Раскрытие

Ты ожидаешь, что Астарион даст о себе знать в понедельник – он нетерпелив в дни, когда вы должны встретиться, и обычно присылает тебе пошлые сообщения в свой обеденный перерыв, – но когда ты ничего не получаешь к трём часам, ты начинаешь задаваться вопросом, не забыл ли он о вашем кинк-свидании вообще. К моменту, когда ты выходишь с кроссфита, всего за час до вашей встречи, от него по-прежнему ничего не слышно и ты решаешь, что не повредит проверить. Всё ещё в силе на сегодня? Суд затянулся. Не получится. Извини. Ты недовольно смотришь на телефон, разочарованный, что его задержали, но не сильно удивлённый. У Астариона важная работа, и это не первый раз, когда вам приходится перенести. Он упоминал, что возвращается в суд по семейным делам на этой неделе, что, как ты знаешь, трудно для него, так что даже когда он закончит, он наверное просто пойдёт домой отдыхать. Окей, не проблема. Завтра? Ты не получаешь известий от Астариона до конца вечера. Это тебя немного беспокоит. Он был так полон энтузиазма по поводу продолжения ваших сцен, что ты ожидал, что он немедленно подтвердит перенесённое время. Ты засиживаешься допоздна, на случай, если у него есть бумаги, с которыми нужно разобраться, или люди, которым нужно написать, или чем бы там ни занимались судьи-стажёры, но твой телефон упорно молчит. К вечеру вторника ты уже определённо обеспокоен. Астарион не заходил ни на кофе, ни на обед, и от него по-прежнему нет никаких известий. Всё в порядке? Ещё один вечер тишины, и ты включаешь «Девочек Гилмор», потому что ты жалок и скучаешь по нему, и это ближайшая к его присутствию вещь. Если бы ты был его парнем, ты мог бы появиться на пороге его дома с ведёрком мороженого и проверить, в порядке ли он. Но ты не его парень. Ты проводишь весь вечер, споря с собой, такие ли у вас отношения, или он просто захлопнет дверь прямо перед твоим носом. И затем, прямо перед тем, как лечь спать, ты делаешь ещё одну попытку — Я здесь, если ты захочешь поговорить. Или выманить у меня бесплатные брауни. В любое время. * Астарион появляется у «Балдурс Брю» как раз, когда ты закрываешься в среду. Только начало пятого, и обычно ты никогда не видишь его так рано в середине недели, но это была странная неделя и ты не успеваешь моргнуть глазом, как уже осваиваешься в этой новой реальности, и вот ты открываешь дверь и приглашаешь его внутрь. — Прости. Дерьмовая неделя. Это единственное объяснение, которое он предлагает, но он выглядит настолько осунувшимся, что ты не ставишь под сомнение серьёзность его заявления. Его рабочая одежда помята, а под глазами мешки, которые свидетельствуют о бессонных ночах. Ты пожимаешь его руку, утешая, и молча ведёшь его через закрытую кофейню. Он следует за тобой до самого конца, где ты открываешь промышленный холодильник и достаёшь шоколадный брауни с эспрессо, который ты отложил для него. Он принимает подношение с маленькой улыбкой и прислоняется к кухонной стойке, задумчиво вертя в руках сложенный бумажный пакет. — Спасибо. — Пожалуйста, — тихо говоришь ты. — Я немного беспокоился за тебя. По правде говоря, если бы ты не пришёл потребовать этот брауни, я бы сам отнёс его к тебе домой. Астарион смеётся, но настолько сдержанно, что теперь ты на самом деле начинаешь беспокоиться. — Хочешь подняться наверх? — предлагаешь ты. — Мы можем поговорить. Он качает головой и, вздохнув, кладёт брауни на стол. «Может быть, здесь». Ты киваешь и затем ведёшь его в комнату для персонала напротив. Это крошечная каморка, в которой есть только шкафчики для сотрудников, аптечка и принтер, втиснутый в один угол, но это хорошее промежуточное место между общественным пространством кофейни и частным пространством твоей квартиры. Астарион прислоняется к столу, нервно ковыряя ногти, а ты садишься на шаткий пластиковый стул напротив него, ожидая, пока он расскажет, что бы он ни пришёл сюда рассказать. — Я, э-э, работаю над делом о жестоком обращении на этой неделе. — О. — Да. Это, э-э, довольно тяжёлая штука. Астарион проводит рукой по лицу, растирая свои уставшие глаза. Он, как всегда, чисто выбрит, но на его безупречной коже есть пара порезов, которые выдают его рассеянность. Ты можешь представить