Лондон и враньё

Тебе удаётся поспать только три часа перед тем, как тебе надо вставать на работу. В качестве извинения ты целуешь Астариона в макушку, извлекая себя из кровати. Ещё рано, но у тебя запланировано полное меню на сегодня, а твой су-шеф приходит только в десять. Если ты понадобишься Астариону, то ты попросишь кого-то заменить тебя, или вообще закроешь кафе, но ты подозреваешь, что большую часть дня он будет отдыхать, а тебе пойдёт только на пользу медитативный стук ножа по доске в течение нескольких часов. * Проходит только пара часов, как звонит рабочий телефон перед началом восьмого. — «Балдурс Брю», — отвечаешь ты, зевая. Ты держишь блокнот наготове, чтобы записать заказ на корпоративный завтрак, но вместо этого ты слышишь в трубке забавный смешок Астариона. — Здравствуй, дорогой. — Привет, — отвечаешь ты, испугавшись. Астарион никогда не звонит на рабочий телефон. Ты спешно шаришься в кармане джинс, чтобы извлечь свой мобильный. Два пропущенных. Бля. — Могу я тебя украсть? Ответом должно быть «нет» – это утренняя кофе-суматоха и у тебя запекаются вслепую два киша, а на плите кипит норовистый бешамель – но это же Астарион, так что, разумеется, ответ «да». — Конечно. Подожди секунду. Зажав переносной телефон щекой, ты юрко забегаешь на кухню выключить плиту, а после стремительно перелетаешь через коридор в безлюдную комнату для персонала. Вот только когда дверь закрывается и шум кафе приглушается, ты понимаешь, что из трубки доносится постоянный фоновый шум – усиливающееся статическое электричество, приглушённые голоса и повторяющийся свистящий звук, похожий на ветер, воющий в окнах – — Ты не дома, — с тревогой заключаешь ты. — Где ты? Астарион смеётся, это звучит хрипловато, а ещё маниакально. — Я на поезде в Лондон. — Ох, — ошеломлённо произносишь ты. Ты наощупь садишься на шаткий стул и пытаешься понять, что происходит. — Я не мог оставаться там ни минутой дольше, зная, что он сделал и ничего не делая, — горько говорит Астарион. — Я хочу посмотреть Касадору в глаза и услышать его жалкие оправдания тому, что он мне врал все эти годы, и, по крайней мере, попытаться рассказать другим сабам то, что я знаю. Возможно, это чистой воды самоубийство, но я должен был попробовать. — Я бы поехал с тобой. — Я знаю, дорогой, именно поэтому я тебе и не сказал. Ты вздыхаешь и трёшь рукой уставшие глаза, пытаясь не обидеться на то, как быстро он от тебя отмахнулся. — Одно дело неприглядные части меня, — мягко объясняет он. — И другое – вот это вот. Он вздыхает, и его вздох кажется ещё более далёким, чем можно было бы ожидать из-за помех. — Касадор оскверняет всё, к чему он прикасается. И вот ты – мой чудесный лучик надежды – и ты мне необходим, как кораблю маяк в бурю. Я вернусь к тебе, обещаю, но сначала мне необходимо с ним покончить. Скажи, что ты понимаешь. Конечно, ты понимаешь. Ты опустошён, что он делает это без тебя, и обеспокоен до тошноты тем, что может случиться, но в то же время ты невероятно гордишься, что он решил встретить это с поднятой головой. — Я понимаю, — заверяешь ты его. — Я буду тебя ждать, когда ты вернёшься. Просто… береги себя, хорошо? Мне нужно, чтобы ты вернулся в целости и сохранности. — Хорошо, — обещает он. — Я буду звонить по возможности. — Пошли мне адрес, — настаиваешь ты, прежде чем он повесит трубку. — Просто… на всякий пожарный. — Да, — задумчиво отвечает Астарион. — Да, это разумно. Я… спасибо, Тав. Спасибо тебе. * Ты проводишь весь день на кухне, ища в ней спасение от изнуряющей усталости, которая пронизывает до костей. Если твой разум хоть ненадолго успокоится, ты знаешь, что он тут же начнёт терзаться мыслями об Астарионе, а ты не хочешь надоедать ему своими тревогами. Тебе нужно научиться доверять ему так же, как он доверяет тебе, и если ему надо пройти через это одному, тебе надо уважать его решение. Ты уже паникуешь к моменту, когда выходишь с кроссфита в пять. От него не было ни весточки с утреннего телефонного звонка. Ты решаешь послать одно (очень сдержанное) текстовое сообщение, осведомляющееся о его делах. Пару часов спустя ты доедаешь остатки рататуя перед телевизором и позволяешь себе послать другое (слегка менее сдержанное) сообщение. Прошло почти четырнадцать часов с телефонного звонка Астариона, когда раздаётся звон стационарного телефона внизу. Ты практически падаешь с ног, спеша ответить на него. Ты даже не знаешь, Астарион ли это – ведь он бы, без сомнения, позвонил на мобильный, если бы мог – но времени прошло так много, что ты, вопреки логике, всё равно надеешься. — «Балдурс Брю», — отвечаешь ты, задыхаясь. — Это я. Ты с облегчением выдыхаешь, когда слышишь знакомый голос, и сползаешь по стене, пока не усаживаешься на пол за стойкой обслуживания, бережно держа телефон в руках. — Извини, что опять звоню в кафе. Не мог вспомнить твой номер. — Всё в порядке, любимый, я просто рад тебя слышать, — ты хмуришься, слыша необычный фоновый шум второй раз за день – телефоны звонят, люди разговаривают – как будто он в офисе. — Где ты? — Всё ещё в Лондоне. Я в отделении полиции. На секунду, весь твой мыслительный процесс останавливается, охваченный паникой, но потом он говорит: — Я в порядке, — — и ты опять вспоминаешь, как общаться. — Хорошо, да, это хорошо, — выдыхаешь ты, всё ещё пытаясь обработать информацию. — Что случилось? Точно всё в порядке? — Я в порядке, дорогой, — повторяет он, с ноткой веселья в голосе, что заверяет тебя больше слов. — Но это был очень долгий день. Я просто хотел сказать, что не вернусь сегодня ночью. Ты киваешь, успокаивая себя, стараясь не беспокоиться и не проявлять излишнее любопытство, но это даётся с огромным трудом. — Ох. Окей. Ну, э-э, спасибо, что позвонил. Ты слышишь разочарованный вздох на другом конце линии, а затем: — Блин, прости. Я всё ещё учусь этому... как это называется, делиться. Короче говоря, Касадор взял меня в заложники. — Что?! — О, да, видимо, у него был кто-то, кто отслеживал мою кредитную карту, так что он знал, что я купил билет на поезд, и у него были какие-то головорезы, ожидавшие меня на станции, — говорит он обыденным тоном, как будто это не травма на всю жизнь. — Он запихнул меня на заднее сиденье машины и тарахтел без умолку, и когда я вырвался из его хватки, оказалось, что он сам себя сдал, признавшись в куче преступлений, которые я записал на телефон. Передряга была так себе, мягко говоря, но я выжил, и я был так зол после всего, что прошествовал прямо в полицейский участок и передал им свой телефон. Я не знаю, что они сделают с записями, и являются ли они достаточным свидетельством, чтобы приговорить его, но они взяли мой телефон, и оставили для допроса, и, как следствие, я не знаю, когда меня отпустят, и смогу ли я тебе позвонить до этого. Извини. — Любовь моя, не извиняйся, я просто рад, что ты в порядке. Так ты… правда написал на него заявление? — Да, — шепчет Астарион, как будто ему самому не верится. — Я не знаю, приведёт ли оно к чему-то хорошему, или я нахрен всё запорол, но я… я должен был попытаться. — Я тобой горжусь, — шепчешь ты в ответ, лелея в руках трубку, как будто ты держишь в руках его самого. Астарион смеётся, явно смущённый, но голос на заднем плане отвлекает его, прежде чем он успевает ответить. — Мне нужно идти. — Окей. — Я не знаю, когда в следующий раз смогу позвонить. — Это не страшно, — заверяешь ты его. Ты хочешь сказать ему, что всё будет хорошо, но ты и сам не знаешь, будет ли. Ты хочешь сказать ему, что ты его любишь, но ты знаешь, что он не захочет выслушивать сентиментальности. Вместо этого, ты обещаешь, что его будет ожидать брауни с эспрессо, когда бы он ни вернулся домой. Ты готов поклясться, что он улыбается, когда ты даёшь обещание. Если еда твой язык любви, то ты будешь признаваться ему в любви без конца. Он прощается, и ты говоришь ему беречь себя, а потом ты слушаешь гудки в пустой и тёмной кофейне. * Следующий день подобен вечности. Ты занимаешь себя на кухне, злобно нарезая овощи, пока четыре различных пластыря не украшают твои пальцы, и твой су-шеф изгоняет тебя из кухни. Потом ты обжигаешь руки об кофейное оборудование, и начальник смены отстраняет тебя от должности баристы. По правде говоря, ты едва присутствуешь. Ты слишком беспокоишься об Астарионе; проверяешь телефон каждые две минуты, и каждый звонок стационарного заставляет тебя подскочить, в надежде, что это он. (Это не он. Это два корпоративных ланча, вопрос об аллергенах, извинения поставщика за отсутствие свеклы, и один незадачливый телемаркетолог, который услышал гораздо больше мата, чем обычно позволено в кофейне.) К моменту, когда ты вечером заползаешь в кровать, ты как на иголках и сам не свой, и стоит телефону пискнуть, даже новостным уведомлением, ты сразу просыпаешься. В конце концов, ты засыпаешь, только чтобы проснуться от настойчивого трезвона домофона. Ты хмуришься и нащупываешь телефон на прикроватной тумбочке. 