С обоих концов

Примечания от автора: вы будете рады услышать, что на этой неделе мы вернулись к порно. «Балдурс Брю» выглядит ещё хуже при свете дня. Всё, над чем ты работал, перевёрнуто с ног на голову. Но тут Астарион, и твоя команда, и даже Карлах на её обеденном перерыве, и все помогают привести место в порядок, и это помогает исправить причинённый вред. Ты трясёшься над каждой мельчайшей деталью, но даже когда твои слова колки или ты в мрачном духе или говоришь своему су-шефу трижды перевесить ту же самую картину… никто на тебя не злится. Кажется, что все понимают. В той же степени, в которой «Балдурс Брю» является твоим домом, только сейчас ты понимаешь, что он стал вторым домом и для многих других. Многие из твоей команды были тут с самого начала и когда ты расставляешь столы, ты вспоминаешь, как проводил с ними собеседования, и когда ты вносишь правки на доску с блюдами дня, ты вспоминаешь, как первый раз взял в руки мел, и когда ты слышишь, как кто-то из кассиров смеётся, ты вспоминаешь все разы, как смеялся вместе с ними, и медленно и постепенно к тебе возвращается ощущение дома. Касадор может и осквернил это место, но он не смог лишить тебя всех воспоминаний; построенного здесь дома. Ты правда не ожидал, что Астарион придёт с тобой сегодня, или вызовется быть добровольцем по восстановлению кафе, но, по всей видимости, его не ожидают на работе до среды, и, возможно, ему необходимо чем-то себя занять в той же степени, что и тебе. Вы оба так измотаны вчерашними событиями, что вчера вечером вы были способны лишь поесть и принять ванну, прежде чем рухнуть в постель. Вы почти не разговаривали, только крепко обнимали друг друга, поглощаемые изнеможением. Но сегодня он начал чинить твой дом практически с такой же решимостью, как и ты, не останавливаясь более чем на глоток воды или телефонный звонок от полиции, прежде чем снова нырнуть в этот хаос. Ты задаёшься вопросом, по-прежнему ли он винит себя в произошедшем. Ты хотел бы отвести его в сторонку и поддержать добрым словом, но ты поглощён работой и утро быстро сменяется обедом, а обед – послеполуденным временем, и вот уже твой персонал разошёлся, а вы двое наверху, в твоей квартире, молчаливо разбираете последние вещи, которые надо привести в порядок. Внутри тебя характерное чувство неустойчивости, как будто у тебя из-под ног выдернули ковёр. Всё на своём месте, но по-прежнему таковым не ощущается. Волоски на затылке стоят дыбом; чувство опасности там, где ты должен чувствовать себя в целости и сохранности. Ты вздыхаешь и облокачиваешься на ручку дивана, наблюдая как Астарион расставляет бутылочки в ванной, в попытке припомнить место каждой. Ты ковыряешь ногти, нервный и заполошный. — Мы можем опять переночевать у тебя? Астарион смотрит на тебя через плечо, пристально изучая тебя, что едва завуалированно, перед тем как отложить флаконы в сторону и повернуться к тебе. Ты морщишься, неуверенный, что готов к ещё одному серьёзному разговору прямо сейчас. — Мы не должны, — поспешно поправляешь ты себя. — Можно и здесь, я просто – — Ты чувствуешь себя осквернённым, — перебивает он. Это и не вопрос вовсе. Он знает. И, судя по мягкости его голоса, знает слишком хорошо. — Ты чувствуешь себя здесь небезопасно. Ты исправил всё снаружи, но не – он постукивает себя по вискам – но не внутри. Ты накрываешь рукой лицо, почёсывая бороду, как будто это может отвлечь от прямолинейности Астариона. Астарион усаживается рядом с тобой на ручку дивана. — Ты не должен бежать от страха, он настигнет тебя в любом месте, — сообщает он. — Это твой дом. И скоро он опять станет твоим домом. Ты со вздохом качаешь