День рождения <3

Астарион проводит воскресный день в тату-салоне, а ты проводишь свой на прогулке на природе, стараясь не думать об Астарионе в тату-салоне. Астарион настоял, что это нечто, что он должен сделать сам, и как его друг и любовник ты уважаешь это решение, но как его доминант ты обеспокоен, что он войдёт в сабспейс от методической и повторяющейся боли, и тебе не нравится то, что выходить из этого состояния он будет сам по себе. Когда ты приходишь, чтобы его забрать, у Астариона, как и ожидалось, кружится голова, он покрыт румянцем и беспокоен. Татуировщица приглашает тебя войти, пока она добавляет последние детали к рисунку, но ты ждёшь разрешения Астариона, прежде чем переступить порог. Его рука обхватывает твоё запястье, как только ты подходишь, и ты, конечно же, быстро сжимаешь его шею в ответ. Он тихо стонет от прикосновения, но его стон тонет в механическом жужжании машинки, пока она наносит последние штрихи на его коже. Ты смотришь через плечо Астариона и видишь новый рисунок, величественно раскинувшийся по его верхней части спины – татуировщица превратила остатки чёрного солнца Касадора в красивый и гордый одуванчик, готовый рассыпать семена. Живучие маленькие сорванцы, — назвал их Астарион той ночью, и ты не мог не согласиться: упрямый цветок, выживающий даже в самых суровых условиях. Подходящая метафора. И вид семян, начинающих отделяться и распространяться в новые места, наполняет тебя неописуемым чувством надежды, что однажды он почувствует себя таким же свободным. Астарион доволен дизайном. Он улыбается словно в эйфории, прислонившись к тебе, пока ты ведёшь его обратно к нему домой, держа пакет с китайской едой на вынос в другой руке. — Ты выглядишь счастливым. — Так и есть, — говорит он. — Но я буду ещё счастливее, когда ты меня накормишь с рук одним из этих спринг-роллов. Я умираю с голоду. И не только по еде. Ты закатываешь глаза от его откровенного флирта, но не можешь отрицать, что его ухаживания тебя привлекают. Он ласков и кроток весь вечер, сосёт твои пальцы, долго и страстно целует тебя и скачет на твоем члене, пока твои ногти впиваются в его задницу. Он убеждает тебя остаться на ночь под видом заботы о тату, и ты более чем счастлив это сделать. * Астарион заглядывает в «Балдурс Брю» за пару дней до своего дня рождения. Ты приглашаешь его наверх, но будучи похотливым ублюдком, он толкает тебя к стене и целует только лишь лестничная дверь закрыта. Ты смеёшься ему в губы и на мгновение уступаешь его желанию, прежде чем оттолкнуть его руку от груди. — Вообще-то, я хотел с тобой поговорить. — А я-то думал, что ты хотел немного полуденных утех. Я оскорблён. Ты закатываешь глаза над его драматичностью, прежде чем подтолкнуть его вверх по лестнице. — Я сомневаюсь, что у тебя есть время и для того, и другого, и я думал, что ты хотел бы обсудить сцену на твой день рождения. Он поворачивается к тебе на верхней ступеньке, и ты с радостью наблюдаешь, как его зрачки расширяются от желания. Он цепляется пальцами за твою рубашку и идёт назад с игривой усмешкой, от которой твоё сердце начинает биться чаще в предвкушении. — Так, и почему же ты не сказал это раньше? Я очень хочу обсудить все эти восхитительно дьявольские вещички, которые ты планируешь со мной проделать. Предсказуемо, Астарион отвлекает тебя ещё парой поцелуев, прежде чем ты умудряешься расположить кухонный стол между вами. — Окей, я думаю – голый, связанный, на коленях – Астарион кивает, в предвкушении облизывая губы. – и затыкая тебе рот моим членом. Ты клянёшься, что буквально видишь, как шестерёнки в его голове останавливаются, и у него текут слюнки от желания. Он закрывает рот. Сглатывает. Облизывает губы. Смотрит на тебя. — Ты действительно знаешь, чего я хочу, не так ли? — шепчет он в благоговении. На его лице удивительно нежная улыбка, которая заставляет твоё сердце сжиматься от любви. Ты опускаешь голову с улыбкой. — Рад, что тебе нравится. Так, есть ли у тебя какие-то комментарии? — Хмм, — говорит