себе, как он смотрит в зеркало в ванной с сонными глазами, едва имея силы поднять бритву к подбородку, и твоё сердце сжимается от сочувствия. — Я придумывал любые оправдания тому, как мой мастер ко мне относился. Я говорил себе, что он забыл покормить меня только потому, что был занят, или что оставил прикованным на всю ночь, потому что я этого заслужил, или что он сделал мне больно, потому что любил меня слишком сильно для того, чтобы остановиться… Даже когда я ушёл от него, часть меня всё ещё верила, что он любит меня. Это только сейчас, когда я сижу в зале суда и слушаю, как незнакомые мне люди перечисляют ужасные вещи, которые они вытерпели от рук кого-то, кому они доверяли, я осознаю… — Астарион осекается, его голос полон непролитых слёз. Его глаза блуждают по непримечательному офису и ты видишь, что они красные и мокрые, прежде чем он направляет взгляд вниз. — Никогда раньше я не считал себя жертвой. Его еле слышный голос ломается на слове «жертва», и твоё сердце разбивается вместе с этим. Ты, конечно, подозревал о этой составляющей прошлого Астариона, но это совсем другое дело, когда он об этом говорит – признаёт то, что с ним случилось, и делится этим с тобой. Тебе хочется протянуть руку и утешить его, но всё его тело пульсирует от напряжения, которое ты достаточно хорошо знаешь, чтобы не затрагивать. Астарион матерится и сердито проводит рукой по глазам, как будто ему стыдно, что его доводят до слёз такие трудности. Он наконец встречается с тобой взглядом, и ярость, горящая за его покрасневшими глазами, застаёт тебя врасплох. Он не расстроен; он разъярён. — Вещи, которые он вытворял со мной, — выплёвывает он через сжатые зубы. — Он мучил меня. Унижал меня. Ему было посрать на согласие, или границы, или ебаные стоп-слова. Я доверял ему свою жизнь каждую ночь на протяжении шестнадцати лет и я благодарил его за это. Астарион слепо смотрит перед собой, как будто он где-то за тысячу миль, глаза излучают ярость, в то время как слёзы беспрепятственно стекают по его щекам. — Всё, что меня интересовало, – это его одобрение, — разбито шепчет он, скользя взглядом по полу. — Каждую минуту каждого дня я был его. Даже когда я работал, я был его. Он брал меня с собой, куда бы он ни отправлялся. Я не мог сбежать. Дыхание Астариона поверхностное и прерывистое и очень быстрое, будто его разум всё ещё заперт в том ужасном месте, и ты не можешь вынести этого вида. — Ты сбежал, — напоминаешь ты ему. — Ты в безопасности, Астарион. Ты здесь, со мной, а он за тысячу миль отсюда. Астарион качает головой и крепко прижимает указательный палец к виску. — Нет, это не так, — кричит он в отчаянии. — Он здесь. Касадор всё ещё здесь. Твоё сердце разрывается, и у тебя нет понятия, что сказать, или как, нахрен, сделать всё лучше, но ты инстинктивно тянешься к нему, и его лицо расплывается от облегчения, когда он соскальзывает со стола и падает на колени рядом с тобой, зарываясь в твои объятия, как будто хочет зарыться в само твоё существо. Ты крепко обнимаешь его и осыпаешь поцелуями его спутанные волосы. Он сопливая, заплаканная, потная развалина, но тебе совершенно всё равно, пока ты мягко покачиваешь его на полу комнаты для персонала и успокаиваешь бессмысленными бормочущими утешениями. Ты ничего не можешь сделать, чтобы стереть боль прошлого, и ничто из того, что ты можешь сказать, не сделает неправдой всё, что он пережил, но ты можешь держать его в своих руках и надеяться, что он найдёт утешение в твоих объятиях. — Я знаю, что это пиздец, — бормочет он тебе в плечо спустя какое-то время. — Я знаю, что он держал меня в плену шестнадцать лет, и я должен был ненавидеть каждую минуту этого. Но было время, когда я сам этого просил. Были времена, когда он… когда он выбирал меня среди всех остальных. Говорил, что любит меня. Заставлял меня чувствовать себя особенным. Были времена, когда я почти терял сознание от удовольствия, и времена, когда я действительно терял сознание от боли. Я любил его. И ненавидел его. И я… я скучаю по нему. Астарион начинает извиняться, но ты не хочешь это слышать, заставляешь его замолчать и утешаешь его в своих объятиях. Ты не можешь даже представить, как это тяжело – уйти после