головой. — Каждые пять минут мне нужно оглядываться. У меня нет представления, как я успокоюсь до вечера, чтобы опять здесь спать. Астарион задумчиво хмыкает и смотрит на часы. — Только четыре. Что бы ты обычно делал? — Я был бы в спортзале. Астарион хитро ухмыляется, как будто знает ответ и только хочет услышать его от тебя. — Что ж, тогда давай пойдём в спортзал, — говорит он, подтрунивая над словом, как будто это чужеродное понятие. — Ты… на кроссфите? — Эй! Известно, что я тренировался! — он надменно защищается. — Надо признать, что последний раз я там занимался соблазнением – «о нет, эти гантели слишком тяжёлые, мне нужен кто-то молодой и симпатичный, чтобы мне помочь» – но это же для тебя, а не для меня. Твой распорядок сделает всё нормальным опять. Так, что скажешь? Час, наблюдая за тобой, потеющим в студии, затем что-то вкусненькое на ужин, а потом, как я представляю, вязание крючком и старпёрские телешоу, а в девять в кроватку, так? — Ты издеваешься надо мной. Астарион распахивает рот и прикладывает руку к сердцу. — Милый! Разве я когда-то это делал? Ты усмехаешься. Его нежное подначивание уже делает этот день более привычным, и ты допускаешь, что час в спортзале поспособствует лучшему сну… Ты улыбаешься ему, благодарный, что он здесь, с тобой. — Я надеюсь, что в этом расписании найдётся время для поцелуев. Мне кажется, сегодня у нас почти не было времени побыть вместе. Его улыбка становится сладострастной. — Найдётся время для этого, и многого другого, ежели ты желаешь. * Подобие распорядка успокаивает твои нервы и к моменту, когда ужин съеден и связаны три поступательно ровных квадрата, тобой овладевает зуд иного толка. Ваши целомудренные прикосновения на диване становятся более целенаправленными, более разгорячёнными… пока Астарион не смотрит на тебя с ухмылкой и шаловливыми глазами, и ты знаешь, что он понял твоё желание большего. Ты спрашиваешь себя, пойдёт ли он сначала в ванную, но он не собирается – он опускается тебе прямо на колени и начинает решительно целовать тебя, как будто Касадор и его адские правила насчёт чистоты наконец-то изгнаны из его головы. В следующий раз, когда его рот покидает твой, чтобы укусить чувствительную кожу твоей шеи, твои мысли ухитряются превратиться в слова. — Ты позволишь мне снова открыть тебя? — задыхаясь, спрашиваешь ты, хватая ртом воздух, в то время как его зубы помечают твою кожу. Астарион сказал, что нет ничего такого, что он делал на выходных, чего он не сделал бы, будучи в своём уме, но ты не хочешь допускать, что граница, пересечённая однажды, может пересекаться в любое время. Астарион энергично кивает головой, прижимаясь к щетине на твоей шее, но его молчание тебя беспокоит, поэтому ты кладёшь ладонь на его затылок и побуждаешь его поднять на тебя глаза. Он поражённо вздыхает и машет рукой между вами, как бы пытаясь развеять обеспокоенность. — Это заставило меня почувствовать себя уязвимым, — призаёт он с ощутимой брезгливостью. — Но я полагаю… с тобой, это не… я имею в виду, это было хорошо. Я доверяю тебе. Так что. Ты ухмыляешься и вытягиваешь шею, чтобы крепко прижаться своими губами к его. — И тебе не внушает абсолютное отвращение –? — Нет, — перебиваешь ты. — Никогда. Ты видел мою кинк-анкету. Астарион заливается красным цветом. Ты обожаешь анальные ласки, но знаешь, что Астарион чувствует себя в этом плане не совсем уверенно. Всё, что он испытывал с Касадором, было клиническим, чистым и бесхарактерным, но с тобой он занимается настоящим сексом, и настоящий секс неэстетичен. Ты доминируешь уже больше двадцати лет и ты имел дело с крошками дерьма, и лобковыми волосами