Астарион, облизывая губы в то время как он размышляет над твоим предложением. — Ты хочешь, чтобы я стоял на полу? — Если тебе удобно. — Да. Полностью связанный? — Не в этот раз, — предлагаешь ты. — Твоё тату всё ещё заживает, как минимум. Я бы предпочёл связать руки у тебя за спиной. Но могу завязать их крепко. — Хорошо. Что ещё? — Я дам тебе шарик для стоп-слова, так как твой рот будет занят. Шарик для жёлтого, как и для красного, и я ожидаю, что ты им воспользуешься. Астарион закатывает глаза, и ты скрипишь зубами от подобного неуважения. Боги, иногда он такой дерзкий маленький саб. С одной стороны, ты чувствуешь облегчение от того, что он чувствует себя достаточно комфортно для того, чтобы дразнить тебя, но, с другой стороны, он должен уважать тебя, чтобы провести переговоры, не пренебрегая твоими методами. — Извини, — бормочет он спустя мгновение, явно чувствуя твоё недовольство. — Я не собирался… — он вздрагивает и качает головой, вздыхая. — Я уважаю тебя, милый, в самом деле. Я уважаю, но ты всегда такой осторожный. Мне не понадобится стоп-слово. — Никогда не думаешь, что это нужно, пока не понадобится. Кроме того, я не собираюсь быть нежным на этот раз. Тебе нравится, когда жёстко, и я собираюсь это обеспечить. Так что у тебя будет этот страховочный шарик, если ты не хочешь обсудить альтернативное стоп-слово. Ты хочешь обсудить альтернативное стоп-слово? Астарион вспыхивает красивым оттенком красного и опускает взгляд. — Нет. Спасибо. Я использую шарик, — после этого он смотрит тебе в глаза. — Ты правда будешь грубым со мной? — спрашивает он с интересом. — Трахать моё горло до боли? Тянуть меня за волосы? Затыкать мне рот членом, пока я не заплачу? Ты облизываешь губы, вспоминая, как сладко он выглядел в последний раз, когда плакал, разрумянившийся и жаждущий тебя. — Да, — отвечаешь ты, уверенный, что это то, чего он хочет. Астарион издаёт самый неприличный звук, который ты когда-либо слышал. — Боги, ты просто дивный. Ты чувствуешь, как краснеешь от его комплиментов, и откашливаешься, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я гарантирую, что ты кончишь после этого. Есть предпочтительный способ? — Буквально всё, что угодно, — умоляет он. — Я буду так этого хотеть, ты себе не представляешь. Ты фыркаешь от смеха и мысленно суммируешь ваши переговоры, пока не осознаёшь, что ты забыл кое-что обсудить. — Ты хочешь быть с завязанными глазами? Астарион колеблется, возможно вспоминая последний раз и как интенсивно было трахаться с открытыми глазами. — Я не знаю. Что ты думаешь? — Это твой подарок на день рождения, — говоришь ты, пожимая плечами. — Я не против любого варианта. Это может быть более интенсивным опытом без повязки, но, возможно, тебе захочется видеть меня для уверенности. Мы, конечно, можем решить в процессе, или использовать повязку только частично. То, что тебе комфортно. — Нет… Я тоже хочу тебя видеть, — заключает он с уверенностью. — Если это мой подарок, то я хочу видеть, как ты тоже потеряешь голову. Ты снова краснеешь от его флирта, не в силах сопротивляться его очарованию. Ты уже можешь предвидеть, насколько сильно тебе понравится его деньрожденческая сцена. Тебе нравится трахать его в рот. Тебе нравится, когда он стоит на коленях связанный. Ты с самого начала мечтал это с ним проделать, и он не ошибается в своём предсказании того, насколько ты потеряешь голову во время сцены. Вы болтаете ещё немного, но у Астариона нет больше поправок к сцене, и после ещё пары поцелуев он спускается вслед за тобой, чтобы выбрать салат на ланч. Он, как обычно, платит, и только когда он берёт салфетку со стойки с приправами, ты решаешься озвучить остальную часть своего плана. — Перед тем, — говоришь ты, неся околесицу, и хватаешь его за руку. — На твой день рожденья, я имею в виду, перед тем, как мы… Я хочу приготовить для тебя. Что-то, что ты хочешь. Всё, что угодно. На его лице появляется усмешка, когда он отступает назад, чтобы тебя рассмотреть. — Всё, что угодно? Что, если я запрошу