столь долгого времени, и как сложно было начать жизнь с нуля. Ты не можешь представить, как сложны и противоречивы его чувства к бывшему мастеру, и у тебя нет намерения осуждать его за них. Ты просто чувствуешь облегчение, что он наконец-то рассказал тебе и, кажется, наконец-то осознал тяжесть того, что с ним произошло. Спустя некоторое время его слёзы, похоже, утихают вместе с гневом, и он, измученный, прислоняется к твоему боку. — Спасибо за то, что поделился, — шепчешь ты. Астарион пожимает плечами, отводя взгляд от стыда. — Я знаю, что ты подозревал, но я… Я не знал, как объяснить. — Я могу что-то сделать? — Кроме того, как убить ублюдка? Нет. Нет, не думаю. Я просто хотел, чтобы ты знал. Я не хотел, чтобы ты думал, что моё отдаление связано с тобой. Ты понимающе киваешь и сжимаешь его плечо из благодарности. — Я ценю объяснение. Ты знаешь, что я здесь, когда бы тебе ни понадобился. Астарион делает финальный дрожащий вдох, прежде чем выбраться из твоих объятий, вытирая свой сопливый нос о мятый рукав рубашки. Обычно он выглядит так собранно, что вид его в таком расстроенном состоянии, сидящего на грязном линолеуме в своём рабочем костюме, глубоко тревожит тебя. Если ты когда-нибудь встретишь этого «Касадора» то убийство вполне может быть на повестке дня. — Останешься на ужин? — предлагаешь ты. — Учитывая всё, что ты мне сейчас рассказал, я думаю, что тебе требуется нечто большее, чем кофейный брауни сегодня вечером. * Астарион добровольно следует за тобой наверх. Ты даёшь ему привести себя в порядок в ванной и предлагаешь ему ту же домашнюю одежду, что и раньше. Он переодевается, и вы заказываете итальянскую пиццу, а потом обнимаетесь на диване за просмотром «Девочек Гилмор». Вечер наполнен тяжестью, и он говорит мало, но он прижимается к тебе, и ты надеешься, что твоё присутствие хотя бы немного утешает его. — Ты хочешь спросить меня об этом, — замечает Астарион, после того, как еда уже давно остыла. Когда ты не споришь с его наблюдением, он вздыхает и тянется за пультом, чтобы остановить сериал. — Ты смотришь на меня уже пять минут, — обвиняет он. — Это раздражает. Просто скажи уже, что у тебя на уме. — Я… — начинаешь ты, а потом морщишься, передумывая. — Нам не обязательно говорить об этом. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты должен говорить об этом. Астарион закатывает глаза. — Я не стану отвечать на то, на что не хочу отвечать, так что спрашивай. Ты вздыхаешь и, наконец, уступаешь. — Кажется, что ты ушёл от него совсем недавно. Ну, знаешь, как ‘полгода назад’ недавно. Астарион задумчиво хмыкает. — Полгода… Да, я думаю, где-то так. — Да. Так мне интересно…почему тогда? После стольких лет? Астарион качает головой, горько посмеиваясь. — Ты, наверное, сочтёшь меня поверхностным, если я скажу, что это потому, что он перестал обращать на меня внимание. Я знаю, что это дерьмовая причина. Наверное, есть тысяча других причин, почему я должен был от него уйти, но ни одна из них не разозлила меня так сильно, как его игнор. Вся моя жизнь вращалась вокруг Касадора, и когда он стал залипать на молодых, симпатичных моделей… Я стал ревновать, думаю. Я стал злиться. И я стал думать «что, если я уйду от ублюдка» и со временем эта идея звучала всё более привлекательно, — Астарион вздыхает и начинает ковырять ногти, вспоминая это решение. — Мне заняло несколько лет убедить себя уйти. Ещё несколько месяцев подготовиться к этому. И даже тогда я почти передумал десять раз. Но, в конце концов, я это сделал. Ты стискиваешь его плечо в безмолвном выражении поддержки. — Это не могло быть легко. — Это и не было, — говорит он бесчувственно. — Я дождался вечера, когда он был отвлечён одним из своих новых любовников и подал заявку на любую работу, которая могла бы вытащить меня из города. Любая работа подошла бы, но, по всей видимости, моя репутация юридического консультанта Касадора была достаточна для того, чтобы меня позвали на собеседование на должность в суде, — он издаёт горький смешок. — Это было глупым решением. Касадору было бы сложнее меня выследить, если бы я устроился на низкооплачиваемую работу, стал уличным проститутом или нашёл поденную работу с оплатой наличными…но я