Чёрт, сюжетный поворот

      Мне нужно с тобой поговорить.       Сейчас?       Да. Если можешь. Это среда, два часа дня, и странное время вместе со срочностью сообщения Астариона заставляют тебя паниковать, даже когда ты пишешь ему в ответ «да». Ты удостоверяешься, что менеджер смены в состоянии сам закрыться и направляешься к Астариону домой так быстро, как только можешь. Ты стучишь в дверь, и приглушённый голос приглашает тебя войти. Внутри темно – жалюзи опущены, свет выключен. Твоим глазам нужно время, чтобы привыкнуть к темноте, и даже тогда ты едва различаешь знакомую фигуру, раскинувшуюся на полу и прислонившуюся к кухонному острову. Ты осторожно приближаешься к Астариону, замечая наполовину пустую бутылку красного вина в его руке, странно повседневную одежду для рабочего дня и твоё самодельное одеяло, накинутое на его плечи, как шаль. Этого достаточно, чтобы понять, что что бы ни произошло, это вряд ли что-то хорошее. — Эй, — шепчешь ты, опускаясь на колени перед Астарионом – не касаясь, но достаточно близко, чтобы он мог дотянуться, если ему нужно. — Я здесь. Что случилось? Он смотрит на тебя. Его глаза налиты кровью, но безучастны. Он со вздохом ставит бутылку на пол и кивает в сторону кухни. — Сам посмотри. Ты хмуришься в замешательстве, но Астарион не особо разговорчив, так что ты встаёшь и идёшь в кухню, как он тебе сказал. Ты щуришься в темноте и пытаешься разобраться, что ты должен увидеть – по столешнице раскиданы бумаги, а на полу мусор, и что-то из этого является причиной плохого настроения Астариона. Ты ищешь телефон в кармане джинс и включаешь фонарик, освещая разбросанные бумаги. И, вот, перед тобой на фоне других выделяется слово – ВИЧ. С трясущимися руками ты нагибаешься, чтобы поднять брошюру с пола, а затем оцепенело перебираешь остальные бумаги на столешнице, пока не находишь то, что ищешь: список медицинских анализов, схожих с твоими, с одним лишь заметным исключением. Ты, спотыкаясь, садишься на ближайший табурет, не выпуская из рук документа. Ты знаешь, что Астарион боялся результатов, но ты не мог себе позволить даже рассматривать эту возможность, но вот перед вами реалии, которые невозможно проигнорировать. ВИЧ. Блядь. — В понедельник я пошёл в клинику сексуального здоровья, — говорит Астарион. — Попросил взять анализы на всё на свете. И вот, этим утром, мне позвонили и попросили прийти чтобы «обсудить анализы», — он фыркает и с горьким смехом качает головой. — Я знал, что это, ещё до того как они меня усадили и ткнули лицом во все эти брошюрки. — Астарион, — шепчешь ты, не зная что сказать и глядя на своего любовника, уставившегося в темноту. — Всё в порядке, — отмахивается он с показным равнодушием. — Не то чтобы я не подозревал. Касадор меня всем наградил… конечно, и этим тоже. Ты вздрагиваешь от бесчувственности этих слов и трёшь рукой усталые глаза. Ты думал, что заражение было случайным, но учитывая явное пренебрежение Касадора к благополучию Астариона, он вправе предпологать иное. Сейчас ты даже не в состоянии помыслить о столь ужасающей возможности. Ты делаешь глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, и светишь фонариком на различные брошюры в твоих руках, листая страницы, пока не убеждаешь себя, что Астарион будет в порядке. — Это больше не смертный приговор, как когда мы были молодыми. — Я знаю. — Есть лечение. — Я знаю. — Эффективное лечение. Астарион качает головой с горькой усмешкой. — Кого ты пытаешься убедить? Ты смеёшься, откладывая бумаги. — Видимо, нас обоих. Астарион откидывает голову назад, прислоняясь к кухонному острову, быстро трезвея. — Мы предохранялись, слава богам, я не уверен, что простил бы себе, если бы – — Прекрати, — перебиваешь ты, прежде чем он успевает закончить. Ты не хочешь, чтобы он чувствовал себя виноватым. Вы предохранялись всякий раз, когда был риск заражения, и маловероятно, что он тебя заразил – и даже если бы это случилось, ты бы его не обвинял. Астарион кивает, похоже принимая твоё «нет». Ты наблюдаешь, как его беспокойные пальцы начинают теребить край одеяла. — Меня направили в специализированную клинику. Они сказали, что тебе тоже надо прийти. Они хотят взять у тебя анализ крови, поговорить с тобой о