что-то невероятно сложное или очень редкое? — Астарион, ты мог бы попросить дюжину идентичных мильфеев, и я бы всё равно сделал их для тебя. Он облизывает губы и смотрит прямо на тебя с вызовом. — Ты знаешь, что мне нравится. Принимая во внимание, как ты хорошо справился с другим моим подарком, почему бы тебе не удивить меня и этим тоже? Ты со смехом качаешь головой. Ты влюблённый дурак, а это значит, что ты собираешься быть дураком, который попытается сделать тесто фило, чтобы подарить своему возлюбленному домашнюю спанакопиту на день рождения. Он любит греческую кухню. Он даже неплохо говорит по-гречески, что подразумевает, как много времени он там провёл. Он вправе заявить, что ты знаешь его предпочтения в еде наравне с его предпочтениями в кинке – ты месяцами кормил его и вы бесконечно разговаривали о еде – и ты весьма уверен, что твой выбор будет хорошо воспринят. Фило, однако. Ты ненавидишь фило. — Вот видишь, — говорит он, указывая тебе в лицо свободным пальцем. — Ты уже строишь планы. Я знал, что принял правильное решение. Он ухмыляется и целует тебя в щёку. Он так редко выражает чувства на публике, что твоё сердце пропускает удар, а рука невольно дёргается у бока, желая большего. Позже, заверяешь ты себя. А пока тебе надо заманить в угол свою кондитерку и выпросить её рецепт фило. * Большую часть дня рождения Астариона ты проводишь на кухне: готовля, костыря и совершенствуя ужин. На первый взгляд, это простой пирог из шпината. За исключением того, что ты перфекционист. И ты знаешь, что Астарион способен оценить дополнительные усилия, которые ты вложишь в это блюдо. Он почувствует дополнительную щепотку перца, свежий укроп, лёгкую нотку лимонной цедры… и ты погружаешься в медитативный транс, раскатывая тесто фило, представляя, как его глаза закрываются от наслаждения, когда он пробует что-то восхитительное. К тому времени, как звонит домофон, ты не только приготовил приличную спанакопиту, но и греческий салат, и немного свежего дзадзики в придачу. Астарион явно только с работы, но он не тратит времени на светские беседы; целуя тебя как только он входит в полутёмную кофейню, и подталкивая тебя к лестнице. — Боги, как хорошо тебя видеть. Я думал об этом весь день. — Даа? — спрашиваешь ты, безнадёжно польщённый, втягивая его в ещё один поцелуй. — Да. У меня встал во время заседания, потому что подзащитный сказал слово «грубо» и у меня сразу же возникли грязные мысли. Я почти подрочил в туалете, только думая о сегодняшнем вечере. Как ты знаешь. Ты ухмыляешься и закрываешь за собой дверь квартиры. Астарион посылал тебе нарастающе похотливые сообщения во время обеденного перерыва, которые было приятно получать, и ты только разочарован тем, что у тебя было время ответить лишь на одно или два, прежде чем твои руки снова оказались заняты фило. * Астариону еда нравится больше, чем ты мог себе представить. Он издаёт неприличные звуки в процессе и действительно замечает добавление лимонной цедры, за что воздаёт тебе хвалу. Ты – нежный доминант, ты от природы заботишься о других, и готовка всегда была твоим способом проявить любовь. Тебе доставляет удовольствие видеть, как он наслаждается твоей едой, и ничто не делает тебя счастливее, чем видеть его довольным и окружённым заботой. Ты проводишь столько времени глядя на него – на его приоткрытый рот, и закрытые глаза, и маленькую довольную улыбку – что ты забываешь есть сам. Ты презентуешь ему поднос баклавы на десерт и он слизывает мёд с твоих пальцев с такой почтительностью, о какой ты мог лишь мечтать. Интимность момента с лёгкостью вводит вас в сцену, и ты всё ещё чувствуешь мёд на его губах, когда он раздет и стоит перед тобой на коленях. Ты планировал, что прощальный поцелуй будет мягким и нежным, в отличие от предстоящего жёсткого траха, но Астарион превращает его в грязный, играя языком, и прежде чем ты успеваешь опомниться, ты уже стонешь ему в рот, сжимая его волосы в руках и прижимая свой член, скрытый одеждой, к его обнажённому, пока он