Час на кухонном полу

Ты не знаешь, сколько времени ты сидишь на холодном кухонном полу, жалея себя, но ты слышишь поворот ключа в двери и даже не в состоянии паниковать, как, возможно, стоило бы. Если это один из приспешников Касадора, пришедший закончить начатое, то, по крайней мере, ты наконец-то обретёшь покой. Ты слышишь шаги, пробирающиеся сквозь обломки, и мгновение спустя в дверях промышленной кухни появляется Астарион. Его бледная кожа кажется ещё белее в искусственном свете, а связка ключей покачивается в его пальцах, пока он наблюдает за тобой с тщательно нейтральным выражением лица. — Я схватил их с прикроватной тумбочки утром, — говорит он, кидая ключи тебе. Ты их инстинктивно ловишь. — Ко мне копы заглянули. Сказали, что они тут закончили. Я не знал, хочешь ли ты вообще меня видеть, но подумал, что, по крайней мере, верну то, что стащил. Ты смотришь на ключи в руке. Они были на прикроватной тумбочке с первого раза, когда Астарион у тебя остался. Они были для него своего рода защитой; напоминанием, что он может покинуть это место в любое время. Он ни разу не воспользовался ими, но они лежали там, как неиспользованное стоп-слово или неиспользованный шнур безопасности, ещё одно маленькое напоминание о том, что ты никогда не будешь держать его в заключении, как Касадор. Но ключи могут открывать и снаружи. Ты кидаешь ключ обратно ему. Он растерянно их ловит. — Они твои. Оставь себе. Ну, если ты можешь простить меня. Я наговорил гадостей сегодня, которые я… — ты осекаешься, замечая маленькую улыбку на его лице, и надежда трепещет в твоей груди – отчаянная и необузданная. Астарион с изяществом крутит ключи, затем надёжно прячет их в карман, и на его лице играет кривая улыбка. Ты с облегчением вздыхаешь, видя его прощение, и благодарен без меры, когда он подходит, чтобы усесться напротив тебя, опираясь на перекошенную плиту, которую тебе всё ещё предстоит починить. — Я никогда раньше не видел, чтобы ты злился, — заявляет он. В его тоне нет ни укора, ни какой-либо интонации; лишь ровная констатация факта. Ты прячешь своё покрасневшее от стыда лицо. — Я знаю. Я напугал тебя. Прости. — Да, напугал, — шепчет Астарион. Ты смотришь на него и чувствуешь благодарность за открытое и простодушное выражение его лица. Он говорит искренне, так, как не решался все выходные. — Прости, что я не рассказал тебе, что случилось с Касадором, только… — он осекается и морщится, запрокидывая голову вверх, будто яркие лампы на потолке помогут ему с ответом. — Только я знал, что ты бы разочаровался во мне, если бы узнал правду. Ты вздыхаешь и вытягиваешь ноги так, что ваши колени соприкасаются в проходе между вами. — Я сомневаюсь в этом, — заверяешь ты его. — Я всегда только гордился тобой. Астарион смеётся, и его смех звучит как всхлип. — И ты не задумывался, почему я так боялся рассказать тебе? — спрашивает он, качая головой. — Я был трусом, Тав, и я почти… почти вернулся к нему. Ох. Ты перебираешься поближе к нему, но он держит тебя на расстоянии руки, даже когда слёзы начинают стекать по его щекам. — Не смей быть таким милым со мной, — ворчит он. — Пока я не расскажу тебе, что случилось. Ты берёшь себя в руки и понимающе киваешь, отодвигаясь обратно, пока не чувствуешь снова холодный металл кухонной стойки за спиной. — Ты уверен, что – ? Я не хочу торопить тебя. — Да, — резко отвечает он. — И никакого вранья на этот раз, я обещаю, только правда, какой бы уродливой она не была. Ты прав, когда говоришь, что это единственная вещь, которую ты когда-либо от меня просил, и ты столько всего мне дал, что я… я могу дать тебе это. Он делает дрожащий вдох, и ты даёшь ему столько времени, сколько нужно, чтобы собраться с мыслями. Когда он начинает говорить