между зубов, и спермой, несподручно засыхающей в заднице – чёрт, однажды саб даже пукнул тебе в лицо, пока ты его вылизывал – но ты не имеешь ничего против, потому что человеческие тела непредсказуемы и это всё часть удовольствия. Но Касадор наказывал Астариона за всё, что он считал нечистым – ни спермы, ни слюны, и, без сомнения, никакого дерьма – так что, конечно, ему займёт некоторое время адаптироваться к новому складу мысли. Всё, что в твоих силах, – это показать ему, что в твоей спальне нет стыда, нет осуждения, нет наказания… и надеяться, что всё это доверие, которое он к тебе испытывает, в конце концов даст свои плоды. — Ты грязный ублюдок, — дразнит тебя Астарион, прежде чем втянуть в такой же грязный поцелуй. — Так… — тянет он с умопомрачительной улыбкой. — Что ещё ты хочешь со мной сделать? Ты стонешь и впиваешься пальцами в его задницу, притягивая его ближе на диване, пока ваши скрытые одеждой эрекции не прижаты одна к другой, изголодавшиеся по трению. Он хнычет и начинает качаться, прислонившись к тебе, и это сбивает твои мысли с толку. Ты хочешь доминировать его, это точно. После этих кошмарных выходных, тебе надо ощутить контроль. Ты хочешь эту будоражащую власть, и комфорт от его откровенного доверия, и его маленькие всхлипы удовольствия, по которым можно судить, как хорошо ты о нём заботишься. Но ты также хочешь чувствовать его прикосновения. Астарион был таким отсутствующим на этих выходных, таким податливым в твоей спальне, что тебе надо ощутить его руки на себе; быть заверенным, как отчаянно он хочет тебя. Так что… подчинение, но без бондажа. Ты думаешь, что у тебя есть решение. — Я хочу уложить тебя в кровать, — шепчешь ты, покусывая его шею, пока ты продолжаешь наминать руками его задницу. — Я хочу тебя раздетым. Хочу открыть тебя медленно и приятно. И я хочу свой кулак в твоём рту, чтоб смягчал твои крики пока я тебя трахаю. Астарион со стоном запрокидывает голову, хватаясь за твои волосы и втягивая в ещё один грязный поцелуй. Он любит твои руки. Он любит, когда ему затыкают рот. Вообще-то, это удивительно, что ты до сих пор не засунул кулак ему в рот. — Ты не против? — спрашиваешь ты в следующий раз, когда он даёт тебе вдохнуть. Он кивает с энтузиазмом. «Да, шеф, пожалуйста, шеф», — умоляет он, прежде чем погрузиться в очередной поцелуй. Боги, тебе нравится, как сильно он любит целоваться. Его подбородок уже натёрт до красноты твоей бородой, и это превратит его вид с твоим кулаком во рту в ещё более прелестный. Астарион слишком занят потиранием о твой пах и засовыванием языка в твой рот, чтобы изящно проследовать в кровать, так что в итоге ты полу-несёшь его в неё. Его ногти уже выцарапывают полумесяцы на твой шее, в то время как ты ласкаешь его сквозь штаны, и его энтузиазм как бальзам для твоих потрёпанных нервов. Когда вы оба раздеты, он инстинктивно кладёт руки себе на грудь, ожидая быть связанным, как обычно. Ты улыбаешься, не сдерживая себя, проводя губами по его запястьям, чрезвычайно довольный видом его покорности, которой было так сложно добиться. — Не сегодня, малыш, — шепчешь ты, оставляя ещё один поцелуй на его руках, прежде чем развести их в стороны. — Я хочу тебя несвязанным. Я хочу, чтобы ты меня касался. Ты не против? Ты ведёшь его руки туда, где ты их хочешь – одну к себе на затылок, другую на плечо – идеально, чтобы царапать, или гладить, или держаться, пока ты сводишь его с ума. Он моргает, осознавая, прежде чем медленно улыбнуться. — Ну ты и сентиментальный дурак, — поддразнивает он, ласково качая головой. — Честно тебя предупреждаю – если ты трахнешь меня так хорошо, как ты обещаешь, тогда