2:43. Ты тяжело вздыхаешь и накрываешь лицо рукой. Это должно быть какие-то пьянчужки по дороге домой, потому что это раннее субботнее утро, но если это Астарион – В спешке ты чуть не запутываешься в простынях, стремясь к домофону на стене, и выхватываешь трубку, даже не успев полностью прийти в себя. — Алло? Астарион? Знакомый смешок вызывает у тебя улыбку ещё до того, как он успевает что-то сказать. Он в твоих объятьях как только дверь открыта, и ты прижимаешь его к себе крепче, чем когда либо решался. Он обнимает тебя так же сильно. Он пахнет городом – стрессом, смогом и потом – и его одежда измята, что выдаёт долгую неделю, которую он прожил. — Ты вернулся, — шепчешь ты, закрывая глаза и отчаянно сжимая его затылок. Он хлюпает носом и крепко тебя обнимает, прежде чем отстраниться и закрыть за собой дверь. Его плечи напряжены, а глаза насторожены и мечутся по комнате, что напоминает тебе о первом разе, когда он переступил твой порог. Он какой-то взвинченный, как будто от одной встречи с Касадором у него всё внутри перевернулось. — Извини, что так поздно, — говорит он. — Или рано. Да какая разница. Я на последней электричке из города приехал. — Всё в порядке. — Мой телефон всё ещё у них. Я не мог позвонить – — Всё в порядке. — Я просто хотел увидеть тебя – — Я знаю, — шепчешь ты, лаская его встревоженное лицо и плотно прижимаясь своими губами к его. — Всё в порядке. В порядке. Я рад, что ты здесь. Он всхлипывает и зарывается головой в твоё плечо, крепко прижимаясь. Когда он отстраняется, его глаза налиты кровью, как будто он сдерживал слёзы весь день, и он выглядит ещё более неутешительно в свете уличных фонарей. — Ты должен меня возненавидеть, — бормочет Астарион. — Почему? — спрашиваешь ты, поглаживая большим пальцем его щетинистую щеку. Он фыркает и вырывается из твоих объятий. — Потому что я… — начинает он, но осекается со вздохом, качает головой и поворачивается к тебе с извиняющейся улыбкой. — Потому что я бужу тебя среди ночи и вываливаю на тебя все свои неприглядные эмоции и ожидаю, что ты меня утешишь. Видят боги, я этого не заслуживаю, и если бы у меня был хоть какой-то хребет, оно мне было бы и не нужно. Ты должно быть божество в человеческом обличьи, с таким-то терпением. Ты нежно качаешь головой, удивляясь, как он до сих пор не осознаёт твою любовь к нему. — Я думаю, что приготовлю тебе тост с фасолью. — Хммм? Ты закатываешь глаза и ласково гладишь его по щеке. — Ты можешь приберечь свою упрямую гордыню на утро, но прямо сейчас мой парень устал, и голоден, и определённо расстроен, так что я подам ему завтрак в постель. — Сейчас три часа ночи. — Да, я знаю, — усмехаешься ты. — Возможно, я и являюсь неприметным шеф-поваром, но я всё ещё могу определять время по часам. Ты протягиваешь ему руку. — Так, что скажешь? Завтрак? Астарион вздыхает, и берёт тебя за руку. — Я по тебе скучал, ты знаешь. Твой взгляд смягчается одновременно с сердцем. — Я знаю, — шепчешь ты, сжимая его руку. — Я рад, что ты дома. * Астарион настолько вымотан, что он даже не шевелится, когда ты уходишь в восемь приготовить еду на бранч. Ты возвращаешься в квартиру вскоре после открытия, и он, должно быть, по тебе скучал, так как он начинает тебя целовать, прежде чем распознать стаканчик с кофе в твоих руках. Ты забираешься под одеяло, садясь рядом с ним в постели, с тёплой чашкой чая в руках, пока он с аппетитом уплетает свой второй завтрак. Ты даже не против крошек, разбросанных по одеялу; так рад, что он снова цел и невредим в твоём доме. — Ты хочешь поговорить о том, что произошло? — Боги, нет, — говорит он, откладывая остатки круассана в сторону. — Я только и делал, что говорил последние три дня. Я хочу трахаться. — Астарион… Он скептично поднимает бровь. — Ты говоришь, что не заинтересован? Ты колеблешься. Ты не станешь скрывать, что всегда заинтересован. Но: — Я беспокоюсь насчёт тебя. Ты почти не проронил ни слова с тех пор, как вернулся. Он пожимает плечами и между делом допивает кофе, в то время как одна из его озорных рук проникает под одеяло и поднимается по твоему бедру, пока не оказывается мучительно близко к твоему члену. Ты решительно кладёшь свою руку поверх его, прерывая движение. — Ты пытаешься меня отвлечь. — Да, — урчит он с игривой улыбкой. — Это работает? Это вызывает у тебя реакцию, прямо противоположную ожидаемой; вместо того, чтобы расслабить тебя, это заставляет тебя ощетиниться. На данный момент ты знаешь его слишком хорошо и без труда определяешь его методы избегания. — Астарион, пожалуйста, будь