ПрЕП, обсудить возможные варианты… Ты киваешь и ищешь в стопке бумаг письмо с записью на приём, которое ты видел раньше, чтобы записать номер клиники в свой телефон. Ты сидишь так ещё какое-то время, медицинские слова расплываются перед твоими глазами, пока у тебя не начинает болеть голова. Ты вздыхаешь и смотришь на своего партнёра, выглядящего не менее опустошённым, чем он был, когда ты пришёл двадцать минут назад. Он выглядит неестественно маленьким, сгорбленный под кухонной стойкой, как будто он прячется там от мира. Одеяло, которое ты для него связал, покрывает его плечи как защитная шаль, и на минуту ты благодарен, что подарил её несмотря на твои сомнения; наверное, это единственная утешительная вещь, которую он мог найти в этом бездушном месте. Решившись, ты откладываешь бумаги и присоединяешься к нему в его страдании. Астарион смотрит со скептицизмом как ты заползаешь под кухонный остров, чтобы присоединиться к нему. Ты игнорируешь его испытующий взгляд и вытягиваешь ноги в темноту гостиной. Затем ты протягиваешь руку: — Передай мне вино. Астарион колеблется секунду, возможно удостоверяясь, что ты уверен, перед тем как закатить глаза и любезно передать тебе бутылку. Ты делаешь большой глоток вина прямо из бутылки, позволяя знакомому комфорту алкоголя размыть резкие края реальности, прежде чем вернуть бутылку в руки Астариона. Ты замечаешь, с примесью раздражения и благодарности, что он отодвигает бутылку так, чтобы ты не мог дотянуться. — Это дерьмо, — просто заявляешь ты, откидываясь назад на кухонный остров, прежде чем посмотреть на него. — Я не собираюсь сидеть и притворяться, что это что-то, помимо дерьма. Но с точки зрения «нас»... Я хочу, чтобы ты знал, что это ничего не меняет для меня. Это не меняет, что я чувствую по отношению к тебе, не уменьшает моё желание и определённо не пугает меня. Но… Я понимаю, что это кардинально меняет твою жизнь, и если тебе нужно сделать паузу в наших отношениях, я пойму. Что бы ты ни хотел сделать, как повести себя в данной ситуации… я тебя поддерживаю. Ты внимательно смотришь на Астариона, терпеливо ожидая, пока он хоть как-то отреагирует на твои слова, но его выражение остается пугающе пустым. Но затем, между одним выдохом и следующим, он без слов придвигается к тебе, пока его голова не оказывается на твоём плече. Его глаза закрываются, как только его тело прикасается к твоему, и ты с облегчением расслабляешься от этого знакомого ощущения. Ты кладёшь свою голову на его и обнимаешь его за плечи, притягивая ближе и проводя пальцами по его волосам, теперь, когда знаешь, что он не против прикосновений. Ты молча сидишь, обнимая его долгие, бесконечные минуты, в то время как твои глаза медленно привыкают к темноте. Только сейчас ты начинаешь различать силуэты перевёрнутой мебели и разбитые орнаменты, разбросанные по полу гостиной. Ты можешь ясно себе представить – как Астарион был поглощён яростью после своего диагноза и бесновался среди своих вещей, круша всё подряд, пока, возможно, не наткнулся на одеяло и не заполз в это укрытие, чтобы позвать тебя. Твоё сердце болит от этой нерасказанной истории и ты притягиваешь его ещё ближе к себе, целуя в макушку. Он всхлипывает от прикосновения, непривычно тихий. — Это должно быть чересчур, — бормочет он. — Даже для тебя. Ты качаешь головой и кладёшь руку на его дёргающееся колено, прерывая это нервное движение. — Нет, — заверяешь ты его. — Мы никогда не сможем заниматься незащищённым сексом. — Мне всё равно, — говоришь ты. — Кроме того, когда мы начнём ПрЕП, мы сможем – — Нет, — холодно перебивает Астарион, недовольно кривя губы. — Ты захочешь и презервативы тоже. Ты хочешь начать спорить, но понимаешь, что он может быть прав. Ты вздыхаешь и ударяешься затылком о кухонный остров. — Может быть, — допускаешь ты. — Я не знаю. Дело в том, что это всё очень ново и для тебя. Это подавляет. Вся информация, которая у тебя в голове о ВИЧ, десятилетней давности, или почёрпнута из разговоров, или это холодные отстранённые фразы из брошюр, разбросанных по столу. Ты полагаешь, что прочитаешь брошюру «ВИЧ и безопасный секс» позже и отделишь свои предположения от фактов, но сейчас ты едва ли можешь об этом думать, не говоря уже о