я без сомнения буду вынужден оставить на тебе следы. Он демонстративно впивается ногтями в твою спину, и ты блаженно улыбаешься – довольный не только обещанием того, что будет немного больно, но и потому, что он подумал о том, чтобы предупредить тебя. Это каждый раз становится всё больше похоже на диалог; совсем скоро вы будете понимать друг друга с полуслова. — Хорошо, — шепчешь ты ему в ухо. — Я хочу ощущать тебя повсюду. Я хочу твои зубы на моей руке, твои ногти на моей спине, твою сперму на моей груди… Я хочу почувствовать всё, что ты можешь мне дать. Астарион запрокидывает голову назад и сдавленно стонет. Ты вставляешь два пальца ему прямо в рот, как пролог тому, что последует, и его глаза закатываются от удовольствия, его зубы восхитительно скребут твои пальцы, в то время как ты ритмично двигаешь ими внутри его рта. Это непристойнейшее зрелище, и ты утыкаешься головой в его шею в попытке обрести вменяемость, в то время как ты продолжаешь бесконечную череду похвал. — Подожди, малыш, извини, мне нужны мои руки на минутку. Ты не знаешь, кто из вас более разочарован перерывом. Ты тянешься за лубрикантом на тумбочке и, не теряя времени, покрываешь два пальца доминантной руки смазкой перед тем, как вернуться к Астариону и сжимаешь другую руку возле его щеки, изображая, как это будет внутри. — Потяни меня за мочку уха, если тебе по какой-то причине надо остановиться, и я сделаю то же самое, если ты прикусишь мне руку слишком сильно. Хорошо? — Да, шеф, — мурчит он, и с готовностью открывает рот, приглашая. Ты улыбаешься и награждаешь его поцелуем, прежде чем вставить три пальца ему в рот, на этот раз сгибая пальцы внутри, пока твои кончики пальцев не нажимают на нижний ряд его зубов, а костяшки пальцев – на верхний, вынуждая его челюсть оставаться открытой. Он стонет от этого вторжения, и вы стонете в тандеме, когда ты чувствуешь, как его зубы сдавливают твои костяшки. Ты не делал бы это с сабом, которому не доверяешь. В руках полно тонких сухожилий, и ты шеф-повар, который не может позволить себе повреждения, не важно, насколько временные, даже в не-доминантной руке, но это Астарион… и ты знаешь, что он наслаждается ощущением наполненности больше, чем доставлением боли. Ты доверяешь, что он не будет кусаться слишком сильно. — Хороший мальчик, — хвалишь ты, проводя большим пальцем по его щеке. — А сейчас дай мне услышать твои прелестные звуки. Ты дразнишь его достаточно, пока он не начинает хныкать. Ты проводишь пальцами по его члену и яйцам, и даже вокруг его ануса, не входя внутрь, пока не почувствуешь его отчаяние в том, как его руки беспорядочно цепляются за твою шею, и в быстром дыхании, касающемся твоего кулака, и только тогда ты входишь в его проход на один сустав. Ограниченное проникновение после такого затянувшегося ожидания, по всей видимости, сводит его с ума ещё больше. Возмущённое дёргание за мочку уха заставляет тебя извлечь руку из его рта с самодовольной улыбкой, а не с безотлагательностью, которую предполагает стоп-слово. Дыхание Астариона сбито, когда он смотрит на тебя. Сначала он немного разрабатывает сведённую челюсть, пока ты разминаешь свою искусанную и влажную от слюны руку. — Ты просто издеваешься. Ты ухмыляешься, пойманный (в буквальном смысле) за руку. — Да, и тебе это нравится. Сейчас дай мне засунуть ещё один палец в твой рот, и, возможно, я вознагражу тебя за это пальцами где-то ещё. Астарион колеблется, как будто обдумывая, может ли он взять больше в свой рот, и, более важно, хочет ли. — Оставь три, — просит он, и твоё предательское маленькое сердце трепещет от того, как уверенно он может сейчас сказать «нет» в твоей постели, не боясь наказания. — Но пожалуйста, во имя всего святого, трахни меня. — Ну, я полагаю, ты сказал «пожалуйста»… Ты вставляешь палец в его задницу и одновременно затыкаешь его рот кулаком, и последующая дрожь его тела в твоих руках посылает заряд силы прямо сквозь тебя. Ты сгибаешь палец внутри него, массажируя его простату, пока сдавленные стоны не начинают срываться с его губ. Его глаза широко раскрыты от похоти, а руки царапают твою голову, безмолвно прося о большем, в то время как его тело двигается рядом с твоим. Ты награждаешь его за прелестные маленькие звуки вторым пальцем, а затем начинаешь скрещивать их внутри него, задевая его простату при каждом движении. Когда ты уверен, что ни один из вас больше не в состоянии выдерживать нарастающее напряжение, ты вынужденно извлекаешь пальцы с обоих концов, тянясь за презервативами. Он хнычет от потери, и ты тоже это чувствуешь – внезапное прекращение прикосновений; резкая остановка сцены – но потом ты вдруг понимаешь, что больше у вас не будет таких перерывов. Когда вы будете на ПрЕП, вы будете переходить от твоих пальцев к твоему члену, не задумываясь – осознание, благодаря которому ты практически рад вашему завтрашнему посещению ВИЧ-клиники, как бы абсурдно это ни было. Ты любуешься следами укусов на руке с удовлетворённой улыбкой, натягивая презерватив себе на член. Твоя рука так приятно болит, и ты сжимаешь пальцы, только чтобы почувствовать, как лёгкий укол боли проходит сквозь тебя, вызывая привыкание наряду с глубоким удовлетворением. Ты улыбаешься и целуешь Астариона в губы, снова оказавшись рядом с ним. — Челюсть в порядке? Твой рот? Хочешь попить воды? — Я хочу твой член, — говорит Астарион, хватая тебя за шею и затаскивая к себе между ног. Для тебя это в новинку – видеть его несвязанным во время сцены, и ты наслаждаешься его нетерпеливыми руками на своём теле, которые с ощутимым отчаянием притягивают тебя всё ближе. Он закидывает ноги тебе на плечи, практически сгибая себя пополам, в то время как твой член тыкается в его дырку. Он не насаживает себя на твой член в ту же секунду, как ты знаешь, что он хотел бы, вместо этого он соблазнительно вьётся вокруг тебя, череда «пожалуйста» льётся с его губ, умоляя тебя взять его, отчаянно и пошло, просто потому, что он знает, что ты хочешь это услышать. Ты прикасаешься губами к его щеке, к его носу, к его рту, пока его милая мольба не превращается в дрожащие крики… Только тогда ты решительно возвращаешь руку ему в рот, размыкая его челюсть кулаком, и начинаешь медленное скольжение своего члена в его готовое отверстие. Ты дрожишь от удовольствия, проникая внутрь. Он всё ещё превосходно узкий, и ты стонешь от внезапного давления на твой член, тёплого и приглашающего. Его стон приглушён твоей рукой, и это мгновение ещё более совершенно благодаря его острым зубам на твоих костяшках и царапающим ногтям на твоей спине, добавляющим лёгкую остроту боли к всепоглощающему удовольствию. Ругательства, похвала и всё остальное начинают литься с твоих губ, когда ты входишь в него, и ты чувствуешь, как его проход трепещет вокруг тебя, проглатывая твой член всё глубже и глубже. Ты вздрагиваешь от облегчения, когда чувствуешь, что вошёл до конца; остатки стресса этой недели спадают с твоих плеч, как только ты снова чувствуешь себя целым. Ты стонешь от удовольствия и поступательно покачиваешь бёдрами, упиваясь знакомым ощущением тепла вокруг тебя, которое ещё приятнее благодаря побаливающей руке. Звуки, которые он издаёт пока ты его трахаешь, просто божественны. Вы оба измотаны стрессами прошедшей недели и вот ты уже трахаешь его