серьёзен на минутку – Он закатывает глаза и отворачивается, чтобы поставить стаканчик из-под кофе на прикроватную тумбочку. — Хорошо, хочешь, чтобы я был серьёзным? Буду серьёзным, — он поворачивается, чтобы оборонительно посмотреть на тебя. — Я провёл два дня, перечисляя все моменты унизительных мучений за последние четырнадцать лет перед бесконечным парадом бесчувственных незнакомцев, без даже уверенности, что то, что я делаю, хоть как-то важно или будет допустимо в суде. Перед этим «удовольствием» я три невыносимых часа провёл в машине с тем, кто меня мучил. Я должен был смотреть ему в глаза и говорить ему всё, что он хотел услышать, чтобы он меня отпустил. Я хочу забыть, Тав. Я прошу тебя, пожалуйста, помоги мне забыть. Я хочу почувствовать себя нормальным, хотя бы на миг, впервые за трое суток. Пожалуйста, трахни меня. Его умоляющий взгляд проникает прямо в душу, и сердце разрывается от вины за то, что ты вообще засомневался в его искренности. Ему нужно это. И ты всегда дашь то, что ему нужно. Ты целуешь его прежде, чем задуматься об этом, и он стонет тебе в рот, цепляясь за тебя отчаявшимися пальчиками, в то время как ты прижимаешься к нему. Ты отстраняешься, вздохнув, что нужно прояснить правила, пока он окончательно не лишил тебя рассудка. — Я не могу доминировать тебя, пока кафе открыто, я тебе уже говорил. Это отвлекает меня – Он сжимает челюсть, как будто хочет хочет возмутиться твоим бесконечным правилам, но вместо этого страстно целует тебя. — Я знаю, — выдыхает он в твои губы. — Всё, что я прошу – это трах. Ты киваешь, прижавшись к его голове, чувствуя его отчаяние и понимая, что сделаешь всё, чтобы его утолить. Ты ненавидишь, что с ним делают мысли о Касадоре. Ты ненавидишь, что он превращается в это озлобленное, сломленное существо, ведь ты знаешь, сколько света в нём скрыто. Ты отвечаешь на требовательные поцелуи Астариона, понимая, что ему нужен жёсткий секс, пока ты не тянешься за презервативами, а он не царапает твою спину, и ты осознаёшь, что это первый раз, когда вы близки после его диагноза. Три дня назад он избегал любого прикосновения, будто боялся, что само его присутствие отравит тебя, а теперь позволяет тебе войти в него без какой-либо подготовки. Астарион никогда не позволял тебе прикасаться к нему без подготовки, но он позволил тебе быстро и решительно войти в него пальцами, словно совсем не боялся этой близости. Что-то не так. В его облике присутствует резкость, нечто среднее между уверенностью и беспокойством, которую ты не можешь понять. Ты не знаешь, что именно случилось в Лондоне, но это должно было быть чем-то важным, потому что существо в твоей кровати – совершенно иное создание, нежели то, с которым ты расстался три дня назад. Осознание этого замедляет твои движения, и он смотрит на тебя с трудом скрытой фрустрацией. — Что? — рявкает он, впиваясь острыми ногтями в твои плечи. Сомнение закрадывается в твой разум. Что-то не так, и это выводит тебя из себя, потому что что-то изменилось, но ты не уверен, что. — Ты уверен, что всё в порядке? Ты уверен, что нет ничего такого, что ты должен мне рассказать? Астарион фрустрированно стонет. — Ты серьёзно останавливаешься, чтобы поболтать? Твой член в двух дюймах от – — Астарион – Ещё один сдавленный стон срывается с его губ. — Я сказал тебе, мне просто нужно отвлечься. Пожалуйста. Я клянусь, что это всё. Я в порядке. Трахни меня, пожалуйста, шеф, родной, пожалуйста трахни меня, пока я не лишился рассудка. Ты задумчиво вздыхаешь и прислоняешься к нему головой, стараясь не обращать внимания на его явную попытку соблазнить тебя. Он думает, что слова «пожалуйста, шеф» дадут ему что бы он ни захотел (потому что, надо признать, обычно это так), но ты должен удостовериться, что Астарион присутствует в достаточной степени, чтобы дать осознанное согласие, прежде чем ты согласишься на его требования. Ты нежно берёшь его лицо в ладони и удерживаешь, закрывая глаза и позволяя вашему дыханию смешаться, пока его возмущённые фырканья нетерпения не сменяются долгим вздохом, и, наконец, чувствуешь, как он извиняется, утыкаясь носом в твою шею. Ты улыбаешься, ощущая это, и отстраняешься, глядя, как он открывает глаза, и видишь того милого парня, которого тебе так не хватало в постели всё это время. — Вот ты где, — удивлённо шепчешь ты, поглаживая его щеку большим пальцем. Он краснеет и отводит глаза, но ты не будешь упрекать его за застенчивость. Ты знаешь, что он не способен сейчас