том, чтобы предсказать, как ты будешь себя чувствовать, когда придёт момент. — Что насчёт кинка? — спрашивает Астарион. Ещё одна вещь, о которой ты не подумал. Ты стонешь и массируешь виски, пытаясь унять пульсирующую головную боль. — Я, э-э, полагаю, стоит учесть некоторые моменты, касающиеся телесных жидкостей, — допускаешь ты. — Но ничего такого, с чем мы не сможем справиться, если ты захочешь открыть для себя эти вещи, и, последний раз, когда я справлялся, ты не хотел, так что… Ты смотришь на Астариона для подтверждения, но его глаза закрыты и он трясёт головой с сжатыми зубами, явно раздражённый твоим спокойным ответом. — Что, если я заболею? — Тогда я буду с тобой. Астарион опять трясёт головой и поднимает колени к груди, словно чтобы просто спрятать голову между ними. Возможно, он искал предлог, чтобы уйти от тебя из-за этого, но ты не дашь ему это сделать. — Я здесь, Астарион. Ему нужно немного времени, чтобы осознать твои слова, но затем он поворачивает голову на коленях, чтобы посмотреть на тебя красными, влажными глазами. Это первый раз, когда Астарион отважился на тебя посмотреть за весь разговор, и вид его редкой, ничем не прикрытой уязвимости, показанной тебе без колебаний и утаек, разрывает твоё сердце от силы чувств. Этого короткого взгляда достаточно, чтобы увидеть бурю эмоций, скрывающуюся за ледяной маской Астариона. Ему очень трудно с этим справиться, и он почти не позволил тебе этого увидеть. Ты поворачиваешь к нему голову, нежно утыкаясь носом в его шею, пока ты не чувствуешь, что он ёжится в твоих руках, и его маленькие пальчики разжимаются из кулаков, чтобы крепко схватить твои предплечья. Ты сидишь так и держишь его, пока не становишься чуть ближе к тому, чтобы осознать эту новую реальность. * — В клинике сказали, чтобы я связался с бывшими партнёрами, — бормочет Астарион через какое-то время. — Но кроме Касадора и его сабов, я даже и не знаю, с чего начать. Ты смотришь на него с приподнятой бровью, снедаемый любопытством, но не собираясь лезть с расспросами. Астарион замечает твоё заинтересованное выражение и вздыхает, махая рукой в воздухе и начиная рассказ о своём прошлом. — Я принял много глупых решений, когда только ушёл от Касадора. Я был злой, запутавшийся и отчаянно желал найти в себе то немногое, что я о себе знал, среди того, что он в меня вдолбил, — Астарион вздыхает и его глаза закрываются, оставляя попытку изобразить равнодушие, а его рука лежит на животе, словно пытаясь успокоить подступающую тошноту. — Я спал с кем-то новым почти каждую ночь, чтобы насладиться своей свободой… Я хотел найти себя в этих людях… Я хотел найти удовольствие в чём-то, что должно его доставлять, и сейчас… — он осекается и качает головой с горьким смехом. — Боги, что я сделал с этими несчастными ублюдками. Астарион растроенно трёт рукой лицо, прежде чем занять сидячее положение и потянуться за бутылкой вина. Он делает долгий глоток и ставит бутылку между скрещённых ног, явно не собираясь расставаться с ней надолго. — Астарион, это не твоя – Он поднимает руку, и ты послушно замолкаешь. — Дорогой, ты мил, как всегда, но я не хочу слышать благонамеренные банальности сейчас. Я хочу слышать решения. Ты делаешь глубокий вдох и повторяешь его положение на полу кухни, пытаясь повторить и его образ мыслей: если он хочет связаться со своими бывшими любовниками, то ты поможешь ему разобраться, как это сделать. — Хорошо, э-э, я так полагаю, что первый вопрос: ты предохранялся с этими партнёрами? Астарион стискивает челюсть и отводит взгляд, что само по себе является ответом, но он всё же выдавливает из себя: — Не… всегда. Ты видел, каким я был первый раз, когда мы… Ты киваешь, вспоминая первый раз. Защищённый секс даже не рассматривался. Вы воспользовались презервативом, только потому что ты настоял. Он делает ещё один глоток вина. — Это звучит жалко, я знаю, но я хотел почувствовать себя живым. Я следовал своим инстинктам и не останавливался, чтобы задавать вопросы. Казалось, что детали не имеют значения. Астарион не смотрит тебе в глаза во время своего признания, как будто боится увидеть осуждение или разочарование, но если бы он посмотрел, он их бы не увидел. Астарион был не в себе после того, как