хотел эту работу. Я хотел делать что-то, что имеет значение; что-то, что доказало бы мою ценность как личности, а не только как его игрушки, и я думал, может, если это достаточно значимая должность, далёкая от сферы его влияния, в треклятом суде общего права… Я думал, что буду в безопасности. Астарион выглядит неубеждённым. На самом деле, это самое близкое к ужасу состояние, в котором ты его когда-либо видел. «Он…?» — начинаешь ты, а затем понимаешь, что даже не знаешь, как задать этот вопрос. Ты не знаешь этого Каcадора. Ты не знаешь, что он мог бы сделать. Астарион качает головой. — Нет. Нет, он ничего не сделал. Я не настолько наивен, чтобы думать, что он меня не нашёл. Я изменил свой телефонный номер и электронную почту и счёт в банке и всё остальное, что мне пришло в голову, но… в конечном итоге, мне нужны были рекомендации для этой работы, что означает, что есть мейл у администратора в офисе, файл в системе отдела кадров и сплетня на губах у секретаря – все указывают на то, что я здесь. Но он ничего не сделал по этому поводу. Даже угрожающей записки я не получил, — выплёвывает он. Потом он вздыхает, и его злость как рукой снимает. — Каким-то образом, это хуже – ждать, когда гром грянет. Оглядываясь назад, у него были сотни различных планов на случай, чтобы я не ушёл. Моя зарплата поступала ему на счёт. Мой паспорт хранился у него в закрытом офисе. Я отдал ему практически всё, потому что он меня убедил, что так поступает хороший саб, — он в горьком неверии трясёт головой. — Он говорил, что просто хочет заботиться обо мне, и я по своей наивности верил этому, и когда мои розовые очки были раздавлены каблуком его ботинка, я поднял голову и понял, что он использовал мою преданность, чтобы поймать меня в ловушку. Он контролировал всё в моей жизни. Хуже того было осознать то, что он готовился и к этому тоже. Он говорил, что снимал нас для своего личного удовольствия… но это было не так. Он снимал нас в самые развратные моменты, чтобы мы знали, что не сможем уйти без последствий. Если мы вели себя неподобающе, он держал эти записи над нашими головами, как дамоклов меч. Но потом я ушёл, и… ничего. Ни угроз, ни шантажа, ни утечки записей. Я не понимаю. Он бы хотел сделать из меня пример, унизить меня, но прошли месяцы, а он ничего не сделал. Астарион скрежещет зубами, сузив глаза; безмолвно охваченный негодованием. Затем, словно облако, напряжение рассеивается, и он проводит руками по лицу. Он выглядит опустошённым. — Я не знаю, — вздыхает он. — Возможно это часть его плана. Изводить меня этой постоянной тревогой, пока я не сойду с ума. Возможно, он дождётся, когда я буду счастлив, буду думать, что я в безопасности, и тогда он появится и уничтожит всё. — Нет, — говоришь ты решительно. — Я ему не позволю. — Ох, дорогой, — говорит он с нежным снисхождением. — Касадор – самый влиятельный человек в Лондоне. Если он что-то хочет, он это получит. Ты не можешь остановить его. Никто не может. Ты вздыхаешь и вынужденно признаёшь, что Астарион прав. Возможно, ты уверенный в себе доминант и обладаешь достаточной физической силой, но у тебя нет денег или влияния, чтобы бороться с такими городскими магнатами. Ты прогуглил Касадора пока Астарион был в туалете – он на восьмом месте в списке самых богатых людей в стране, он владелец отелей, банков и медиа-корпораций, и его постановочные фотографии в костюмах, сшитых на заказ и с зализанными чёрными волосами на фоне частных самолётов и машин «Формулы один» кричат о могуществе, которым ты никогда не сможешь обладать. — Это мило, что тебе не всё равно, — говорит Астарион, лаская твою щеку с мягким и жалостливым выражением лица. — Но он разрушит твою жизнь в мгновение ока по самой пустяковой причине. Поверь мне, когда я говорю, что лучше не стоять у него на дороге. Я не знаю, во что он играет и почему он разрешает мне быть свободным, но я намерен воспользоваться этим по максимуму. Ты поворачиваешь голову и скользишь губами по его кончикам пальцев. — Я рад, что ты ушёл, — тихо говоришь ты, встречаясь с ним взглядом и надеясь, что он почувствует твою искренность. — И я рад, что из всех мест, где ты мог очутиться, каким-то образом ты оказался здесь. — Я тоже