жёстко и отчаянно; его бёдра подаются навстречу твоим при каждом толчке, в то время как ты наполняешь его с обоих концов. Его слюна стекает по твоим искусанным докрасна пальцам, а твоя другая рука стискивает его бёдра так сильно, что кожа начинает покрываться синяками. Это жестоко, неопрятно и всё, что тебе необходимо, и ты едва успеваешь начать говорить ему пошлости, чтобы подтолкнуть его к оргазму, как он уже извивается под тобой, покрывая ваши тела своим семенем. Ты стонешь от его внезапного оргазма и вытаскиваешь пальцы из его рта, чтобы он смог наконец-то глубоко вдохнуть. Ты сжимаешь основание презерватива, намереваясь вынуть член, но чувствуешь, как его пальцы впиваются в твой зад, не давая тебе двинуться. — Внутри меня, — умоляет он. — Пожалуйста, шеф, кончи внутри меня. Ты стонешь и уступаешь его просьбе, уверенный, что он остановит тебя, если ему станет больно от твоих движений. Ты намереваешься толкаться неглубоко, чтобы не задеть его простату, но он не позволяет тебе быть таким заботливым, крепко обхватывая тебя ногами и заставляя проникнуть глубже. Ты вскрикиваешь и отдаёшься ощущениям, яростно толкаясь глубоко внутри него, даже когда его дыхание срывается от боли, и именно этот звук доводит тебя до судорог, ты кончаешь с удивлённым возгласом, а твои бёдра продолжают бездумно толкаться в него, пока из тебя не выжата последняя капля. После ты заваливаешься на него сверху, пытаясь выровнять дыхание. Твой разум блаженно пуст первый раз за последние дни; все мышцы расслаблены, все тревоги позабыты. Только нежные, словно котёнок лижет, прикосновения к твоей ладони медленно выводят тебя из забытья. Ты перекатываешься на бок, и мягкий член выскальзывает из его прохода, а ты поворачиваешь голову, чтобы увидеть, как Астарион нежно держит в руках твою ладонь, смягчая красные отметины от его зубов сладкими трепетными поцелуями. — Ты должен это повторить, — мечтательно говорит он, его голос сексуально хриплый и прекрасный. — Хмм? — Трахнуть меня после того, как я кончу. Я был восхитительно чувствителен. Прими это как пункт в нашем условном меню. Ты фыркаешь от смеха и прижимаешься головой к его плечу, мысленно корректируя его кинк-анкету. В последнее время он попробовал много новых вещей, и это хорошо сочетается с тем, насколько комфортно он чувствует себя с тобой сейчас. Ты выкидываешь презерватив, выпиваешь напополам с ним стакан воды, и вот вы снова лежите рядом – ты массируешь его челюсть, а он ласкает твою руку. На самом деле это приятно, когда у тебя есть последующий уход. Обычно ты настолько поглощён заботой о своих сабах после сцены, что совершенно забываешь о себе, но с тех пор, как Астарион увидел тебя сломленным на кухонном полу, он, по всей видимости, понял, что ты такой же ранимый, как и все остальные, и взял на себя уход за тобой. Ты предполагал, что такое внимание покажется обременительным или неестественным, как тот случай, когда ты попытался подчиниться кому-то, и каждое прикосновение вызывало у тебя неприятное ощущение, словно ты покрывался крапивницей, но ненавязчивая забота Астариона совсем не кажется вторжением… это просто ощущается как его участие. Возможно, ему было нужно увидеть тебя не в лучшем виде, чтобы начать тебе доверять. Возможно, вам действительно надо было увидеть неприглядные стороны друг друга, чтобы научиться сочетать ваши неприглядности вместе. Ты не знаешь, как это произошло, но каким-то образом во время мытарств этой недели ваши отношения превратились в настоящее партнёрство, и этой ночью ты засыпаешь как никогда ранее уверенный, что у вас всё сложится. * Ты просыпаешься среди ночи, покрытый испариной