сбежал от Касадора, и ты не можешь винить его за любые необдуманные действия, совершённые в то время. — Ты был там не один, — мягко напоминаешь ты ему. — Твои партнёры тоже сделали выбор, и если они выбрали не предохраняться, это их решение в той же степени, что и твоё. Астарион смотрит на тебя из-под ресниц и ты вздыхаешь, вспоминая что он хотел решений, а не банальностей. — Но, — подчёркиваешь ты, — достойно уважения, что ты хочешь связаться с ними. Так, э-э, как ты встречал этих людей? На вечеринках, как меня? Астарион качает головой. — Нет. Я не был ни с кем знаком в достаточной степени для этого. Я знакомился в барах, клубах… но в основном, я полагаю, я использовал… — он останавливается на полуслове, наклоняет голову в задумчивости, а затем жестом указывает за твою спину на кухонный стол. — Передай мне телефон. Ты быстро соображаешь, в чём дело, и благодарен, что Астариону нужно хотя бы заново скачать приложение для знакомств. Экран телефона освещает его нахмуренное лицо, пока он просматривает профили и сообщения. Ты держишься в стороне, желая дать ему личное пространство, особенно когда он начинает быстро печатать и удалять. Полупустая бутылка вина взывает к тебе, так что ты робко выпрямляешь ноги, чтобы встать. Ты потягиваешься, хрустя суставами, которые протестуют от часа сидения на твёрдом полу. — Пойду сделаю чая, — сообщаешь ты. Его хмыканье становится единственным ответом, так что ты ставишь чайник и слоняешься по кухне. Вероятно, уже ближе к вечеру, но из-за закрытых жалюзи трудно сказать. Взгляд назад на Астариона показывает, что он всё ещё с мрачной решимостью просматривает историю своих сообщений, поэтому ты пользуешься возможностью, чтобы найти номер ВИЧ-клиники в своём телефоне. — Я позвоню в клинику, — шепчешь ты, чтобы не прерывать сосредоточенность Астариона. — Постараюсь заказать очередь на один день с тобой, если ты не против? Это привлекает внимание Астариона – его голова резко поднимается, чтобы посмотреть на тебя, а затем он слегка наклоняет голову, рассматривая тебя. Ты немного улыбаешься, пытаясь выглядеть как можно более располагающе. — Я подумал, что было бы приятно пойти вместе. Ну, не приятно, учитывая обстоятельства… но более выносимо, как минимум. Ты не против? Он кивает – со старательно нейтральным выражением лица – прежде чем вернуться к телефону, на этот раз с пальцами, зарытыми в уютное одеяло на плечах. * Ты выходишь на лестничную клетку, чтобы позвонить, и когда ты возвращаешься в квартиру, бутылка с вином заметно опустела. Астарион не осуждает твои действия, когда ты зажигаешь единственную лампу в гостиной, чтобы осветить свой путь по коридору разрушений в относительное прибежище на кухне. Ты берёшь свою чайную кружку из буфета и садишься на один из этих богомерзких барных стульев у кухонной стойки, пока Астарион продолжает что-то печатать в телефоне. Тебя мучает некая мысль по поводу сексуального прошлого Астариона, но ты ухитряешься ей сопротивляться, пока не заканчиваешь чай, а Астарион своё мрачное задание. — Могу я кое-что спросить? Астарион смотрит на тебя со своего места на полу, слегка повернув голову, что сигнализирует о том, что он слушает. — Ты не обязан отвечать… Но мне любопытно, произошли ли какие-либо из этих встреч уже после того, как мы познакомились. Астарион хмурится в сосредоточенности и, как ты опасаешься, вине, так что ты спешно поясняешь: — Это нормально, если был кто-то ещё. Мы не были моногамны тогда – мы вообще-то были ничем тогда – но я… Ты замолкаешь, когда задумчивое выражение лица Астариона медленно становится раскаянным – и вот твой ответ, ясный как день. — Всё в порядке, — бормочешь ты, внезапно неуверенный в том, что ты хочешь знать подробности. Боги, почему ты спросил? — Ты не обязан мне говорить, я… — Один раз, — холодно перебивает он. — О. — В ту ночь после клуба, — поясняет он, отводя взгляд. — Мы поссорились. Я злился. Ты дал мне уйти. Ты с горечью закрываешь глаза, вспоминая тот ужасный вечер. Тебе было неприятно ему отказать, а теперь это просто невыносимо. — Я нашёл кого трахнуть, — напрямую заявляет Астарион. — И это предсказуемо не оправдало ожиданий. Я даже не кончил. Что, я полагаю, было нередкостью по тем