проявлять ранимость; тебе лишь было надо увидеть её проблеск для твоего же спокойствия. Что бы ни происходило сейчас с Астарионом, где бы его разум ни блуждал, тебе ясно, что мужчина, которого ты любишь, всё ещё там. Ты нежно его целуешь, и он позволяет тебе, пока рывком не толкает тебя на спину и берёт то, что ему надо. * Сильнейший оргазм, кажется, облегчает тревожность Астариона, и когда он требует второй раунд спустя час с половиной, он достаточно спокоен для того, что позволить тебе заниматься с ним любовью, как ты того желаешь. После этого он как на иголках, и он отпускает тебя на полуденную смену только с обещанием, что ты свяжешь его, когда вернёшься. На самом деле ты хочешь расспросить его по поводу происшедшего в Лондоне, но Астарион определённо готов делать что угодно, лишь бы не говорить об этом. Ты только можешь допустить, что он всё ещё переваривает эмоциональную сумятицу этой недели, и, если ты и научился чему-то за время общения с Астарионом, это то, что он ненавидит, когда его вынуждают общаться. Он расскажет тебе, когда будет готов, как он всегда делает. Он целует тебя сразу, как только ты возвращаешься с работы, и уговаривает тебя перейти ещё одну черту. Он хочет быть привязанным к спинке кровати. Когда вы впервые обсуждали ваши интересы, подвешивание было одним из немногих вещей, которые Астарион категорически отверг: не приковывай меня, не подвешивай меня и не оставляй меня. Ты всегда использовал только тканевые стяжки или верёвку и избегал привязывать его к чему-либо, кроме него самого... пока он не попросил привязать его к стулу для минета на его день рождения, но даже тогда это была лента, из которой он мог легко выскользнуть, если бы понадобилось. Сейчас он требует, чтобы его крепко-накрепко связали и прикрепили к изголовью кровати. Это что-то новенькое. Опять. Как будто он вернулся из Лондона с этой новообретённой уверенностью и теперь готов нырнуть с головой. Обычно ты спрашиваешь, уверен ли он. Однако он уже продемонстрировал своё нетерпение в этом вопросе, и что бы там ни случилось, что придало ему такую уверенность, что видно, что он точно знает, что делает. — Я никогда не оставлю тебя так, — заверяешь ты его, заметив, как он тревожно вздохнул. — И ты можешь использовать стоп-слово в любой момент. Ты заканчиваешь сложную подготовку и специально оставляешь шнур для развязывания так, чтобы он висел прямо у ладони его открытой руки. — Мне не надо… — начинает он протестовать. — Мы не делаем это никаким другим способом. Потяни в эту сторону, и это снимет напряжение с твоих запястий. Астарион стискивает зубы, явно раздражённый твоим беспокойством, но то, как он нервно перебирает веревку пальцами, говорит само за себя. Ты улыбаешься, и хвалишь его, и, вообще-то говоря, не перестаёшь его хвалить, пока он не начинает неистово краснеть и рваться из пут. В течение часа ты дразнишь его, связанного и с повязкой на глазах, нежными прикосновениями, пока он не кончает с громким криком, разбрызгивая сперму по своему животу. Он тихо скулит, пока ты нежно ухаживаешь за ним после этого – перевозбуждённый и измученный – но он ведёт себя так спокойно остаток вечера, что ты понимаешь, что наконец-то преуспел в том, чтобы выбить из него беспокойство сексом. Ты кормишь его с рук ужином, и устраиваешь его поудобнее перед сном, снедаемый любопытством по поводу его внезапной уверенности, но не настолько глупый, чтобы подвергать её сомнению. * Пробуждение на следующий день столь же сюрреалистично. Астарион валяется в постели в твоей мешковатой запасной одежде, прижавшись к тебе, и постоянно целует тебя, даже с утренним дыханием. Ты бы не мог вообразить более идеального субботнего утра, даже если бы постарался. Домофон звонит незадолго до девяти утра, и ты с разочарованным стоном отрываешься от соблазнительных поцелуев Астариона и его блуждающих рук, подозревая, что твой повар выходного дня снова потерял ключи. Ты вздыхаешь и выбираешься из постели, убеждаясь, что твоя растущая эрекция не слишком заметна в домашней одежде, пока бежишь вниз, чтобы впустить повара. Но снаружи стоит не повар выходного дня, а группа сапёров. * У тебя трясутся руки. Полицейские говорят, что поступили угрозы в адрес этого здания. Ты едва их слышишь. «Балдурс Брю» твоё дитя. Ты вложил в это место всё... Всё, чем ты являешься, написано на сверкающих чистотой столешницах кухни, и в складках потёртых кожаных кресел, и в каллиграфии на отобранных вручную чайных смесях, и в рецепте