восхитительно скулит от перевозбуждения. — Ты – настоящая напасть, — мягко ворчишь ты, тянясь к веревке, которую забросил во время неожиданного поцелуя. Астарион ухмыляется в ответ с озорной искоркой в глазах. — И тебе это нравится. — Боги да помогут мне, нравится, — отвечаешь ты, отвлекаясь на его подбородок, натёртый бородой, и румяные щёки. Ты любишь его целовать. Ты знаешь, что он любит это тоже. Это не первый раз, когда ты позволяешь ему отвлечь тебя подобными приятностями. Тем не менее, у тебя был план. Ты берёшь верёвку в руки. — Руки за спину. * Ты всегда чувствовал себя уязвимым, доминируя кого-то, кто может тебя видеть. Ты беспокоишься, что они заметят каждый проблеск нерешительности на твоём лице, или будут чувствовать себя менее подконтрольными, видя, как тебе трудно сохранять контроль. Для саба труднее войти в сабспейс без сенсорной депривации и ты беспокоишься, что это и происходит, когда ты заканчиваешь связывать Астариона, а его глаза всё ещё широко открыты, похотливы и полностью осознанны. Ты опускаешь страховочный шарик в его ладонь и стараешься не думать о своих неуверенностях, что немного помогает, когда ты целуешь его в макушку, и глаза Астариона закрываются вместе с этим. Ты гладишь его по лицу ещё немного и его глаза остаются безукоризненно закрытыми всё это время, и ты надеешься, что это вводит его в знакомое состояние сознания. Ты спрашиваешь его о цвете и он шепчет «зелёный», прежде чем его глаза снова открываются, чтобы посмотреть на тебя. Его взгляд уверенный, терпеливый и излучает доверие, и это всё, что тебе требуется, чтобы избавиться от неуверенности. — Трахни мой рот. Пожалуйста, шеф – Твои пальцы дёргаются у его лица. Твоё сердце стучит в груди. Шеф. Это слово вызывает сотню различных воспоминаний, наполняющих твой ум, и каждую эмоцию от страха до гордости и до вины. Ты не называешь себя шефом. Ты называешь себя поваром, потому что шеф подразумевает… подразумевает то, что больше не является правдой. Но Астарион отказывался называть тебя как-либо ещё с самого начала - Ты шеф. Хороший шеф. Какого хрена ты владеешь кофейней? Твоя бурная реакция на это слово очевидна, и ты с тревогой наблюдаешь, как Астарион обеспокоенно хмурит брови. Ты твёрдо кладёшь руку ему на щеку и проводишь большим пальцем по его коже, заверяя, что его спонтанность была желанна. — Всё в порядке, — бормочешь ты. — Это было просто неожиданно. Мне нужна минутка, чтобы это переварить. Шеф, размышляешь ты. Шеф. Шеф предполагает уважение. Предполагает авторитет. Ты понимаешь, почему Астарион выбрал такое обращение после того, как ты приготовил ему трапезу, в которую вложил сердце и душу. Твой су-шеф называет тебя «шеф». Твоя кондитерка, работники по выходным, начальники смен… все называют тебя «шеф», и ты это принимаешь, потому что ты их начальник, и это традиция, и так обращаются на профессиональной кухне. Но ты никогда не чувствовал, что заслуживаешь подобное звание. Твои работники не знают, чем ты занимался до этого… и сейчас ты понимаешь, что и Астарион не знает. Он понятия не имеет, какую бурю эмоций он только что невольно поднял простым трёхбуквенным словом. Но, боги, несмотря на весь груз прошлого, ты не можешь отрицать, как хорошо «шеф» прозвучало у него на губах. И возможно, если ты позволишь Астариону так тебя называть, здесь и сейчас, слово может поменять своё значение. Оно не будет привязано исключительно к ошибкам прошлого, и возможно, в следующий раз, когда кто-то назовёт тебя «шеф», тошнотворный комок вины и тревоги, сжимающий твой живот, может быть сдержан мыслью о твоём любовнике, стоящем на коленях перед тобой и умоляющем его трахнуть. Или у тебя начнутся неуместные стояки на работе. Есть только один способ узнать наверняка. — Скажи это снова, — требуешь ты. Астарион ухмыляется и решительно смотрит тебе в глаза. — Да. Шеф. Ты чувствуешь, что краснеешь. Твои губы приоткрываются, во рту пересохло. — Да, — шепчешь ты, в то время как кончик твоего большого пальца прикасается к его