временам, но после тебя… Да, после тебя, я понял, что никто другой мне не подходит, и перестал искать кого-либо ещё и начал подчиняться тебе. Тёплое волнение в груди прогоняет подступившую тошноту, и ты открываешь глаза, чтобы увидеть его мягкую улыбку. — Всё время, пока мы разыгрывали сцены… Ты ни с кем не спал? Астарион пожимает плечами, как будто это незначительная деталь, но ты помнишь, как отчаянно он тогда хотел секса, и ты удивлён, что он не нашёл альтернативную отдушину. — Нет, — подтверждает он. — Что ж тут скрывать, я фантазировал о том, чтоб затащить тебя обратно в кровать, но у меня определённо не было желания искать что-то ещё. Я помню, как ты сказал мне, что секс это не то, что мне нужно – и боги, я думал, что ты безумен – но потом я встал перед тобой на колени… и это затронуло то, к чему я уже полностью потерял чувствительность. Ты показал мне часть меня, которая была так переплетена с ним, что я думал, она уже неотделима от всей той боли. Но ты снова сделал её хорошей. Дал чувство безопасности. И каждый раз я уходил удовлетворённым, как ты и сказал. Твоё сердце тает от его милого признания. Ты так благодарен, что он рискнул довериться тебе месяцы назад, когда мог просто уйти. — В любом случае, — говорит он, прочищая горло и решительно беря в руки телефон. — Это означает, что у меня больше нет надобности в bigdaddy36, — читает он с отвращением, прокручивая профиль, отображённый на экране. — А, да, ты просто находка, с твоим ужасным селфачом в ванной и, о, татуировкой якоря на плече, ты мой мореход. Мы уверены, что ему только тридцать шесть? Астарион встаёт, чтобы подойти к тебе и показать профиль мужчины, которому явно за пятьдесят. — Такие были в твоём вкусе? — не можешь ты удержаться. — Дорогой, все были в моём вкусе, — говорит он, пролистывая следующий профиль и опускаясь на барный стул рядом с тобой. — Касадор предпочитал молодых, красивых, миниатюрных, и после десяти лет питания по одному и тому же меню, было освежающе расширить свой рацион. И хорошо, что я расширил, полагаю, так как оказалось, что мне нравятся неряшливые шеф-повара… Ты фыркаешь от смеха, когда он наклоняется, чтобы игриво почесать твою бороду. Ты отталкиваешь его руку и пользуешься возможностью, чтобы подтвердить свою версию событий. — То же самое здесь, для протокола. — Нравятся неряшливые шеф-повара? — Нравишься ты, — перебиваешь ты, с улыбкой закатывая глаза. — С самого начала. Ты очаровал меня. Всё ещё очаровываешь. Так что, у меня не было никого с той ночи, как мы встретились, просто… для протокола. Астарион краснеет, отводя взгляд, и, кажется, пролистывает следующую череду профилей, даже не глядя на них. — Оу, — говорит он мягко. — Спасибо. На самом деле… на самом деле весьма приятно узнать. * Астарион удаляет приложение спустя некоторое время, и сидит рядом с тобой на кухонном острове, глядя на разруху, царящую в гостиной, освещённой единственной лампой возле дверного проёма. — Ты мог заметить, что я немного разозлился. Ты усмехаешься от этого существенного преуменьшения. — Прости, я пропустил это. Вынужден спросить: этот орнамент сделал что-то особенное, чтобы оскорбить тебя? Или ты был в настроении для кардинального косметического ремонта? Астарион со смехом качает головой и обхватывает твою руку, кладя голову тебе на плечо. — Нет, он всего лишь имел несчастье напомнить мне о Касадоре. Всё, чем он владел, было чёрным, блестящим и бездушным, и если я не мог уничтожить его…что ж, я мог уничтожить эту отвратительную пародию на современное искусство. Ты задумчиво хмыкаешь. Это не первый раз, когда Астарион намекает, что он винит в своём диагнозе Касадора, но ты хотел бы знать наверняка. Просто у тебя нет представления, как спросить что-то настолько личное. Тебе не приходится формулировать подобающий ответ, так как Астарион по всей видимости читает твои мысли. — Да, я знаю, что это он, — вздыхает он, пренебрежительно взмахивая рукой. — Я думал об этом весь день, и задним числом это кажется ослепляюще очевидно. Ты смотришь, как Астарион отстраняется от тебя, чтобы выпить еще немного вина из почти опустевшей бутылки. — Я заболел, — оцепенело объясняет он. — Сразу после нашего знакомства. Но это был непередаваемо