снова, его голос больше не дрожит. — Камера, которую они нашли над дверью… я знал, что она там. Касадор показал мне прямую трансляцию, пока я был заперт в его машине. Я видел, как ты готовишь кофе, смеёшься с посетителем… и Касадор прокомментировал неумное бизнес-решение, что-то о «маленьком пожарчике на кухне, и от бизнеса с домом останется одна зола». Он ещё много дряни всякой наговорил, но именно этот образ застрял у меня в голове. Как только я увидел, что ты в его руках, всё превратилось в белый шум. Он начал обещать мне всё на свете и я слышал, как каждый раз отвечаю ему «да». Он обещал мне любовь, все деньги мира, всё, что я пожелаю. Должность в Верховном суде… Это всё было бы моим, и всё, что я должен был сделать – это сказать «да». Было бы так легко позволить этому случиться… и я позволил, — шепчет он со стыдом. — Я позволил ему целовать меня… Я позволил ему прикасаться ко мне... Я слышал, как умоляю его о прощении, и даже не знал, искренне ли это. Я не знал, кто из нас теперь манипулирует другим – я или он. Он сказал, что хочет меня побаловать как надо на этот раз. Он сказал, что возьмёт меня в «Девятку» и покажет, как сильно он меня любит, и, боги… это мой любимый ресторан, Тав. Он, должно быть, слушал, он, должно быть, запомнил… Он наконец-то уделял мне внимание, которого я всегда жаждал, и я, должно быть, был совершенно безволен, потому что на всё отвечал «да». Следующее, что происходит, это то, что мы сидим в шикарном ресторане, и я чувствую, как его когти начинают в меня впиваться, а тщательно сконструированная видимость распадаться на части… Его слова… не такие сладкие, какими хотят казаться… а яд, закачиваемый мне в вены. Комплименты, которые таковыми не являлись. Увёртки, замаскированные под флирт. Будничные приказы, которым я должен был подчиниться. Это всё, что я когда-либо знал, и это было легче, чем я хотел бы признать, – сидеть там и следовать заведённому порядку. Но затем… что-то пробилось сквозь это оцепенение. Он смотрит на тебя впервые за весь разговор; его неприкрытое ранимое выражение лица встречает твой взгляд. — Они вынесли первые блюда и… — Астарион запрокидывает голову и безрадостно смеётся. — Я засмеялся. Я засмеялся! Я сломал сценарий, и вся эта фальшь, казалось, разбилась вдребезги. Но, дорогой, они использовали чёртову намазку вместо соуса! И я мог видеть тебя перед собой, корчащего осуждающее личико шефа, как ты любишь делать, и я вспомнил, как сидел на шатком стуле в твоей квартире, часами жалуясь на тему высокой кухни, и я вспомнил… боги, дорогой мой, я вспомнил тебя. Я вспомнил вкус домашней спанакопиты на языке, и ощущение связывающей меня верёвки, и твои грубые руки, которые касаются меня так ласково, и твою бороду, царапающую моё горло… — стонет он. — Боги, даже как нежно ты смотришь на меня, когда ты думаешь, что я не вижу… Это пробилось сквозь туман, как ничто другое. Я смотрел на Касадора и всё, что я видел, это враньё. Он не любил меня; он просто хотел меня держать при себе. Драгоценный камень в его короне. Призовая птичка в клетке. Судья Верховного суда в кармашке, — ухмыляется он. — Всё, что он когда-либо хотел, это власть, и если бы я прогнулся под его волей ещё один раз, я был бы не более чем винтиком в его машине. В этих отношениях нет ничего искреннего. Возможно, никогда и не было. Он вздыхает и стукается головой о духовку сзади – достаточно сильно, чтобы было больно, но он и виду не подаст. — В любом случае, иллюзия треснула, и между сменой блюд я выбрался из туалетного окна с четырёхчасовой записью на руках. Он действительно, непреднамеренно, сознался в ряде преступлений, пока кичился своими успехами. Я знал, что мне никогда больше не предоставится такая возможность, и прежде