибо, — говоришь ты в первую очередь. — Спасибо, что остановился. От твоих слов у него сбивается дыхание, а пальцы начинают тревожно и разочарованно царапать его бёдра. — Что тебе нужно? — мягко подсказываешь ты. — Хочешь, я сниму повязку с глаз? Он качает головой, но затем колеблется. — Нет. Может быть. Я… я не знаю. Это другое – я не знаю, — умоляет он. — Просто скажи мне, что делать. Пожалуйста. Каждое слово звучит более огорчённо, чем предыдущее, и твоё сердце разбивается, когда ты видишь его таким растроенным. Ты подозреваешь, что его старый доминант не дал бы ему выбора, но если Астарион не знает, хочет ли он продолжать, то это красная территория, нравится ему это или нет. — Мы заканчиваем сцену, — твёрдо говоришь ты. — Я снимаю повязку с глаз. Астарион гримасничает и ругается, явно разочарованный своей предполагаемой неудачей. Его дыхание становится прерывистым и учащённым, а взгляд заметно отводится, когда ты снимаешь повязку. Ты сидишь перед ним, нежно обхватив его локти руками, и ждёшь, пока он поймет, что никакого наказания не последует. Ты даёшь ему столько времени, сколько ему нужно, пока его руки не перестают впиваться в бёдра и вместо этого не начинают хвататься за длинные рукава твой рубашки. — Извини, — прерывисто шепчет он, его глаза обращены в пол от стыда. Ты качаешь головой и успокаивающе касаешься его руки. — Никогда не извиняйся за стоп-слова. Я рад, что ты это сделал. Можешь мне сказать, что произошло? Он качает головой и отводит взгляд. Но ты усвоил урок: он будет коммуницировать с тобой, но в своё время и по-своему. В конце концов, ты чувствуешь, как он расслабляется. Его взгляд скользит по твоему лицу, и он, должно быть, успокаивается от того, что видит, потому что, когда он снова отводит взгляд, он спрашивает: — Что ты собирался делать? — Пока ты стоял передо мной на коленях? Астарион кивает, отводя глаза. — Ты собирался издеваться надо мной, или поссать на меня, или снять меня на видео, или… — Я собирался вязать крючком, — говоришь ты, прерывая его опасения, прежде чем он успеет перечислить дальнейшие ужасы. Ты внезапно понимаешь, почему унижение было единственным кинком, на которое Астарион решительно наложил вето – его предыдущий доминант явно был мудаком. Астарион смотрит на тебя с недоверием. — Вязать крючком? Он тебе не верит. Ты наклоняешься назад, чтобы открыть расположенный рядом ящик. Краем глаза ты видишь, как он напрягается, но упорствуешь, пока не находишь свою корзину с пряжей и вязальные крючки и не ставишь их на кофейный столик перед собой. Он смотрит на это в недоумении. — Ты не шутишь. Астарион удивлённо смеётся. Из его глаз начинают течь слёзы, которые он быстро смахивает тыльной стороной ладони. Ты с изумлением наблюдаешь, как он в течение целой минуты занимается этим гибридом смеха и плача, и напряжение в его плечах наконец рассеивается. Ты добродушно тыкаешь в него пальцем ноги и бросаешь ему пачку салфеток, которую он рефлекторно ловит. Он испуганно смотрит на пачку, прежде чем взять её и начать вытираться. Ты наблюдаешь, как ни странно, очарованный этим зрелищем. — Приемлем ли мой выбор деятельности? — спрашиваешь ты. Астарион качает головой, словно не веря, и кладёт салфетки обратно на стол, прежде чем сделать глоток воды. Он немного красноглазый, но выглядит гораздо более расслабленным. Он смотрит на тебя с нежностью и любопытством. — Ты просто… другой. Ты подозреваешь, что он говорит не только о твоём хобби; он говорит обо всём. Он делает глубокий вдох и смотрит позади тебя, на диван. — Итак, ты будешь просто сидеть и вязать крючком, — говорит он, как будто эта идея всё ещё кажется ему нелепой. — А я просто буду стоять здесь на коленях? — Да. Если ты всё ещё хочешь. Я бы понял, если бы ты захотел закончить на сегодня. Он яростно качает головой. — Нет. Нет, я хочу попробовать ещё раз. Пожалуйста. Тебе приятно, что на этот раз ты можешь сказать, что он искренен. Ты учишься его читать. — Без повязки? — предлагаешь ты. Ты чувствуешь вину за то, что не осознал, что повязка вообще может быть препятствием — вы начали с первого этапа, хотя, вероятно, вам следовало начать с нулевого. — Разве это не жульничество? — спрашивает он. Ты пожимаешь плечами. — Нельзя жульничать, когда придумываешь правила. Мы можем делать всё, что захотим. Астарион слегка улыбается тебе, прежде чем послушно вернуться на своё прежнее место. — Когда будешь готов, снова встань передо мной на колени. Ты можешь держать глаза открытыми столько, сколько тебе нужно. Астарион делает успокаивающий вдох, прежде чем снова занять позицию. На этот раз в нём царит тишина, излучающая спокойствие; теперь он контролирует свои эмоции, и ты благодарен, что привёл его к этому. Ты