дерьмовый год, и мне даже не приходило в голову, что это что-то, кроме гриппа. Потом… Я не знаю, где-то через четыре-пять лет наших отношений, Касадор начал уходить с работы на загадочные деловые обеды и какие-то вечерние встречи, и я помню, как спросил, почему я не могу пойти вместе с ним и он посмотрел на меня этим странным, почти смущённым взглядом… И когда он вернулся домой, он наказал меня хуже, чем когда бы то ни было, — Астарион морщится от воспоминания и делает ещё один длинный глоток из бутылки. — Вскоре после этого, он начал принимать таблетки за завтраком. Я никогда не спрашивал, от чего – я выучил, к чему приводит моё любопытство – но он никогда не пытался накормить ими меня, что, учитывая всё остальное, что он мне сделал, выглядит кричащим попустительством. Так что… да, — отрешённо заключает он. — Я уверен, что меня заразил Касадор, и я уверен, что он знал, и определённо являюсь дураком, потому что не понял это раньше. — Ты не дурак, — решительно говоришь ты. — Он скрывал это от тебя. Годами. И ты вряд ли находился в состоянии сознания, чтобы рассматривать возможность лжи подобной величины со стороны кого-то, кто тебя любил, как ты думал. Астарион пожимает плечами с натренированным равнодушием и делает ещё глоток. Твоя ярость на Касадора не идёт ни в какое сравнение с тем, что почувствовал Астарион, когда понял, что тот с ним сделал. Не удивительно, что половина гостиной пострадала от последствий. — Если это хоть как-то утешает, — размышляешь ты. — Это означает, что Касадор принимает лекарства почти десять лет. Сабы, которые появились после тебя, должны быть чисты. — Они все появились после меня, — рассеянно поправляет Астарион, но потом – у него перехватывает дыхание, а в глазах вспыхивает маленькая искорка надежды… – которая тут же гаснет, сменяясь мрачной грозовой тучей. Астарион вскакивает так быстро, что барный стул с грохотом опрокидывается на пол. Ты вздрагиваешь от резкого звука, но это ничто по сравнению с оглушительным криком, который вырывается из Астариона: полный отчаяния вой, который пронизывает тебя до костей. Рассерженный взмах руки разливает остатки вина по столешнице, и оно стекает на пол. Самодельное одеяло держится на плече Астариона за один уголок; остатки свисают в кроваво-красную лужу у его ног. Его грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается; глаза широко раскрыты, полны тревоги и покраснели, он явно пытается осмыслить то ужасное открытие, которое ты сделал. Ты смотришь, как он срывает остатки одеяла с плеч и бездумно бросает его на пол. — Он заставлял меня их трахать, — цедит он сквозь зубы. — Этот больной ублюдок. Он заставлял меня… Голос Астариона дрожит, когда ужас захлёстывает его, и ты беспомощно наблюдаешь, как его охватывает паническая атака. Ты вскакиваешь на ноги, инстинктивно желая его обнять, но ты сдерживаешься, зная, что прикосновения только заставят его чувствовать себя пойманным, когда он и так на грани. Ты чувствуешь, как от него волнами исходит жгучий праведный гнев, когда он спотыкаясь подходит к кухонному столу, опираясь на него, пытаясь отдышаться. Его кулаки, с побелевшими и напряжёнными костяшками, снова и снова сжимаются напротив столешницы, и всё, что ты можешь сделать – это оставаться на месте и надеяться, что твоё знакомое присутствие вернёт его к тебе. Проходит несколько мучительных минут, прежде чем его дыхание выравнивается, и он позволяет тебе приблизиться с осторожно протянутой рукой. Он всё ещё трясётся от надрывной смеси ярости и тревоги, облокотившись на кухонную стойку, совершенно обессиленный. Он бросает взгляд в твою сторону, устало и виновато улыбнувшись, прежде чем тяжело опуститься на барный стул и снова уставиться в сторону гостиной. Он явно погружён в свои мысли, и твоя рука, не встретив отклика, бессильно опускается вдоль тела. — У Касадора было посвящение для новых сабов, — оцепенело произносит он. Ты осторожно усаживаешься рядом с ним, но его выражение лица настолько отрешённое, что ты сомневаешься, осознаёт ли Астарион вообще твоё присутствие, в то время как он продолжает свой жуткий рассказ. — Он ставил нас всех в ряд, как хороших мальчиков и девочек, и заставлял смотреть, как он трахает их до потери