чем я струсил, я прошествовал в отделение полиции и сообщил им всё, что мог. Но всё это висело на волоске. Совсем. Если бы он отвёз меня в свой особняк вместо этого… — Если бы он отвёз тебя в свой особняк, я бы постучался к нему в дверь. Астарион криво улыбается и наконец-то позволяет вашим ногам соприкоснуться в проходе. — Мне было стыдно рассказать тебе об этом, — заключает он. — Я всё ещё чувствовал его руки на мне… его ядовитые слова у себя под кожей… и я действительно хотел забыть, но должен был… Звонок домофона прерывает извинение Астариона и ты смотришь на свой телефон, на котором мигает оповещение службы доставки еды. — О, ты заказал что-то поесть? Ты чувствуешь, как стыд проникает в тебя, спускаясь по горлу и оставаясь неприятным осадком в животе. Ещё один звонок домофона, сопровождаемый стуком в дверь. — Тав? Ты закрываешь глаза и передаёшь ему телефон, слишком пристыженный, чтобы признаться самому. Ты смотришь, как он берёт в руки телефон, но ты отворачиваешься, прежде чем он может прочитать что на экране, не желая видеть неизбежное разочарование на его лице. Тем не менее ты чувствуешь на себе его сверлящий взгляд. — Это был дерьмовый день, — начинаешь ты поспешно оправдываться. — Я не знал, что ты вернёшься, я не собирался выпивать всё до конца, я – Но ты знаешь, как твои слова звучат для него. Они звучат как оправдания алкоголика. Потому что они ими и являются. Ты морщишься и разочарованно откидываешь голову на стойку. Ты делаешь глубокий вдох и заставляешь себя избавиться от всего дерьма так же, как это сделал он. — Прости, — бормочешь ты. — Я слажал. Я не хочу пить. Пожалуйста – Он сжимает твоё колено и улыбается тебе раздражающе дружелюбной улыбкой. — Тихо, милый. Я об этом позабочусь. * Астарион возвращается минуту спустя и опирается о перекошенную плиту, чтобы посмотреть на тебя скрестив руки. — Я тут понял, — тянет он. — Что ты сраный лицемер. Ты вздыхаешь и откидываешь голову на стойку, щурясь от яркого света над тобой. Ты по всей видимости заслуживаешь то, что сейчас последует. — Ты требуешь от меня все эти искренние разговоры, в то время как сам не делишься практически ничем. Последний раз, когда эта твоя вредная привычка вылезла наружу, ты был скуп на детали, и я сдержался, чтобы не расспрашивать, потому что не дай бог ты полезешь с распросами в ответ. Но, дорогой, ты знаешь сейчас обо мне всё. Ты знаешь больше, чем кто-либо ещё. И, тем не менее, вот я пред тобой, без малейшего понятия, почему именно сегодня ты решил нарушить все свои правила. Ты отводишь глаза. — Я сказал тебе, это был дерьмовый день. Астарион демонстративно садится на пол напротив тебя. Он скрещивает под собой ноги, ставит подбородок на руки, и смотрит на тебя широко открытыми глазами, просто ожидая, пока ты заговоришь. Ты вздыхаешь и закатываешь глаза к потолку, умоляя хоть какого-то бога о пощаде. Вся эта тема про «делиться» казалась хорошей идеей, пока Астарион делился своей травмой, но теперь, когда ты чувствуешь знакомые укоры совести, ты вспоминаешь, почему не спешил делиться своей. Он не будет смотреть на тебя по-прежнему. Он не будет доверять тебе, как раньше. Но… все неприглядные стороны. Он заслуживает знать. Ты закрываешь глаза на минутку, чтобы собраться с мыслями; попытаться структурировать твою эмоциональную реакцию на этот кошмарный день так, чтобы другой это понял. Почему ты так злился… и почему поддался соблазну… Ты вздыхаешь, и открываешь глаза. Ты предполагаешь, что он сможет понять, если ты начнёшь историю с самого начала. — Я, ну, никогда не был академического склада, — начинаешь ты. — Я бросил школу в шестнадцать лет и записался в колледж на профессиональный курс. В те дни это была либо механика, либо парикмахерское