губам. — Да, ты можешь так говорить. Астарион улыбается, медленно и соблазнительно, и, по всей видимости, очень довольный тем, что обнаружил это доселе неизвестное тебе желание. Ты обводишь кончиками пальцев его ухмылку, пока он не захватывает их поцелуем, и тогда вы снова возвращаетесь к старым привычкам, трахая его рот пальцами и позволяя ему сосать их в предвкушении того, что будет дальше. Ты не заставляешь его долго ждать. Ты фантазировал об этом на протяжении многих месяцев, чтобы откладывать это ещё дальше. Ты расстёгиваешь джинсы и доводишь себя до полной твёрдости, не отрывая взгляда от его мягких губ. Ты надеваешь презерватив на свой член и бережно берёшь его лицо в руки, снова приближаясь. Его рот открывается в приглашении, но ты не поддаёшься, пока нет, вместо этого дразня вас обоих, соблазнительно прислоняя головку твоего члена к его нижней губе. Он недовольно хнычет, но подчиняется; рот всё ещё открыт, даже когда его глаза закрываются в ожидании. Ты вздрагиваешь от удовольствия, когда первый из его дрожащих выдохов – тёплый и манящий – касается твоего члена. Ты слышишь, как стонешь от ощущения, но всё кажется отдалённым, как будто ты находишься на другом конце комнаты, наблюдая, как эта прекрасная сцена разворачивается перед тобой; момент, настолько божественный, что, кажется, он не предназначен для простых смертных. Его глаза открываются и зрачки темнеют от желания. Это манит тебя, как песня сирены, и ты скользишь глубже в тёплое объятие его тела, пока его стон вибрирует вокруг твоего члена. Твоя хватка усиливается, нужно удержаться, когда твои глаза закрываются от удовольствия, и ты замираешь в тепле его рта. Ты отрываешь руку от его щеки, чтобы самому насладиться этим непристойным зрелищем; его тонкие губы растянуты твоим членом. Он снова стонет, отчаянно желая тебя, и ты потакаешь ему; надавливая сильнее, пока ты не чувствуешь, как кончик твоего члена касается задней стенки его горла. Срабатывает его рвотный рефлекс и ему становится трудно дышать, изо рта течёт струйка слюны, но ты бросаешь взгляд ему за спину и видишь, что страховочный шарик всё ещё крепко сжат в его руках. Он явно не собирается его выпускать в ближайшее время. Ты гладишь его затылок в безмолвной похвале, прежде чем отступить назад, полностью освобождая свой член из его рта. Он немедленно глубоко вдыхает, но его глаза никогда не были темнее, когда он смотрит на тебя – или, точнее, твой член. Его глаза зафиксированы на нём, голодные и широко распахнутые, и ты смотришь с самодовольным удовлетворением, пока его глаза наконец-то не встречаются с твоими. — Хорошо? — спрашиваешь ты, не сомневаясь, что это слабо сказано. Это явно всё, что Астарион когда-либо от тебя хотел. Он с энтузиазмом кивает, прежде чем вспомнить твоё предпочтение словесного подтверждения и выпалить череду слов, от которых ты жаждешь трахнуть его ещё больше – «Да. Шеф. Пожалуйста. Ты мне нужен –» Ты вставляешь свой член ему обратно в рот и он давится от неожиданности, что только усиливает его желание. Он с рвением берёт тебя, пока твой член не оказывается в его горле, и ты видишь звёзды, в то время как его мышцы пульсируют вокруг тебя. Твои руки, должно быть, превращаются в тиски вокруг его головы, но ты знаешь, что он любит перевозбуждение, и затыкание рта вкупе с дёрганием за волосы, должно быть, действует на него, потому что, когда ты в следующий раз позволяешь ему глотнуть воздуха, его глаза затуманены так, что твоё сердце сжимается от нежности. Ты знал, что ему понравится этот акт, но абсолютное доверие, которое он тебе оказывает, наполняет тебя желанием. Ты так хорошо о нём позаботишься. Ты дашь всё, что ему нужно, и даже больше. Ты нежно гладишь его, в полной противоположности грубому траханью его горла. — Ты так хорош для меня, малыш. Так идеален – Он стонет, и ты знаешь, что он хочет больше, поэтому ты даёшь ему больше, ты хвалишь его, жёстко трахая его рот, и сдерживаешься сколько можешь – пока слёзы не начинают течь из его глаз, и его лицо