шоколадных брауни с эспрессо, который ты довёл до совершенства специально для… — Мой парень наверху, — говоришь ты полицейским, пробиваясь сквозь белый шум в твоей голове. — Мне надо – Да. Мне надо ему сказать. Мы должны эвакуироваться. Окей. Да. Я могу это сделать. * Когда ты поднимаешься наверх, Астарион стоит посреди твоей квартиры. Он одет в свой запасной костюм, а у его ног лежит собранная дорожная сумка. Его выражение лица тщательно нейтральное, и взгляд направлен куда-то за твоё плечо, наблюдая, как полицейские поднимаются по лестнице за тобой. Он совсем не выглядит удивлённым присутствием полиции, и твои подозрения подтверждаются, когда старший следователь выходит вперёд и приветствует его по имени. Естественно, угроза взрыва поступила от Касадора. Ты закрываешь глаза и позволяешь последним двадцати четырем часам прокрутиться перед твоими глазами. Беспокойство Астариона, его избегание, его просьба отвлечь его... вот что объясняет его странное поведение, которое ты не мог понять. Он сказал, что ему нужно отвлечься от того, что произошло в Лондоне, но теперь ты понимаешь, что он отвлекал и тебя. Он, должно быть, знал об этом, или, по крайней мере, подозревал, и ему нужно было... что? Занять тебя? Не дать тебе задавать вопросы? Или просто трахаться, пока всё не пошло прахом? Ты даже не можешь представить, во что, чёрт возьми, играет Астарион, потому что едва можешь осознать, что вообще происходит. Ты открываешь глаза и видишь, как он стоит там, молча и неподвижно, пока безымянные копы начинают проталкиваться в твой дом, и вид его безразличия приводит тебя в ярость. Стиснув зубы, ты направляешься к прикроватной тумбочке, выхватывая телефон из зарядного устройства. Тебе нужно позвонить своим сотрудникам. — Уходи сейчас же, — говоришь ты ему просто. — Нам нужно эвакуироваться. * У тебя есть распорядок. Тебе нравится иметь распорядок. Тебе нужны правила, порядок и распорядок, чтобы всё было на своих местах. И, чёрт возьми, сапёры в твоём доме не входят в этот распорядок. Гнев, страх и растерянность смешались в твоей голове, словно ураган, пока ты проходишь через кафе с парой мелочей, зажатых под мышкой. Твой взгляд падает на обрамлённые газетные вырезки и сертификаты, висящие у двери – улыбающиеся лица твоей команды, смотрящие на тебя, отзывы и рейтинги за все эти годы, иллюстрация магазина, сделанная художником в день открытия, награда «Лучшая местная независимая кофейня» от местной газеты, которую ты получал последние два года подряд… И всё это было напрасно. Потому что теперь единственное, что кто-либо запомнит о «Балдурс Брю», это то, что его разнесло на куски. Твои руки подёргиваются от желания что-то держать – твои ножи, его руку, бутылку с бухлом – потому что сейчас кажется, что у тебя ничего не осталось. * Спустя несколько минут вас выгоняют. Ты стоишь снаружи «Балдурс Брю» под утренней моросью, наблюдая, как жёлтая полицейская лента растягивается поперёк окон кофейни. Полиция установила ограждение в нескольких метрах, ещё больше привлекая внимание, когда обычная воскресная толпа, пришедшая на бранч, начинает собираться снаружи, фотографируя на телефоны и шепча невероятные домыслы о растрате, мошенничестве и наркоторговле. Скоро появятся журналисты. Им потребуется заявление. Фотографии. Блять. Ты оцепенело наблюдаешь, как копы с отстранённым безразличием переворачивают кафе. Картины, заказанные у друзей, отбрасываются в сторону, стулья, любовно перетянутые тобой, разрываются на части, растения выносятся, светильники снимаются, всё, что хоть что-то собой представляет, осматривается до последнего миллиметра. Такое чувство, будто тебя самого разрывают на части. Астарион кружит позади тебя как надоедливая муха. — Прости, — бормочет он. — Это всё из-за меня. От его голоса тебя охватывает ярость; вся эта приторная жалость и ни капли, блин, правды. Ты не можешь даже взглянуть на него сейчас. Ты скрещиваешь руки на груди и продолжаешь сверлить взглядом копов, уничтожающих твой дом. — Касадор знает обо мне, — говоришь ты. — Да. — И он угрожал уничтожить всё, что у меня есть. — Да. — И… ты знал? — …Да. Ты больше не можешь сдерживать гнев. Ты поворачиваешься к Астариону, и в твоих глазах полыхает ярость. — Какого хрена ты мне не сказал?! — восклицаешь ты. Он вздрагивает от твоего повышенного голоса, но ты слишком сильно вышел из себя, чтобы сдерживать гнев. — Это моя жизнь, — выплёвываешь ты, указывая трясущимся пальцем на здание за тобой. — Всё, что