дело, либо поварские курсы. Я знал, что мне надо выбрать что-то, чтобы мои родаки от меня отстали, и мне было неважно, что. Я даже не помню, почему я выбрал поварские курсы, но, вот, выбрал, и в итоге мне даже понравилось. Мне нравился ритм кухни, я полагаю. До сих пор нравится. Потом я подрабатывал на временных работах, и начал снимать дом с друзьями. В основном это была сезонная работа, ничего серьёзного – я работал посудомойщиком, или помощником повара, или кем придётся… лишь бы на выпивку хватало. — А, — бормочет Астарион, понимая, к чему ты клонишь. Твоя карьера и твоя зависимость – идут рука об руку. — Я, э-э, начал заниматься кинком примерно в то же время, — добавляешь ты. — Я понял, что мне нравятся парни, какие парни мне нравятся, и что я хочу с ними делать… По счастливому случаю, один из них затащил меня на манч прежде чем я мог наделать делов. И, на самом деле, это помогло с моей маленькой проблемой. Доминирование дало мне уверенность, которая была мне необходима, и структуру, в которой я нуждался, и я начал искать приличные кухонные работы. Я отслужил обязательный срок в Макдональдсе, был поваром на линии в итальянском ресторане и получил еще пару неплохих подработок… а потом стал помощником повара в этом буржуйском ресторане в Верхнем городе. Зарплата была хорошей, а контракт постоянным, и всё, что мне надо было делать, это сидеть на заднице и очищать весь день морепродукты. Шесть месяцев спустя, им был нужен новый повар на линию на обеденное обслуживание. Им также нужен был кто-то на подхвате по вечерам… и прежде чем я это понял, я был там восемь лет и каждый вечер отвечал за экспо. — Экспо? — Экспедирование, — поясняешь ты, даже не осознав, что использовал сокращение. — Связь между кухней и залом. Заходили заказы, я передавал их поварам, следил за рабочим ритмом, проверял каждую тарелку, готовую к выносу в зал… Это будоражило. И подкашивало. И долгие смены были пиздец тяжёлые. Астарион смотрит на тебя, спокойно и безоценочно, и это даёт тебе силы продолжить. — Я, э-э, покуривал траву уже какое-то время, чтобы снять напряжение, и каждый вечер выпивал тоже… У меня не было сил доминировать после смен и я был сам не свой. Мне было надо как-то расслабиться. Я это контролировал… Астарион недоверчиво приподнимает бровь, и ты понимаешь, что не можешь смотреть ему в глаза, когда говоришь это. — Я это контролировал, — повторяешь ты, отводя глаза. — Пока я не начал тормозить из-за похмелья. Однажды, шеф пришёл со спидами, и потом… Ну, я с трудом припоминаю, что случилось и в каком порядке, но вскоре мне нужно было принять что-то каждый раз, чтобы выдержать смену. Я предпочитал кокаин, но я не был придирчивым и употреблял всё, что позволяло мне держаться на ногах. Ты слышишь долгий выдох Астариона, но от стыда продолжаешь отводить взгляд. — Да, это был пиздец, — признаёшь ты. — Но тогда я не осознавал, что это проблема. Это звучит как оправдание, я знаю, но такова культура в подобных местах. Поздние вечера, долгие рабочие часы, рваный график… и тебе нужен был способ с этим справляться. И главный шеф-повар был мудаком. Он бы отчитал тебя за отсутствие даже крошечной золотой фольги на тарелке. К этому моменту все были на грани, и, я клянусь, каждый из нас тайком выходил через заднюю дверь не только чтобы покурить. Сосредоточенность ухудшалась, и здоровье тоже, я это чувствовал, но мне слишком нравился этот адреналин, чтобы завязать, да и работал я хорошо — даже обдолбанный, я обеспечивал слаженную работу заведения каждую ночь. Видеть, как эти безупречные творения покидают мои руки было ближайшей вещью к удовлетворению от доминирования, и мне это нравилось. Но, потом… предсказуемо, одним вечером я всё угробил. Ты даже не осознаёшь, что