сознания. Когда он заканчивал, мы должны были последовать его примеру – я, потом Петрас, и так далее по порядку, — говорит он, покручивая пальцами, — пока новичок не был покрыт жидкостями. Один из тех немногих раз, когда Мастер Касадор разрешал нам кончать на наших условиях. Редкая награда, — горько выплёвывает он. — Он сидел и смотрел, как мы по новой оприходуем новичка, посмеиваясь про себя, даже когда бедняга молил о пощаде… — губы Астариона кривятся в гримасе отвращения, а его лицо темнеет от глубочайшего ужаса. — Сабы может и были чисты, когда только появлялись в этом доме, но с момента их подчинения Касадору они становились заражены, потому что он использовал для этого меня. Астарион смотрит на свои ладони, будто видит на них всамделишную кровь; словно перед ним всплывают все чудовищные поступки, которые он совершил по приказу мастера в неволе. Ты смотришь, с разбитым сердцем, как слёзы беспрепятственно стекают по его щекам. — Каждый, кто вошёл в этот дом, сейчас является носителем из-за меня. Жуть этого предложения оставляет тебя без слов. Ты неловко тянешь к нему руку, но он резко отстраняется, снова неуверенно вставая на ноги, и его глаза беспокойно мечутся по комнате. — Я больше не хочу об этом разговаривать, — говорит он, лихорадочно шагая по кухне. — Я не знаю, что делать, или как это исправить, и я никогда не чувствовал себя так дерьмово во всей моей сраной жизни. Ты должен уйти. Просто уходи. И оставь своего отвратительного, ноющего любовника-душегуба на его заслуженную погибель. Ты чувствуешь, как слёзы обжигают твои глаза, тронутые видом полного опустошения перед тобой. Астарион совершенно убит этим открытием, и последнее, что ты хочешь сделать это оставить его наедине с самобичеванием. Ты хватаешь его беспокойные руки и его тело испуганно замирает. Он смотрит тебе в глаза, заходясь от ярости, которая, как ты подозреваешь, на самом деле не направлена на тебя. — Я уйду, если ты хочешь, чтобы я ушёл, — мягко напоминаешь ты ему. — Но когда я сказал, что хочу все неприглядные части тебя, я говорил правду. Пожалуйста, любовь моя, не заставляй меня покинуть тебя в таком состоянии. — Ты… — моргает он. — После всего, что я тебе сказал… весь вред, что я причинил, вся боль… яд, который я в себе ношу… Ты всё ещё хочешь меня? — Да, — без колебаний отвечаешь ты. Ты пользуешься минутным затишьем, чтобы подойти ближе, скользя рукой к его шее и нежно обхватывая затылок, зная, что это его успокаивает. Эффект незамедлителен - его глаза закрываются, а его тело дрожит от внезапного раскрепощения. Ты слегка сжимаешь его затылок, надеясь, что сенсорная память того взаимного доверия, которое вы вместе выстроили, укоренит его в моменте, вдали от владений Касадора. Ты не уверен, что хочешь быть свидетелем того, как он в одиночестве борется с панической атакой. Благо, кажется, что тебе не придётся, так как остатки напряжения покидают его, а глаза снова раскрываются, чтобы посмотреть на тебя. Целая беседа, кажется, происходит между вашими взглядами – его страх сменяется надеждой, а затем благодарностью – и тобой, стремящимся передать всю свою любовь и уважение к нему даже в самые мрачные моменты. Когда он наконец отводит взгляд, его рука уже лежит на твоей, и вы всё теснее прижимаетесь друг к другу. — Я не понимаю тебя, — бормочет он. — Тебе и не надо. Просто позволь мне остаться. Астарион держится за тебя, даже когда он качает головой. — Я ужасный человек. Ты целуешь его в висок. — Тебя заставляли делать ужасные вещи. Это не одно и то же. Астарион вздыхает. Не похоже, что он тебе поверил. Ты поглаживаешь его по спине, неосознанно лаская одуванчик, всё ещё заживающий на его коже. — Чувствуй всё, что тебе надо почувствовать, и делай всё, что тебе надо сделать, но, пожалуйста, никогда не вини себя за что-либо, произошедшее в том доме. Это падает на его плечи, а не на твои. Астарион дрожит в твоих объятиях, но на этот раз он немного выпрямляется, и дышит свободнее, как если бы он больше верит правде. * Ранний вечер застаёт вас за обжиманиями на свежеубранном полу гостиной. Ты полагаешь, что это был эмоционально выматывающий день, полный разбитых орнаментов и душераздирающих откровений, и сейчас Астариону надо