не можешь устоять перед прекрасным зрелищем и делаешь шаг ближе, сжимая в награду его затылок. Он мгновенно расслабляется от твоего прикосновения; хриплый стон срывается с его губ, а глаза блаженно закрываются. — Спасибо, что остановился раньше, — повторяешь ты с нежнейшим прикосновением к его щеке. — Ты храбрее, чем ты думаешь, и от этого ещё более красив. Он издаёт небольшой звук, нечто среднее между недоверием и удовлетворением, от которого хочется хвалить его каждую минуту каждого дня. Ты целуешь его в висок и не можешь не гордиться тем, как он наклоняется навстречу твоим прикосновениям. Чтобы снова отступить, требуются все силы. Он покачивается, когда ты отступаешь, как будто его тело жаждет следовать за тобой, но ты заставляешь себя отойти на некоторое расстояние и возобновляешь упражнение. Он никогда не начнёт тебе доверять, если ты так легко отказываешься от своих планов. К тому моменту, когда ты сидишь на диване и держишь пряжу в руках, Астарион снова садится на пятки, терпеливо вставая на колени. Его глаза опущены вниз, он наблюдает за движением нити, словно загипнотизированный. Ты изо всех сил стараешься сохранять равномерное давление и следишь за узором и цветом, но на самом деле твоё внимание сосредоточено исключительно на Астарионе и языке его тела, а твои плохие стежки отражают отвлечение. Астарион не входит в сабспейс, что неудивительно после тяжёлого старта, но он остаётся расслабленным и последние пятнадцать минут его глаза всё время закрыты. Ты выводишь его из сцены, вложив ему в руки беспорядочно связанный крючком квадрат, позволяя ему почувствовать невинную мелочь, которую он нечаянно создал. Ты ждёшь, наблюдая, как он снова и снова переворачивает в руках плетёную пряжу, пока он, кажется, не приходит в себя. — Ты молодец, — говоришь ты ему, и сладкий румянец разливается по его щекам. Ты помогаешь Астариону подняться на ноги и помещаешь квадрат среди горстки других, которые ты связал, прежде чем попрощаться. Ты никогда не видел его таким расслабленным; похоже, он провёл день в спа-салоне, а не сорок минут, стоя на коленях на полу твоей гостиной. Ты едва можешь сдержать улыбку, пока проводишь его вниз по лестнице, а он оставляет ещё один долгий поцелуй на твоей щеке. * Астарион пишет тебе на следующий же день: Я свободен весь день. Весь вечер. Когда тебе удобно. Ты не свободен весь день. Суббота – самый загруженный день недели, и происходит какая-то студенческая встреча, которая занимает половину столов. Группа уже была шумной и деструктивной, но потом все решили остаться на обед и тоже были в таком же хаосе. Официант, который принимал их всё более придирчивые заказы, и повар по выходным, которому было поручено их приготовить, спорят, кого из студентов убить первым, когда ты наконец находишь время, чтобы ответить Астариону – 8 вечера? Он реагирует на сообщение небольшим смайликом в виде сердечка, который заставляет тебя улыбаться в телефон достаточно долго, чтобы твои сотрудники начали подшучивать над тобой. * Астарион приветствует тебя у двери знойной улыбкой, свидетельствующей о его растущей уверенности. Можно действительно привыкнуть видеть его таким. На этот раз, когда он становится перед тобой на колени, его глаза тут же закрываются. Ты зачарованно наблюдаешь, как его плечи расслабляются, и кажется, что напряжение уходит из него благодаря лишь одному твоему присутствию. Ты устал от рабочего дня и так же легко, как и он, попадаешь в ритм щёлкания вязальных крючков и белого шума. Это мирно. И, как ни странно, воодушевляюще. На этот раз ты наблюдаешь, как он входит в сабспейс – его дыхание выравнивается, словно во сне, а тело становится расслабленным, как тряпичная кукла. Время пролетает с той же сказочной лёгкостью, и, прежде чем ты это осознаешь, он уже почти два часа стоит перед тобой на коленях. Он не попросил воды и даже не поменял позу, но ты (пока) недостаточно знаешь о его теле, чтобы понять, нормально ли это. Он полностью вышел из себя и, вероятно, зашёл слишком далеко, чтобы заботиться о своих собственных потребностях. Тебе придётся завершить это самостоятельно. Ты откладываешь своё рукоделие и пытаешься разбудить его, нежно кладя руку ему на плечо. Он смотрит на тебя мутными глазами, говорящими о ментальном отсутствии, и это так чертовски красиво, что хочется плакать. — Вот ты где, мой прекрасный мальчик, — шепчешь ты, поглаживая его щеку большим пальцем. Он сонно стонет и наклоняется навстречу твоим прикосновениям, пока ты ласкаешь его. — Ты так хорошо справился. Но прошла пара часов, и я думаю, пора остановиться на сегодня. Он моргает в замешательстве. Должно быть, ему это не показалось таким долгим. Ты даёшь ему время прийти в себя, нежно