этому рад, — шепчет он, чуть улыбнувшись; это первая улыбка, которую ты увидел за весь вечер, с тех пор как он пришёл. Затем он опять тянется за пультом, включает «Девочек Гилмор», и кажется, что больше не о чем говорить. * Астарион уходит вскоре после этого, всё ещё одетый в твою потрёпанную временем домашнюю одежду со своим помятым костюмом засунутым в сумку для покупок. Боги, тебе действительно пора вложиться в одежду получше для него. Хотя, тебе нравится видеть его в твоей. Тебе нравится, когда он одет по-домашнему, такой мягкий и уютный, и тебя забавляет, как смешно это смотрится с его дорогими кожаными туфлями. — Список, который ты мне дал… — Кинк-анкета? — Да. Мог бы ты прийти на выходных? Я хотел бы заполнить её по-настоящему. Твоё сердце переполняется чувствами от этого заявления; он пускает тебя в свою жизнь как никогда ранее, потому что он доверяет тебе как никогда ранее. Когда вам приходит пора распрощаться, ты не ходишь вокруг да около с долгими поцелуями в щёки и игривыми прикосновениями. Тебе всё равно, что это означает, или подразумевает, ты тянешь его за старую поношенную футболку и целуешь его медленно и чувственно, пока ты не уверен, что он может почувствовать те чувства, которыми ты пытаешься поделиться. После этого он вздыхает, прислонив ваши лбы друг к другу, словно ему так же тяжело расставаться, и, перед тем как уйти, нежно целует тебя в губы. * Ты почти не видишь Астариона до конца недели, но, понимая, что у него творится, ты ничуть не удивлён. Это, должно быть, опустошает морально – быть непредвзятым и отстранённым во время судебных заседаний и наверное занимает у него все силы сохранять профессионализм на работе. Он непоколебим, однако, в своём обещании увидеться на выходных. Он просит тебя прийти как только кафе закрывается в субботу, что ты и делаешь, стучась к нему ранним вечером. — Привет. — Привет, — тянет он. Квартира Астариона постепенно приобретает характер. На книжной полке прибавилось книг, на строгом сером диване появилась яркая декоративная подушка, а у входа висит разноцветная абстрактная картина. Это всё ещё не создаёт ощущения дома, но уже не так похоже на шоурум, и больше ощущается присутствие Астариона, что тебя радует. Он сам одет в чёрный кашемировый свитер и свободные штаны; это самый простой его наряд, который ты видел, но ты готов поспорить, что он всё равно стоит дороже всего твоего гардероба. — Приготовить тебе чай? Ты удивлённо моргаешь, когда он ведёт тебя через квартиру свободной планировки на кухню. — Э-э… Я не знал, что ты пьёшь чай. — Я не пью, — говорит он, но тем не менее открывает шкаф и достаёт красивую банку из твоего любимого чайного магазина. — Но ты пьёшь. Кроме того, меня успокаивает запах. Он ставит чайник и достаёт кружки и готовит себе кофе в одной из этих модных кофемашин. — Если честно, я бы предпочёл бутылку вина для этого разговора, но я помню, что у тебя есть правило «не пей, занимаясь кинком», и я не хотел начинать вечер с нотаций. Ты усмехаешься, но осекаешься, когда понимаешь, что чай, который он достал, не просто из твоего любимого магазина, а ещё и твой любимый сорт. Он мог бы просто купить тебе обычный мятный чай в супермаркете, и ты был бы благодарен за его внимание, но вместо этого он разыскал твой любимый сорт, что невероятно заботливо. Ты смотришь, лишившись дара речи, как он ещё и идеально его заваривает. Восемьдесят градусов. Три минуты. Ему даже не надо посмотреть на упаковку, чтобы прочитать инструкции, что подразумевает, что он их уже прочитал – прочитал и запомнил. Ты берёшь кружку чая с комком в горле. Ты знаешь, что влюбился в Астариона, и вот первое свидетельство того, что он, возможно, чувствует то же самое. Ты искренне благодаришь его, а он мягко улыбается, и тебе на миг становится сложно вспомнить, зачем ты вообще здесь. * Через какое-то время ты садишься за кухонный островок и достаёшь из сумки новую кинк-анкету. Ты ожидаешь, что Астарион сядет напротив тебя и будет смотреть волком на анкету, как он делал раньше, но вместо этого он передвигает стул поближе к тебе и садится достаточно близко для того, чтобы ваши плечи соприкасались каждый раз, когда он тянется за кофе. — Ты уверен, что