плачешь, пока не чувствуешь, как знакомая рука поглаживает твоё колено круговыми движениями. Ты смотришь на него сквозь пелену слёз, поражаясь тому, что его терпеливое лицо выражает лишь лёгкую озабоченность в виде нахмуренной брови. Он не осуждает тебя. Пока. — Главный шеф-повар был молекулярным гастрономом. — Фуу, — с отвращением говорит Астарион. Ты фыркаешь от смеха. — Да, у меня была такая же реакция. Они называют это кулинарной наукой, но для меня это просто оправдание претенциозности. Шеф обожал портить абсолютно достойную еду, превращая её в порошок, гель, пену и прочий идиотизм. Я ненавидел это тогда и ненавижу до сих пор. Но моя работа заключалась в том, чтобы украшать блюда финальными штрихами перед тем, как их вынесут в зал, и учитывая одержимость шефа своим дегидратором, вокруг меня было тридцать разных типов порошков, и я… уф. Вина сжимает твоё горло, даже после всех этих лет, и только уверенное прикосновение Астариона даёт тебе силу продолжать. — Мы получили заказ. Три десерта. Один с аллергией на орехи. Это довольно простая замена, но шеф терпеть не мог заменять ингредиенты из-за аллергий, поэтому всегда прятал альтернативные продукты на верхнюю полку, подальше от глаз, и каждый вечер мне приходилось возвращать их на рабочее место. Мне казалось, что я посыпал какао-пудрой, а не фундучной крошкой. Но это было не так. Я не знаю, взял ли не ту банку, или был слишком обдолбан, чтобы вообще понять разницу, но следующее, что я вижу – это как девчонка падает на пол в анафилактическом припадке. Астарион тихо чертыхается; его рука сжимает тебя крепче. — Шеф уволил меня немедленно, как и следовало, — говоришь ты, вытирая последние слёзы с твоих щёк. — Мне сказали, что девушка выжила, но к этому моменту я еле приходил в сознание. Я провёл неделю просто… торча, бухая и пребывая в своём несчастье. В итоге меня нашла Карлах и сказала взять себя в руки, но я даже не знал с чего начать… — ты вздыхаешь, понимая сейчас куда именно зашёл твой мыслительный процесс перед тем, как Астарион тебя нашёл. Ты потерял всё тогда, так же как и почти потерял сегодня. — В ретроспективе, это должно было закончиться бедой так или эдак. Я был слишком поглощён своими проблемами, чтобы это заметить. Только когда я завязал, всё стало вставать на свои места, и я наконец-то понял кое-что о себе. — Хммм, — говорит Астарион, по видимому переваривая всё, что ты ему сказал. — И что же ты понял? — Что я помешан на контроле, — фыркаешь ты. — Что мне нравилось экспо, но я ненавидел быть у шефа на побегушках – и я реально ненавидел весь этот буржуазный гастропафос. Астарион хмыкает, издавая смешок. — Я люблю готовить, — подчёркиваешь ты, наконец-то решаясь посмотреть ему в глаза. — Но культура употребления наркотиков в этой среде крайне губительна. Это не идёт на пользу никому, в особенности, таким, как я. Я понял, что мне надо контролировать, больше чем что-либо другое. Поэтому я решил вернуться к основам. Сосредоточиться. Перезагрузиться. И вложить сердце и душу во что-то новое, стоящее, что-то не испорченное прошлым… — А, — говорит Астарион, оглядывая кухню с новым пониманием. — Значит… «Балдурс Брю». — Я тогда не знал, что это будет, но, да. Я знал, что если собираюсь остаться в этой сфере, мне нужно установить свои собственные правила. Я вернулся жить с мамой, чтобы она помогла мне не употреблять. Пошёл в бизнес-школу… и, клянусь, я никогда в жизни так усердно ни над чем не корпел. Я был удачлив найти впоследствии ментора, который меня консультировал, и использовал наследство деда, чтобы купить это место, обставить его на скорую руку и проводить всё время, лихорадочно гугля трудовое законодательство, права потребителей и все прочие ужасающие вещи, которые