прикасаясь к нему, наблюдая, как туман медленно уходит из его разума. — Сможешь ли ты встать для меня? — спрашиваешь ты. — Осторожно, ты, наверное, одеревенел. И да. Ты помогаешь ему подняться на ноги и берёшь с собой подушку, пока ведёшь его к дивану. Он садится рядом с тобой, и ты передаёшь ему воду, прижимая край стакана к его губам. Ты помогаешь ему сделать несколько глотков, прежде чем вернуть стакан на стол. — Это было нормально? — спрашиваешь ты. — Я вывел тебя слишком поздно? Слишком рано? Он качает головой. — Нормально, — бормочет он, всё ещё с затуманенным взглядом. — Спасибо. Ты настолько польщён его словесной благодарностью, что почти не замечаешь, как он встаёт, чтобы уйти, пока он не спрашивает: — Завтра в то же время? Ты хмуришься и тянешься к его руке. Он всё ещё выходит из сабспейса; ты бы предпочёл, чтобы он не уходил. — Мы можем это сделать, — успокаиваешь его ты. — Если хочешь. Но я ещё не совсем закончил. Астарион хмурится в явном замешательстве. С тяжелым сердцем ты приходишь к выводу, что последующий уход был ещё одной вещью, которую не практиковал последний доминант Астариона. Ты кладёшь подушку себе на колени и постукиваешь по ней, явно приглашая. — Возможно, тебе и не нужен последующий уход, — заявляешь ты. — Но мне он нужен. Приляг на минутку, ладно? Позволь мне подержать тебя немного. Астарион колеблется. Он выглядит неуклюжим, будто даже обниматься не умеет, но он хороший мальчик и следует твоим указаниям; положив голову на твои мягкие колени и в замешательстве глядя на тебя. — И что теперь? Ты проводишь пальцами по его лицу, наблюдая, как его глаза закрываются от прикосновения. Ты восхищаешься своим прекрасным мальчиком, завивая его волосы между пальцами и массируя кожу головы кончиками пальцев. — Это зависит… Есть ли у тебя какой-то предпочтительный способ последующего ухода? Астарион снова бросает на тебя этот взгляд – тот, который говорит: «Ты другой» – и это подтверждает, что у Астариона нет предпочтительного способа последующего ухода, потому что у него никогда не было последующего ухода. Ему придётся довольствоваться твоим. — Мне нравится смотреть «Сайнфелд». Астарион смотрит на тебя со скептицизмом, но когда он видит, что ты серьёзно, он фыркает от смеха и закатывает глаза с нежным раздражением. — Конечно, да. Старомодному человеку нравятся старомодные ситкомы. Я должен был знать. Ты ухмыляешься и нежно щиплешь его за бок в отместку, и разговор, кажется, уже возвращает его к реальности. Ты собираешься спросить, подходит ли ему выбор фонового шума, но Астарион, похоже, чувствует надвигающийся вопрос и отвечает : — «Сайнфелд» подходит. Ты вознаграждаешь его порыв к общению лёгкой лаской за ухом; достаточно, чтобы он тихо заурчал от прикосновения. — Спасибо, — искренне говоришь ты. Он реагирует на твою искренность так же, как и всегда – отводит глаза и внезапно стесняется – и это заставляет твоё предательское сердце трепетать в груди. Ещё слишком рано влюбляться в Астариона, и всё же ты не можешь не думать, что уже слишком поздно для любого другого исхода. Ты заменяешь белый шум тихим рокотом телевизора, продолжая гладить его по голове. Ты смотришь знакомое шоу с включёнными субтитрами, и когда начинаешь смеяться, ты чувствуешь, как легкомыслие снижает напряжённость между вами. Ты чувствуешь, что это работает и для Астариона; его глаза наконец проясняются и скользят по экрану, и несколько смешков вырываются, когда Джордж Костанца делает что-то особенно глупое. Когда эпизод заканчивается, Астарион с удовлетворением потягивается и смотрит на тебя ясными яркими глазами. Он выглядит нежным. И озорным. И ты понимаешь почему, когда он на прощание целует тебя в щёку мучительно медленно. * Следующим вечером Астарион просит, чтобы ты завязал ему глаза. Теперь он чувствует себя комфортно в твоём доме и явно доверяет, что ты не унизишь его, как он того боится. Ты выбираешь эластичную маску для глаз, и теперь он счастливо принимает положение, терпеливо положив руки на бёдра, с лёгкой довольной улыбкой на лице, пока сабспейс снова не захватывает его. Ты тоже думаешь, что начинаешь лучше его считывать. Минут через двадцать ты замечаешь его язык, высунутый изо рта, и предлагаешь ему стакан воды, наклоняя его вперёд, чтобы он мог сделать небольшой глоток. Примерно через час ты замечаешь, что он переминается, и спрашиваешь, нужно ли ему сделать перерыв – да, ему нужно в туалет. И ты хочешь устроить парад, когда после этого он приглашает себя к тебе на колени, добровольно оставаясь, пока «Сайнфелд» снова тихо идёт по телевизору. Уходя, он оставляет ещё один поцелуй на твоей щеке, но на этот раз он странно сладкий, как будто секс – последнее, о чём он думает.