не краснеет, а слюна не капает изо рта – и вот ты кончаешь со стоном, сжимая его голову в тисках и прижимая его лицо к своему лобку, толкаясь в его рот ещё и ещё, пока последние волны твоего удовольствия не утихнут. Твой опадающий член выскальзывает из его рта, и он судорожно вдыхает, пытаясь набрать воздух, слёзы всё ещё текут по его лицу, когда он смотрит на тебя с немым благоговением. Ваши глаза встречаются, когда он судорожно вдыхает, и его выражение лица не меняется. Он сомневался, что ты можешь это сделать. Он не думал, что ты можешь быть с ним грубым настолько, насколько ему это надо, но ты можешь, и ты был, потому что он нуждался в этом, и ты всегда хочешь удовлетворять его потребности. Ты падаешь перед ним на колени и ласкаешь его лицо, продолжая смотреть на своего прекрасного мальчика. Он выглядит полностью разбитым. Но ты знаешь, что выглядишь не лучше. Ты всё ещё в одежде, которую ты должно быть насквозь пропотел. Ты снимаешь использованный презерватив со своего мягкого члена и выкидываешь, застёгивая приспущенные джинсы, перед тем, как поднести стакан с водой к губам Астариона. Первая пара глотков явно причиняет боль его измученному горлу, но он, несмотря ни на что, жадно выпивает ещё, когда осознает, как сильно он хочет пить. Ты шепчешь похвалу и допиваешь воду, прежде чем вернуть стакан на стол. — Всё в порядке? Он устало кивает и открывает рот, чтобы заговорить, но ты останавливаешь его, прикладывая палец к его губам. — Ты не должен говорить, малыш, я знаю, что это больно. У тебя всё ещё есть шарик, если надо, хорошо? Он кивает. — Сейчас я о тебе позабочусь. Он тихонько стонет от желания и прижимается так близко, как может, будучи связанным, кладёт голову тебе на плечо и нежно утыкается в него носом. — Я знаю, малыш, — шепчешь ты, успокаивающе поглаживая его по бокам. Его член покраснел от того, что его игнорировали, поэтому ты выдавливаешь немного смазки на руку и гладишь его мягче обычного – длинными, медленными движениями, пока он не начинает тихонько постанывать тебе на ухо, показывая, что хочет больше. Ему не занимает много времени, чтобы кончить. Он настолько же возбуждён от этого, как и предрекал, и с твоим грязным монологом ему на ухо проходит едва ли минута, прежде чем он кончает с безмолвным стоном прямо на твою одежду. Ты не перестаёшь хвалить его, пока развязываешь, обнимаешь и массируешь его уставшие руки. Ты не ожидал, что он будет так сильно хвататься за шарик, но явно, что он так боялся выдать стоп-слово по случайности, что вцепился в него мёртвой хваткой. Ты можешь подумать о какой-то альтернативе на будущее, или нет, учитывая то, что Астариону наверное понравилось добавление к его ногтям, впивающимся в ладони. Ты кладёшь ему в рот лечебную пастилку для горла, а затем несёшь его в душ, нежно очищая его (и себя), пока не видишь, как в его глаза возвращается свет. Он смотрит на тебя, как влюблённый дурачок, пока ты несёшь его в постель, и ты понимаешь, что сам выглядишь не лучше. Ты целуешь его в губы и одеваешь его в новую мягкую пижаму, прежде чем забыться во сне рядом с ним. * К утру Астарион возвращается к своему обычному состоянию. Он ворчит, когда ты просыпаешься в пять, но приветствует тебя тёплыми сонными поцелуйчиками, когда ты возвращаешься в шесть тридцать со стаканчиком свежего кофе. Его горло, похоже, зажило, потому что вместо каши он требует миндальный круассан, и вот он уже сидит за твоим столом, читает мрачную европейскую литературу, а ты кружишь рядом, пытаясь решиться заговорить с ним. — У меня, э-э, есть для тебя подарок. Он смотрит на тебя из-под приподнятой брови. — А я-то думал, что моим подарком был твой член в моём горле и домашняя спанакопита. Не говори мне, что ты настолько глуп, чтобы потратить на меня деньги. — Эмм… не то чтобы? Он прищуривается, и ты съёживаешься под пристальным взглядом. Может быть, лучше поскорее с этим покончить. Ты достаёшь подарок из-под пуфика и бесцеремонно швыряешь его на кухонный стол. — Вот, я тебе одеяло