сопутствуют ведению бизнеса, но… я сделал это. И сейчас я готовлю кофе и не употребляю наркотики. Ты смотришь на него, опасаясь того, что можешь увидеть, но на его губах лишь мягкая улыбка, как будто он гордится тобой. Ты прочищаешь горло и опять смотришь в сторону. — Поэтому у меня есть правила, и распорядок, и всё остальное. Потому что я никогда не хочу себя чувствовать таким бесконтрольным. Я никогда не хочу никого так ранить. Но ты должен понять, что когда всё идёт не так, как надо, когда мой распорядок меня подводит… Я снова там, в этой кухне, и я не вижу выхода. Краем глаза ты видишь, как Астарион кивает, и чувствуешь, как его рука ложится тебе на колено – уверенно и успокаивающе. Он никогда не утешал тебя раньше. Ты редко позволяешь показать кому-либо свою слабость. Но это приятно… это очень приятно. Ты ловишь его взгляд и виновато улыбаешься. — Когда пришли копы, я не злился на тебя, не на самом деле. Я просто чувствовал отсутствие контроля. И это не… нехорошее для меня положение. Я видел, как всё, над чем я трудился, распадается на куски и я… я снова был там, в этом тёмном и ужасном месте. Прости меня. — Я понимаю, — задумчиво говорит он, оглядываясь по сторонам. — Это место было твоим спасением. А я его разрушил. — Касадор его разрушил, — уверенно поправляешь ты его. — Тем не менее, — говорит он со вздохом. — Я… я ужасно с этим справился. Я должен был тебе сказать, что случилось. По крайней мере, предупредить о камере и угрозах… Ты заслуживал знать. — Мы оба плохо с этим справились. Прости, что поднял на тебя голос. И назвал обузой. И заказал вино – чёрт, это было глупо. Он фыркает от смеха. — О, я бы не беспокоился насчёт этого. Курьер получил бесплатный ящик вина. Вряд ли он будет жаловаться. Ты запрокидываешь голову назад, ударяясь затылком о стойку, и смотришь на него, надеясь услышать извинения в ответ. Он закатывает глаза и стукается своим коленом о твоё. — Да, да, прости меня тоже. Я знаю, что обидел тебя, скрывая правду – — Ты соблазнил меня, — перебиваешь ты. Ты смотришь, как он отводит взгляд и это подтверждает твои подозрения. — Вчера… когда мы… ты вообще хотел? – — Да, — резко отвечает он. — Возможно, я вернулся к своим способам отвлечься, но это было не сложно. Мы не сделали ничего такого, о чём бы я не попросил в здравом уме. Ты качаешь головой. — Я хочу тебя в моей постели, Астарион. Я не хочу твой призрак. Астарион закусывает губу и задумчиво кивает. — Я знаю, — шепчет он, но ты подозреваешь, что тогда он об этом забыл. — Я знаю, — повторяет он, на этот раз увереннее. — Я никогда не захочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным делать что-то, потому что ты знаешь, что я это хочу. И, любовь моя, даже если ты и не мог рассказать мне, что произошло, или выразить свои чувства, ты просто мог бы попросить меня побыть с тобой, и я бы это сделал. Не стоило использовать меня как пешку в своей игре. Он снова кивает, и виновато отводит глаза. — Я знаю. Прости меня. Если это хоть как-то утешит, меня это тоже покоробило. Но, думаю, как твоим мрачным пристанищем является та кухня, моим – место под властью Касадора... Я не знал, как заговорить с тобой, и даже не представлял, что бы я сказал, если бы смог. Воспоминания об этом были ещё слишком болезненными. Ты понимающе киваешь и твой взгляд останавливается на перекошенной плите позади Астариона. — Я знаю, что меня может быть слишком много, — шепчешь ты. — Я не виню тебя за то, что ты хотел защитить меня от правды. Боги знают, я бы захотел исправить ситуацию, даже если какие-то её части были полностью непоправимы. Я бы свёл тебя с ума своим беспокойством, если бы знал, насколько тебе больно. Астарион смеётся: — Да уж, могу представить. Хотя, не думаю, что