готов это сделать? Астарион свирепо смотрит в ответ и демонстративно снимает колпачок с ручки. Ты улыбаешься. Его сила духа не перестаёт тебя удивлять. Ты наблюдаешь, как он смотрит на страницу с твёрдым намерением, но застывает в замешательстве перед первым же вопросом. Состояние здоровья. — Я всё ещё собираюсь сдать анализы, — поспешно говорит он. — Просто у меня была дерьмовая неделя, и последнее, что мне сейчас хотелось бы – это посетить клинику сексуального здоровья, особенно учитывая, что мои прошлые отношения были не совсем безопасны. — Я понимаю, — говоришь ты, кладя руку ему на бедро. — И если тебе нужна поддержка, то буду рад сходить с тобой. Астарион качает головой. — Нет. Нет, спасибо, дорогой, но, мне кажется, я должен сделать это сам. Просто это может занять время. Ты ободряюще сжимаешь его бедро рукой. — Конечно. Это не к спеху. В конце концов, у меня бесконечный запас презервативов. Он издаёт мрачный смешок и опять берётся за ручку, по крайней мере записывая свою аллергию. После этого он методически идёт по списку. О некоторых его предпочтениях ты уже знаешь, и тебе приятно видеть, что он отмечает весь раздел ‘интимности’ с лёгкостью. Большинство сексуальных практик ему тоже нравятся, за исключением введения предметов, где он колеблется, пока ты мягко не напоминаешь ему, что он может уточнить всё, что ему необходимо. Он останавливается на «может быть» и добавляет: большинство секс-игрушек подходит, ничего металлического и органического. В следующий раз, когда ты слышишь характерное постукивание ручкой, речь идёт о кляпах. Ты уже наткнулся на это ограничение, когда предложил фудплей, и, как ты и подозреваешь из-за его ощутимой тревоги, за его нерешительностью стоит целый рассказ. — Можешь рассказать мне об этом? Астарион продолжает возиться с ручкой, но, в конечном итоге, решает тебе рассказать. — Есть причина, по которой я ненавижу баклажаны, — объясняет он. — Касадор считал это смешным. Набивал им мой рот пока я был связан. Но потом он вышел из комнаты… чёрт, я даже не знаю насколько. Я давился. Меня тошнило. Точнее, я пытался вырвать… Я бы умер, подавившись собственной рвотой, если бы другой саб не нашёл меня, — он резко качает головой, будто пытается вытряхнуть и воспоминание. — В любом случае. Я не против твоего члена, твоих пальцев, чёрт, даже твоего кулака, но всё остальное… Ты понимающе киваешь (и сжимаешь под столом свои кулаки, там, где он не может их увидеть). — Конечно. Я всегда спрашиваю, когда дело касается кляпов, и я клянусь, что никогда не оставлю тебя во время сцены. Следующие два часа вы проводите так: он, обыденно перечисляет все эти ужасные вещи, которые никогда не должны были с ним происходить против его воли, и ты, пытаешься совладать со своей злостью на его бывшего мастера. Между строк ты читаешь, что Касадор предпочитал использовать инородные объекты, инструменты и металлические ограничители, чтобы контролировать Астариона. По всей видимости, он был холодным и отстранённым даже в выборе инструментария. Это объясняет, почему Астарион хочет от тебя тактильной теплоты, почему он умоляет тебя о твоих руках, пальцах и рте, и почему он предпочитает наблюдать, как его связывает пара уверенных рук, а не бездумно приковывают к стене наручниками. Он говорит «да» шлепкам, но «нет» плетям, палкам и розгам. Он говорит «да» удушению с помощью твоей руки или члена, но «нет» любым другим способом. Этот паттерн прослеживается во всех его предпочтениях; он хочет, чтобы твоё тело причиняло боль и доставляло удовольствие, но опасается всего, что выходит за эти рамки. Есть и другие жёсткие ограничения, которые не удивляют – никаких пыток или сильной боли, никакого подчинения вне сцены, никакого вуайеризма – но есть и другие кинки, которые он либо отклоняет, либо соглашается на них по удивительным причинам. Затем идут «может быть», которые требуют более детального обсуждения. Например, контроль оргазма. Бывший доминант Астариона явно запрещал ему кончать без его команды. Ты только начал менять эту установку, но Астарион, похоже, не так сильно сопротивляется ограничениям, как ты ожидал. Ты наблюдаешь, как он раздумывает над этим вопросом и мягко спрашиваешь, хочет