и дрожащий, словно в лихорадке, а обрывки кошмарного сна всё ещё крутятся в голове. Сон начинает рассеиваться, но образ когтей, сжимающих горло Астариона, всё ещё отчётливо запечатлён в твоём сознании, пугающий своей реалистичностью. Ты, пошатываясь, садишься в почти полной темноте, наугад пытаясь найти стакан с водой на тумбочке у кровати. — Кошмар? — спрашивает Астарион. Ты пугаешься от его неожиданного голоса, нарушившего тишину, и холодная вода выплёскивается из стакана, стекая по твоей руке. Ты поворачиваешься и видишь, что он уже сидит на кровати рядом с тобой, его лицо освещено экраном телефона, и он явно проснулся гораздо раньше тебя. — Знаю, — вздыхает Астарион. — Я притворщик. Я тоже не в состоянии спать. Ты фыркаешь от смеха и допиваешь остаток воды, чувствуя, как прохладная жидкость стекает по горлу, успокаивая ноющее тело, словно бальзам. Теперь ты, кажется, окончательно проснулся, как и он, поэтому ты ставишь пустой стакан и снова залезаешь под одеяло, прижимаясь к его боку и эгоистично наслаждаясь теплом и ощущением его привычного присутствия. — Полагаю, виновником твоих ночных кошмаров является мой бывший мучитель, — рассеянно бормочет Астарион. — У него есть талант проникать в чужие мысли. Ты кладёшь голову ему на плечо и смотришь, как он дочитывает новостную статью. Потом он вздыхает и опускает телефон на тумбочку, словно всё ещё чем-то расстроен. — Тебе тоже снился Касадор? — уточняешь ты. — Нет… — произносит он задумчиво, слегка скривив губы, словно обдумывая, какую часть правды открыть тебе. — Я видел сон о тебе. Его безэмоциональный тон подразумевает, что это был нехороший сон. Ты осторожно поднимаешь голову с его плеча и отодвигаешься назад, пока снова не садишься рядом с ним. — Мне надо кое-что спросить, — говорит он. — И мне надо, чтобы ты не злился, когда я спрошу. Ты горько усмехаешься: — Что-то мне подсказывает, что это будет трудная задача. Твоя попытка пошутить разбивается о его нахмуренные брови. Боги, он не шутит. Ладно. Ты выпрямляешься и поворачиваешься к нему, благодаря судьбу хотя бы за то, что догадался надеть пижаму перед сном. Ты и так чувствуешь себя достаточно обнажённым под его пристальным взглядом, без того, чтобы быть ещё и буквально голым. Ты делаешь глубокий, ровный вдох, настраиваясь на сражение, и встречаешь его взгляд. — Ладно. Задавай свои вопросы. Астарион хмурится и сжимает простыни, собравшиеся у него на коленях. — Я…? — начинает он и замолкает с разочарованным стоном. — Я не знаю, как… — Всё в порядке, — уверяешь ты его. — Не торопись. Ты хочешь коснуться его колена, чтобы успокоить, но понимаешь, что в таком состоянии это вызовет лишь дискомфорт. Очевидно, что мысли Астариона сложны и запутанны, и ты знаешь, как тяжело ему искренне выражать свои эмоции даже в обычных ситуациях. Ты тревожишься о том, что будет дальше, но в то же время так благодарен, что на этот раз он хотя бы пытается общаться с тобой; ты бы предпочёл услышать от него что-то обидное, чем не услышать ничего. — Касадора было легко понять, — наконец говорит Астарион. — Он жаждал власти. Всё вращалось вокруг этой потребности во власти. Он был мерзким, порочным и отвратительным во всех отношениях… но в своей основе его мотивы были очень просты. Но ты… Ты резко вдыхаешь; тревога расцветает от одной мысли о сравнении с этим чудовищем. Ты не знаешь, к чему клонит Астарион, но это явно ни к чему хорошему. — Я никогда тебя не понимал, — заключает он. — Сначала я думал, что я просто красивая игрушка для тебя, что-то, что тешит твоё самолюбие, и меня это устраивало, но потом я начал показывать свои неприглядные стороны, и