был бы против. — Нет? — Нет, — произносит Астарион, слегка улыбаясь и по-приятельски касаясь твоих ног своими. — Ты хорошо обо мне заботишься. Всегда. Полагаю, мне просто надо научиться больше доверять. Ты улыбаешься ему в ответ и крепко прижимаешь свою ногу к его, чувствуя успокаивающее тепло близости. — Позволишь ты мне сейчас немного побеспокоиться? Астарион закатывает глаза, улыбаясь. — Полагаю, я обязан. О чём ты хочешь побеспокоиться, дорогой? Первым порывом является спросить, в порядке ли он, но это такой нелепый вопрос после всего, через что он прошёл на этой неделе и ты знаешь, что ответ это «нет». Вместо этого ты делаешь небольшую паузу, чтобы внести ясность в свои тревоги. — У тебя была долгая неделя, — начинаешь ты, и он соглашается с сардоническим хмыканьем. — Твой диагноз, встреча с Касадором, заявление на Касадора, и сейчас это… — говоришь ты, маша рукой на окружающую со всех сторон разруху. — Если тебе необходимо какое-то время, чтобы осмыслить, это нормально. Я не хочу, чтобы ты оставался из чувства обязанности потому что ты боишься, что я буду пить, или Касадор вернётся закончить начатое, или потому что ты думаешь, что ты мне нужен, чтобы с этим справиться. Если тебе надо спать в твоей собственной кровати сегодня ночью, вдали от всего этого безумия, я пойму. — Хммм… да, — говорит Астарион, потягивая спину как котёнок в лучах солнечного света. — Я думаю, что останусь в своей кровати сегодня ночью… но я надеялся, что ты ко мне присоединишься. Он смотрит тебе в глаза, и у тебя перехватывает дыхание. — Ты уверен? — Дорогой, если я тебя сегодня здесь оставлю, ты надорвёшься, пытаясь починить всё в «Балдурс Брю» к утру. Ты опускаешь голову, смутившись от того, что тебя так легко раскусили. (И немного горд, что он тебя так понимает). — Завтра в твоём наличии будут все твои сотрудники, которые с радостью приведут тут всё в порядок вместе с тобой. Тем временем, я считаю, что мы оба заслуживаем экстравагантную до нелепости пенную ванну, что ты думаешь? Ты фыркаешь от смеха, представляя, как играешься с ароматными пузырьками и резиновым утёнком, беззаботный, как ребёнок. Ты даже не можешь припомнить, когда последний раз баловал себя чем-то настолько роскошным, как ванна, но если Астарион выбирает расслабляться именно так после долгого дня, значит в этом есть нечто привлекательное. Его обнажённое тело, тёплое и успокаивающее, обнимает тебя, пока он держит тебя в своих руках… возможно, ты всё-таки можешь понять, в чём прелесть. Ты качаешь головой, чтобы отогнать соблазнительный образ. — Тебе не нужно обо мне заботиться, — бормочешь ты. — О, мой сладкий, — говорит он, поднимаясь на ноги и одним грациозным движением садясь к тебе на колени. — Мы заботимся друг о друге. Я был благонадёжно информирован, что именно это означает быть чьим-то «парнем». Ты с улыбкой наклоняешь голову и обхватываешь его руками, притягивая ближе. Ты думал, что потерял его этим утром, в самом деле потерял, и вот он вернулся, и ты никогда не дашь ему уйти. Ты вздыхаешь с облегчением от того, что он опять в твоих руках, и утыкаешься лицом в его плечо, наслаждаясь его привычным запахом. Он пахнет домом. — Спасибо за то, что вернулся ко мне, — тихо произносишь ты, уткнувшись в его шею. Он смеётся, и ты чувствуешь, как его дыхание щекочет твою кожу. — Конечно, дорогой. Ты самое лучшее, что у меня когда-либо было. Я не отпущу тебя так легко. Ты ухмыляешься и ласкаешь руками прекрасного парня, которого держишь, удивляясь своему счастью. Он простил тебя. Он вернулся к тебе. Он хочет тебя. Затем Астарион целует тебя поцелуем, полным сладости и обещаний, и ты расслабляешься в его руках, окончательно принимая тот факт, что чёртова плита может подождать до утра.