сделал. Астарион молча и задумчиво смотрит на самодельное вязаное одеяло, лежащее перед ним, сложенное в несколько слоёв и перевязанное лентой. Потом, он снова смотрит на книгу и очень медленно и целенаправленно загибает страницу, перед тем как отложить её в сторону. — Одеяло, — повторяет он. Ты краснеешь и опускаешься в кресло. — Это глупо, я знаю, но я связал наверное с две дюжины квадратов, пока ты стоял передо мной на коленях в эти первые недели и я… Я подумал, что свяжу их в подарок на память. Что-нибудь, что оживит твою квартиру, может быть. Технически, э-э, оно не очень хорошее, — запинаешься ты от смущения. — Ну, там кое-где нажим неровный, и петли пропущены, и рисунок вообще не совпадает… но у меня тогда голова другим была занята, так что, ну – — Этот я помню, — перебивает Астарион, водя пальцами по неровным краям квадрата. — Ты положил его мне в руки в первый вечер. — Да… — И этот, — говорит он, разворачивая одеяло дальше и обводя пальцем чёрно-красный ромбовидный узор. — Ты связал его перед телевизором одним вечером. В тот раз ты впервые готовил для меня. Ты улыбаешься от нежности, которую можно услышать в его голосе. Ты вообще не помнишь, когда ты связал этот квадрат, но у Астариона явно есть связанное с ним воспоминание, и это приятная неожиданность. Ты не думал, что он узнает хоть какой-то из них. — Этот просто до жути уродливый. Ты фыркаешь от смеха и наклоняешь голову, чтобы рассмотреть этот квадрат. — А. Да. Когда я тебя встретил, — признаёшься ты, краснея. — Я немного нервничал, и это заметно. Я почти не включил его, но… ну, единственный раз, когда я могу отложить свой перфекционизм, это ради сентиментальности. Это напоминает мне о том, насколько мы продвинулись. Ты ощущаешь его взгляд, холодный и оценивающий. Ты наклоняешь голову и чувствуешь, что краснеешь ещё больше. Ты опасался, что подарок будет слишком сентиментальным, слишком поспешным, но уже прошли месяцы и он должен догадываться о твоих чувствах, даже если он и не способен на них ответить. Ты только надеешься, что признание в чувствах его не спугнёт. — Тав… Его мягкая интонация вызывает у тебя любопытство, и ты поднимаешь голову, чтобы увидеть, как он держит одеяло в руках, рассматривая его с трепетом. — Я твой парень? Вопрос сбивает тебя с ног. У тебя нет понятия, как на него ответить. Формально, нет, ведь он не хочет, но по сути? Ты видишь его каждый день. Вы спите вместе почти каждую ночь. Вы ходите вместе по музеям, ресторанам и социальным сборищам. Ты купил ему запасной комплект одежды, потому что он чуть ли не каждый вечер проводит у тебя, свернувшись клубочком на диване перед телевизором, ворча о современном искусстве, литературе или «Девочках Гилмор». Линия между друзьями по сексу, друзьями по кинку и настоящими друзьями размыта с того момента, как ты начал его целовать, но ты продолжил эту шараду, потому что это легче, чем признать то, что на самом деле происходит. Астарион задумчиво облизывает губы и откладывает в сторону одеяло, чтобы полностью сосредоточиться на тебе. — Карлах сказала, что если ты сделаешь мне подарок и он будет хоть сколько-то сентиментальным, то я должен спросить. Ты потираешь усталые глаза. Карлах чёртов предатель. Потому что ты спрашивал, думает ли она, что такой подарок слишком сентиментален для якобы не-романтических отношений, и она отмела все сомнения и настоятельно посоветовала подарить его ему. — У меня не было парня с тех пор, как мне было девятнадцать, — заявляет Астарион. — Ты должен мне сказать, что это в себя включает. Ты удивлённо моргаешь. Это не полное неприятие, которого ты ожидал. — Э-э. Астарион машет рукой между вами, как будто пытаясь сохранить небрежность интонации. — Я уверен, что у тебя есть правила, ожидания и тому подобное. Каковы они? Ты качаешь головой, всё ещё поставленный в тупик его желанием обсудить это, и теперь, в дополнение, поставленный в тупик этим конкретным вопросом. — Это не… У меня нет никаких ожиданий, Астарион. Это просто слово. Мы можем продолжать