у меня есть – за этой треклятой дверью. Я спросил тебя, что случилось в Лондоне. У тебя был целый сраный день, чтобы сказать мне – — Я не хотел быть обузой – — Обузой? — выкрикиваешь ты, показывая назад. — Немного поздновато для этого, дорогуша. Копы у меня в кафе. У меня дома. Твои руки дрожат, а слёзы щиплют глаза. Ты хотел бы быть достаточно сильным, чтобы пережить это, но не уверен, что ты сможешь. Ты трёшь лицо руками, и когда снова смотришь на Астариона, его челюсть сжата, а взгляд отведён в сторону – защитная поза, которую ты не видел уже несколько месяцев. Ты отводишь взгляд от этого ужасного проявления его равнодушия, и видишь, как чужие люди копаются в твоих вещах, и это окончательно тебя ломает. — Ты должен был мне сказать, — разбито шепчешь ты. — Когда я спросил тебя, что там было с Касадором… Ты должен был мне сказать. — И что именно сказать?! — парирует Астарион. - «О, кстати, милый, мой бывший мучитель угрожает твоей жизни». На случай, если ты забыл, дорогой, это была моя жизнь на протяжении четырнадцати лет. Я знаю разницу между пустыми угрозами Касадора и его реальными угрозами, и поверь мне, это было всего лишь попыткой запугать меня и вернуть к нему. Он бы не причинил вред этому месту, пока я был внутри. И мне жаль, — говорит он, с голосом, полным насмешки, — за доставленное неудобство – правда, жаль, но я ничего не могу поделать, если полиция не верит ни единому моему слову. Ты был в безопасности, дорогой, пока я был здесь. Клянусь. Ты винишь этот утренний хаос в том, что тебе потребовалось столько времени, чтобы понять, что к чему. — Касадор всё ещё любит тебя, не так ли? Астарион отводит взгляд, в его глазах ярость, а на щеках стыд, и это единственный ответ, который тебе нужен. Ты выплёвываешь проклятие и крепко зажмуриваешь глаза; не в силах больше выносить обман твоего возлюбленного. Хотел ли Астарион вообще спать с тобой вчера? Или он просто дал тебе то, что ты хотел, чтобы ты перестал задавать вопросы о том, что произошло? Тебе тошно. Ты знал, что что-то не так, когда он вернулся после встречи с Касадором, но он сыграл с тобой, как с дураком – давая тебе ровно столько полуправды, чтобы прикрыть ложь, и ты купился на его маленькую игру отвлечения: крючок, леска и грузило. Ты не знаешь, что с ним происходит, или что, чёрт возьми, случилось между ним и Касадором в Лондоне, но единственная причина, по которой он мог быть уверен, что ты будешь в безопасности в его компании, это если бы он знал, что Касадор всё ещё любит его достаточно, чтобы сохранить ему жизнь. Нежные пальцы вплетаются в твои – «Я просто хотел, чтобы ты был в безопасности», – шепчет он тем мягким, сладким голосом, который так сильно берёт тебя за живое. Ты открываешь глаза, отчаянно надеясь увидеть своего милого мальчика, смотрящего на тебя, но нет – это тоскливое выражение на его лице полностью наигранное. Это очередная фраза из сценария. Очередная манипуляция. Ты не можешь на это смотреть. Ты вырываешь свою руку из его хватки и поворачиваешься, чтобы увидеть, как твой дом разворотили. — Я просил тебя только об одном, Астарион. Я просил тебя общаться. Мне всё равно, какие угрозы Касадор выдвигает против меня – честно говоря, он мог бы привести целую армию, и я бы сказал ему, что люблю тебя, даже под дулом пистолета – но вчера вечером ты врал мне в глаза, — ты поворачиваешься и видишь Астариона, выглядящего таким маленьким и потерянным, каким ты его ещё не видел. — Я знаю, что эта неделя была для тебя адом, и если тебе нужно было время, чтобы прийти в себя, я бы тебе его дал, но вместо того, чтобы поговорить со мной, вместо того, чтобы рассказать о своих чувствах, вместо того, чтобы предупредить меня об этой чёртовой ситуации... ты просто соблазнил меня, чтобы я молчал. И я не могу больше слушать твою красивую ложь, пока моя жизнь рушится. Просто... уходи, — умоляешь ты, отворачиваясь. — И не возвращайся, пока не сможешь посмотреть мне в глаза и рассказать чёртову правду о том, что произошло. Ты чувствуешь его присутствие за собой – его горячий гнев и защитную стойку, направленные на тебя – но ты отказываешься поворачиваться. Он так мастерски тобой манипулировал вчера, что ты больше не можешь ему доверять. Любое его слово или действие может быть лишь игрой, чтобы тебя успокоить, а ты слишком устал, чтобы вытягивать правду из его лжи. — Ладно, — огрызается он, и ты слышишь, как его сумка волочится по мостовой. Ты слышишь шаг, потом ещё один, и затем шёпот, который