ли он поговорить об этом. — Я думаю, что мой мозг просто прошит таким образом. Когда мы пытались обойтись без команды в тот единственный раз, я чувствовал себя могущественным, будто я отвергаю Касадора в самый первый раз, но в то же время я чувствовал пустоту, будто чего-то не хватает. Это было противоречиво и запутанно, и я не знаю как я себя чувствую по этому поводу. Было хорошо доказать, что я так могу…но я не знаю, хочу ли я. Кроме того, это прекрасный повод услышать, как ты говоришь пошлости. Ты смеёшься от неожиданного заигрывания и опускаешь голову, чтобы он не заметил, как ты краснеешь. — Значит, э-э, тебе нравится то, что мы делаем с того раза? Когда я поощряю тебя кончить, но, строго говоря, не приказываю? Он кивает, сосредоточенно облизывая губы. — Ммм…да, это хорошо. Особенно, когда это полный разврат. — Записано, — говоришь ты, закусывая губу и пытаясь скрыть свою самодовольную улыбку. — Тогда давай сделаем это нашим стандартом, и если в будущем ты захочешь открыть для себе что-то новое – полный контроль или полную свободу – просто сообщи мне. Подводя итог, это самая снабжённая комментариями кинк-анкета, которую ты когда-либо видел. Практически нет вещей, которые бы его бывший мастер не испортил для него, но сейчас ты готов гораздо увереннее доминировать его, после того как он дал тебе список его ограничений. Ты больше понимаешь его, и определённо больше доверяешь ему. Когда он, наконец, доходит до конца анкеты, там есть пункт для записи предпочитаемых прозвищ и почтительных обращений. И снова – задумчивое постукивание ручкой по бумаге. — Я не хочу называть тебя мастером. — Хорошо. Он снова колеблется, но ты даёшь ему время, чтобы сформулировать, что он хочет сказать. — Несколько месяцев назад, когда мы только начали это делать, ты сказал, что не ожидаешь титул… ты сказал, что, если бы он у тебя был, ты хотел бы его заслужить. Ты хмыкаешь в знак согласия. — Да, это так. — Так вот, я думаю, что ты его заслужил. У тебя сбивается дыхание от его неожиданного заявления. Ты решаешься взглянуть на своего спутника, и обнаруживаешь, что он уже смотрит на тебя. Он такой искренний, когда захочет, и от этого у тебя всегда сердце переворачивается в груди. Ты, должно быть, выглядишь как человек, влюблённый по уши, потому что он тихо смеётся, и его взгляд снова ускользает. — Я, э-э, — начинаешь ты, но тут тебе надо прочистить горло, чтобы вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией. — Я признателен, что ты так чувствуешь, Астарион. Но я хочу повториться, что твоего подчинения достаточно для меня. Мне не нужен титул. Если ты хочешь называть меня «сэр», то я определённо не буду протестовать, но твоя вежливость и уважение – это всё, что мне надо, чтобы чувствовать себя удовлетворённым. — Сэр? — произносит он, словно проверяя слово на языке. — Да. Только если это кажется правильным в моменте. Или существует другое почтительное обращение, которое ты предпочитаешь? Астарион пожимает плечами. — Я не знаю… У меня был только мастер. Он снова ковыряет ногти, явно чувствуя себя некомфортно, поэтому ты сжимаешь его колено под кухонным столом и пытаешься вернуть его внимание к текущей задаче. — Окей, мы не должны ничего решать прямо сейчас. Если что-то покажется тебе правильным во время сцены, скажи это, и мы увидим, как оно ощущается. А пока, э-э, есть что-то, как бы ты хотел, чтобы тебя называли? Ты, откровенно говоря, не рассчитываешь на ответ – Астарион не любит унижение, инфантилизацию или, боже упаси, патронаж, и термин ‘раб’ настолько далёк от твоего стиля доминирования, что это просто немыслимо – но его покрасневшие щёки показывают, что всё-таки есть что-то, как ему нравится, чтобы к нему обращались. Астарион вздрагивает и закрывает глаза, как будто он стыдится своего желания, но ты на краю своего треклятого стула сгораешь от любопытства. Он медленно и долго выдыхает, и устремляет взгляд куда-то вдаль, прежде чем признаётся, едва слышно — «Мне нравится, когда ты называешь меня ‘малыш’». Ты чувствуешь, что тоже покрываешься румянцем. Ты никогда не намеревался использовать ласковые прозвища во время сцены, но когда он вымотан и доведён до отчания, а ты хочешь позаботиться о