почувствовать себя желанным, а тебе – почувствовать себя нужным, и так приятно, когда его ноги обвивают тебя, а его язык у тебя во рту, словно всё нормально. За исключением того, что не всё нормально, потому что он не молит о твоих руках, или твоём рте, или твоём члене. Он трётся о тебя и стонет в твой рот – как обычно страстно желающий тебя – но он не пытается избавиться от одежды. Ему необходимо облегчение без ранимости, и ты любишь его достаточно для того, чтобы дать ему это – обнимая его крепко и трясь друг о друга промежностями, пока вы не кончаете в штаны, как пара подростков. * После этого Астарион избегает твоих прикосновений. Ты идёшь за ним в ванную, но он не позволяет тебе приблизиться. Ты смотришь, как он стоит в душе, трясущимися руками до красноты трёт кожу, пытаясь смыть с себя всё, снова и снова… пока не разрыдается от бессилия и просто не сядет там, раскачиваясь, пока горячая вода льётся на него. * Через час ты заливаешься смехом, когда Астарион пытается удержать вонтон на кончике носа. — Я не шучу, — говорит он, хихикая, с запрокинутой головой, демонстрируя свое умение балансировать. — Клянусь, у Касадора был какой-то фетиш на разглядывание шеи, поэтому он придумал эту дурацкую игру, где мы все должны были сидеть вот так, один за другим, стоя на коленях в коридоре, как утки в ряд, пока монета не упадёт с носа. Ты смеёшься, качая головой, и снимаешь вонтон с его носа, протягивая ему его на ладони. Он элегантно подхватывает его палочками и проглатывает его целиком. — Я просто говорю, что ты не должен недооценивать мои таланты. Я очень гибок и необыкновенно ловок. Я выигрывал в этой глупой игре так часто, что в итоге он даже не включал в неё других. У меня было свой собственный цирковой номер для него по выходным. Ты смеёшься и смотришь, как Астарион тянется за куском утки, с наслаждением обмакивая его в сливовый соус. — О чёрт, я рассказывал тебе, как он взял меня в «Шао Шанг Чао»? У них есть сливовый и мандариновый соус, которые бы тебе понравились. * Около восьми Астарион опять впадает в мрачное настроение. За ужином последовало чтение брошюр и лихорадочные поиски в гугле, и сейчас играют «Девочки Гилмор» с субтитрами, хотя Астарион явно думает о чём-то другом. — Неужели поэтому он меня отпустил? — задумчиво говорит он, поднимая голову и глядя на тебя, пока вы оба лежите на диване. — Он просто использовал меня, чтобы я заразил ещё больше людей? Ты прижимаешь его крепче и целуешь в макушку, не зная, что ещё сказать. — Я всегда ждал, что он накажет меня за то, что я ушёл. Всё это время я ждал, когда грянет гром… Но может быть вот это моё наказание. Знание того, что я сделал – или он заставил меня сделать – гарантированно хуже, чем любое другое издевательство, которое он мог бы придумать. Возможно, он разрешил мне быть свободным, чтобы я узнал эту правду… узнал, что я несу эту неизгладимую часть его и всегда буду нести. Он, должно быть, упивается этим. Ты прижимаешься головой к его голове, позволяя ему получить хоть немного утешения от твоего прикосновения. Нет слов, которые могли бы это исправить. Нет слов, которые могли бы это отменить. Всё, что ты можешь, – это напомнить ему, что он не один в этом. — Я ушёл от него, — с горечью заключает Астарион. — Но я никогда не буду по-настоящему свободен от него. Ты целуешь его в лоб и плотнее натягиваешь на его плечи одеяло, испачканное вином, полный решимости защитить его от тьмы, которая угрожает поглотить его. * Ты остаёшься ещё на несколько часов – он злится, он плачет, он смеётся – но в конце концов он задрёмывает. Он лежит с тобой на неубранной кровати и смотрит на тебя сонными, покрасневшими глазами. — Ты всё ещё здесь, — шепчет он с удивлением. Ты тянешься через подушку, чтобы взять его руку в свою, и нежно целуешь его ладонь. — Да. Его губы трогает улыбка, даже несмотря на усталость. — Ты мой парень. Ты замечаешь, что это уже не вопрос, но всё равно удивляешься, услышав это чужеродное ему слово, произнесённое с чем-то вроде нежности. Ты улыбаешься и снова целуешь его руку, крепко сплетая ваши пальцы. — Да, я твой парень. Он согласно хмыкает и улыбка остаётся на его губах, пока он засыпает рядом с тобой, спокойный впервые за весь день.