едва различим в шуме толпы. — Как бы то ни было... я действительно только пытался тебя защитить. * Только с наступлением темноты тебе позволено вернуться в «Балдурс Брю». Ты проходишь по помещению с оцепенелым безразличием. Ты чувствуешь себя так, словно тебя самого разорвали на части. Ты идёшь сквозь обломки, как солдат по полю боя, гадая, станет ли это место когда-нибудь снова домом. Полицейские сказали, что нашли камеру, ведущую прямую трансляцию куда-то там, спрятанную прямо у входной двери. Она была направлена на стойку обслуживания и внутреннюю дверь. Касадор, должно быть, бесчисленное количество раз наблюдал через неё, как Астарион приходит и уходит. Он, должно быть, видел, как он смеётся, видел его счастливым, может быть, даже видел, как он плачет… Тем не менее, они не обнаружили ни бомбы, ни каких-либо других средств для нанесения ущерба. Возможно, Астарион был прав, говоря, что это была пустая угроза. Возможно, Касадор просто следил за Астарионом и не намеревался делать ничего, кроме как шпионить за вами обоими, но от этого всё равно мурашки бегут по коже. Астарион сказал, что Касадор оскверняет всё, к чему прикасается, и, возможно, он прав, потому что одна маленькая камера в твоём доме навсегда его осквернила. Это был самый нервный день в твоей жизни, но ещё хуже осознавать, что Астарион жил на грани вот так целых пятнадцать лет. Сначала ты не понимал поведение Астариона, но у тебя был целый день, чтобы обдумать случившееся, и между долгими телефонными звонками в страховую компанию, паническими сообщениями от твоих сотрудников и тщательно составленными заявлениями для прессы, ты думаешь, что наконец-то немного понимаешь, какую власть Касадор имеет над Астарионом. Если это тот хаос, который он может устроить одной маленькой фразой и одной маленькой камерой... то какой ущерб он мог нанести за три часа, которые были в его распоряжении? Именно столько времени, по словам Астариона, он провёл в его плену, когда его похитили с вокзала. Три часа. Теперь ты понимаешь, почему Астарион был так встревожен вчера, почему он вёл себя так странно, когда вернулся домой, почему ему было так сложно говорить об этом... Что бы там ни случилось, он, должно быть, был в ужасе, услышав угрозы, направленные против тебя. Неважно, считал ли он эти угрозы пустыми или нет, его, должно быть, потрясло осознание того, что Касадор всё ещё наблюдает за ним, и что ты – его так называемый маяк – можешь быть потерян так легко. И, да, причина, по которой Астарион так уверенно мог выступить в роли живого щита, вызывает у тебя тошноту, и то, что он не рассказал тебе об угрозе «Балдурс Брю», приводит тебя в бешенство, и то, как он предпочёл отвлечь тебя сексом вместо того, чтобы просто поговорить о своих страхах, заставляет тебя кричать... но, несмотря на его ужасный подход к ситуации, он, должно быть, очень заботился о тебе, раз пошёл на всё это. Он добровольно встал под удар, просто на случай, если эти угрозы были реальны. Он, должно быть, вошёл в «Балдурс Брю» в три часа утра в субботу – подозревая, что там заложена бомба, подозревая, что Касадор может за ним следить – и всё равно решил остаться рядом с тобой. И ты отблагодарил его, назвав обузой. Блять. Ты бессильно опускаешься на пол промышленной кухни, закрыв голову руками. Ты знаешь, что на нём сорвался. Ты видел, как «Балдурс Брю» разносят по кусочкам, и всё твоё сознание превратилось в белый шум – всё, что ты видел, всё, что ты слышал, всё, что ты чувствовал, разваливалось на части вокруг тебя. И ты обвинил его, потому что это было проще всего. Ты смотришь на промышленную плиту перед собой, с распахнутой дверцей и следами жира на линолеуме, где она стояла, и тебе хочется плакать. Всё не так, как надо. Всё не там, где надо. И всё так всрато, что ты даже не знаешь, с чего начать. Ты полагаешь, что надо засучить рукава и начать чинить всё, что требует починки. Это то, что доминант Тав сделал бы. Это то, что трезвый Тав сделал бы. Он бы поднялся на ноги, и затолкал бы эту перекошенную плиту обратно на место, и продолжал, и продолжал… чинить всё, что поломано, пока оно бы не заработало должным образом. Но ты устал. Ты так, блин, устал. И, может быть, пора уже прекратить пытаться вообще. Примечание от переводчика: Когда я думаю, что могла бы сказать Таву, я слышу в голове голос Джахейры: "You're being dramatic". Вообще мне, будучи, как, кстати, и Астарион, chaotic neutral, сложно отожедествиться с Тавом в данной ситуации :)