нём, ты знаешь, что ‘малыш’ срывалось с твоих губ. Ты никогда не догадывался, как сильно он хочет это услышать. И, чёрт возьми, это единственное позитивное, что он произнёс за весь вечер, и ты хочешь в этом раствориться. Ты глубоко вздыхаешь, пытаясь прийти в себя после такого чудесного признания. — Да, хорошо, — выдыхаешь ты. — Я могу это делать. Я хочу это делать. Астарион криво улыбается, явно забавляясь твоей растерянностью, и делает запись на бумаге. Затем он хмурится и поворачивает лист к тебе, указывая на другое пустое место внизу страницы. — Значимые даты, — читаешь ты. — Да. Какого хрена это значит? Ты фыркаешь от смеха. — Некоторые люди хотят отметить годовщину… или избежать её. Некоторые любят меняться ролями на дни рождения – — Ты не меняешься ролями, — перебивает тебя Астарион. — Да, я не меняюсь, но если есть что-то особенное, что бы ты хотел попробовать на свой день рожденья или в другой особый день… Ты осекаешься, видя, как Астарион по всей видимости записывает свой день рожденья. И он уже скоро. Твой мозг уже рисует сотню разных картин, а Астарион смотрит на тебя с лукавой усмешкой, будто читает твои мысли. — Может, освободишь вечер, — предлагает он, хитро улыбаясь. — О, вечер точно будет свободным. Есть какие-то пожелания? — Нет, — говорит Астарион, снова кокетливо улыбаясь. — Ты знаешь, что мне нравится. Удиви меня. Ты сдерживаешь улыбку и бросаешь взгляд на его очень подробную анкету. Да. Ты знаешь, что ему нравится. И ты уверен, что справишься с этим. * Астарион отдаёт тебе заполненную кинк-анкету, и ты бережно складываешь её вчетверо, пока он потягивается, разминая спину с характерными щелчками. Ты так же сильно ненавидишь эти проклятые барные стулья, и ваш разговор явно затянулся дольше, чем ты рассчитывал. Ты пробыл здесь почти три часа. — Спасибо, — говоришь ты искренне, опуская сложенный лист в свой рюкзак. — Я знаю, что это было не просто. Астарион пожимает плечами. — Не было. Ты вздыхаешь. Ты предполагаешь, что больше нечего добавить. — Так ты, э-э, хочешь, чтобы я остался? Или тебе надо побыть с самим собой? Он хмурится, как будто не рассматривал ни одну из этих возможностей. — С самим собой. Я думаю. Если ты не против. — Да, конечно, что угодно. Только покушай что-нибудь, ладно? Уже поздно. Астарион удивлённо моргает, когда ты встаёшь, чтобы уйти. — Это всё? — Что ты имеешь в виду? — спрашиваешь ты, замедляя движения, на всякий случай, если ты неправильно понял его просьбу. — Ты сказал, что хочешь побыть наедине с собой, так я ухожу. У него перехватывает дыхание и он смотрит на тебя своим мягким недоверчивым взглядом, который так ему свойственен. Ты вздыхаешь, сочувствуя. Ты всё реже и реже видишь это душераздирающее выражение у Астариона, который постепенно привыкает к твоему стилю доминирования, но порою он всё ещё ошарашен громадной разницей между тобой и Касадором. Ты полагаешь, что, когда он привык прибегать по первому зову своего мастера, свобода выбора, должно быть, до сих пор иногда его удивляет. — Астарион? — мягко пробуешь ты. — Да, прости, — говорит он, приходя в себя в мгновение ока. — Я всего лишь думал о том, насколько ты красив. Ты закатываешь глаза от этого неприкрытого заигрывания и тянешь за его нелепо мягкий кашемировый свитер, пока он не становится перед тобой. — Позвонишь мне завтра? — спрашиваешь ты. — Пошли мне фотку члена сегодня, — парирует он с дерзкой улыбкой. Ты смеёшься и мотаешь головой, но не успеваешь сказать ему держать себя в руках, как его руки обвиваются вокруг твоей шеи и заманивают тебя в поцелуй. Ты удивлённо стонешь и опускаешь руки на его талию, пока он целует тебя – глубоко и настойчиво, пока он не всхлипывает и не превращает поцелуй в сладкий, нежный и до мурашек пронзительный. Ваши взгляды встречаются, когда ты отступаешь назад, и твоё сердце начинает стучать в груди от этого. Его глаза мягкие, широко открытые и настолько чертовски искренние, что ты не хочешь ничего больше, чем провести все выходные занимаясь с ним любовью. Вместо этого ты отходишь со смущённой улыбкой и разрешаешь себе посмотреть на него только когда ты оказываешься в безопасности за порогом. — Доброй ночи, Астарион. — Доброй ночи, мой сладкий.