как мы есть, не определяя или определяя это. Астарион щурится. Он не выглядит убеждённым. Ты вздыхаешь и трёшь руками лицо, пытаясь связно организовать свои мысли. Астарион искренне просит разъяснений, и это значит, что ты должен дать ему искреннее объяснение. — Мы уже моногамны, — говоришь ты. — Обычно это главное, чего я жду от партнёра. Мы уже вместе спим и проводим вместе время… и доверие определённо присутствует. Я думаю, что ожидал бы больше коммуникации с твоей стороны, если бы ты был моим парнем. Не только по поводу больших вещей, но и маленьких тоже – мы могли бы обсуждать лучший стиральный порошок для твоей кожи, а ты мог бы меня достать, чтобы я наконец-то починил эти чёртовы жалюзи, которые, я знаю, тебя бесят, когда ты не можешь заснуть, и ты мог бы приходить ко мне после работы, чтобы рассказать, как прошёл твой день. Это больше партнёрство, как мне кажется. Я мог бы ходить с тобой на гала-вечера, званые ужины и прочие твои мероприятия, а ты мог бы познакомиться с моей мамой и выслушивать все её сумасшедшие истории о её любительском хоре – Астарион смеётся, и это так мило, что ты не можешь отвести от него глаз, и сентиментальные мысли начинают наводнять тебя. — Мы могли бы проводить больше времени вместе. Говорить о нашем прошлом. О будущем. Строить планы. Просто быть рядом друг с другом, в радости и в горе. Вот что значит быть чьим-то парнем. Взгляд Астариона смягчается и он смотрит на тебя с осторожным удивлением. Ты не догадываешься, что он думает, но кажется, что сама идея его не отвращает так, как ты опасался… скорее, он пытается осмыслить чуждую ему концепцию. — Мне надо будет с тобой жить? — Нет, точно не поначалу и никогда, если ты не хочешь. — Я буду должен видеться с тобой каждый день? Вы уже видитесь каждый день, но это не то же самое; Астарион сейчас не чувствует, что он обязан. — Нет, если ты не хочешь, но я буду признателен, если ты сообщишь, что хочешь побыть один, чтобы я знал, что ты в порядке. Он хмыкает и кивает, осмысляя. — Ты будешь видеть все мои неприглядные стороны. — Да. — И я буду видеть все твои неприглядные стороны? — Да. — И эта концепция каким-то образом привлекает тебя? Ты трясёшь головой от смеха. Когда он представляет это таким образом, выходит какой-то абсурд. Ты уже видел его неприглядные стороны – его злость, его обиды, его рыдания на полу комнаты для персонала – и ты никуда не ушёл. И он видел тебя уставшим, неуравновешенным и страстно желающим облегчения, и он всё равно здесь. — Привлекает, — говоришь ты с уверенностью. — Ты мне нравишься, Астарион. Я хочу от тебя ровно столько, сколько ты можешь мне дать, но я никогда не захочу, чтобы ты дал мне что-то, чего ты не можешь дать. Астарион отводит взгляд, но его пальцы переплетаются с твоими над неровными краями одеяла, словно он пробует его на ощупь. — Я не знаю, могу ли это тебе дать, — шепчет он. И он смотрит тебе в глаза, смелый как никогда. — Мне нужно время, чтобы понять. Ты улыбаешься, вдохновлённый его спокойным и уверенным ответом. Он больше не боится устанавливать границы и ты всегда рад видеть, как он выражает свои потребности. — Конечно, любимый. Всё время на свете в твоём распоряжении. Ты сжимаешь его руку над кухонной стойкой и наклоняешься, чтобы поцеловать его в макушку, но вместо этого он хватается за твой затылок и ловит твои губы в неистовом поцелуе. Ты удивлённо стонешь, но хватаешься за него в ответ не менее рьяно, углубляя поцелуй и двигаясь в его сторону. Ты падаешь на колени между его раздвинутыми ногами и поднимаешь на него умоляющий взгляд. Ты хочешь взять его в рот. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть десять минут. Астарион смотрит на кухонные часы над твоей головой. — У меня есть пятнадцать, — поправляет он, кидая тебе презерватив. — Ты можешь привязать меня к креслу, перед тем как отсосать. Ты ухмыляешься, более чем рад исполнить его требования, и тянешься за брошенной на стол лентой прежде чем начать поклоняться Астариону, как он того заслуживает.