почему-то ты остался. Ты хотел дружить со мной. Ты хотел узнать меня. И я совершенно не понимал, что ты во мне нашёл… до вчерашнего дня. Вчера… Ты мучительно пытаешься вспомнить, что случилось вчера. Что могло вызвать это внезапное озарение? Неужели ты случайно признался ему в любви? Это, безусловно, самое вероятное объяснение его неожиданного анализа твоих мотивов, и, боги знают, ты не всегда контролируешь свои чувства, когда хвалишь его в порыве страсти. Сказал ли ты что-то слишком романтичное? Слишком глубокое? Сделал ли ты что-то? Чёрт – — Мы приводили в порядок «Балдурс Брю», — произносит он. — Порядок, порядок, порядок… и я всё думал: «А меня он тоже приводит в порядок?» У тебя сбивается дыхание. — Дорогой, нет… — Так вот, я не могу отделаться от мысли, не просто ли я ещё одна сломанная вещь, с которой ты играешь. Что-то для помешанного на контроле, чтобы контролировать. Кого-то, чтобы употребить, чтобы ты не употреблял. И я думаю, когда ты говоришь, что любишь меня, не так же ты любишь и эту проклятую лавку? Как костыль. Отвлечение. Как что-то, где нужно навести порядок, когда тебе нужен порядок. — Нет, — шепчешь ты с щемящей болью в сердце. — Это не… Астарион, я люблю – Он грубо и болезненно отбивает твою тянущуюся руку. — Не произноси это отвратительное слово. Что-то внутри тебя ломается от ярости в его голосе; такой тон он обычно использует только по отношению к Касадору. Ты бережно прижимаешь руку к груди, боясь снова к нему прикоснуться. — «Любовь», — цинично произносит Астарион. — Я устал слышать это слово, будто оно что-то иное, кроме удавки на моей шее. Жестокость этой фразы заставляет твои панические мысли вернуться в русло логики. Дело в Касадоре. Конечно. Что он говорил о нём вчера на кухонном полу? «Он не любил меня; он просто хотел меня держать при себе». — Я не Касадор, — констатируешь ты. — Нет, — произносит он со сдавленным смехом, и слёзы начинают струиться из уголков его глаз. — Нет. Ты совершенно иное создание. То, которое мне не понять. Он, кажется, расстроен своим непониманием, и тебе больше всего хочется обнять его и встряхнуть, чтобы вправить ему мозги, но за эти последние несколько месяцев ты усвоил, что когда над ним нависает тёмная тень Касадора, лучше держаться на расстоянии и просто молиться, чтобы выглянуло солнце. Вместо этого ты глубоко вдыхаешь, чтобы унять инстинктивный гнев, и пытаешься понять, какого чёрта Астарион несет. Он говорит искренне, и это показывает, насколько он тебе доверяет, раз вообще делится этим. Он не хочет причинить тебе боль. Он просто боится. Ему просто нужно понять. Ему нужен способ оправдать твою любовь так, чтобы это не сводилось к «меня снова используют», потому что он никогда не знал ничего другого. Ты яростно трёшь глаза до красноты. Ты слишком, чёрт возьми, утомлён для этого. Единственное, что хоть как-то утешает, это то, что он выглядит таким же измотанным. — Я не использую тебя, Астарион. Послушай, я не буду врать – твоё присутствие помогает успокоить ту мою часть; доверие, которое ты мне даришь, радость, которую ты мне даришь… это поддерживает меня, облегчает борьбу с демонами. Но я был стабилен три года, прежде чем встретил тебя. И я не сломаюсь, если ты уйдёшь. Я не использую тебя как костыль, или отвлечение, или любую другую хрень, которую ты сказал. Я с тобой, потому что ты делаешь меня счастливым, и я думал… ну, я надеялся, что и я делаю тебя счастливым. Он всхлипывает и поворачивает голову, опираясь на колени, чтобы взглянуть на тебя. В его глазах читается извинение, и ты облегчённо вздыхаешь, понимая, что пик его гнева миновал. Он действительно лишь пытался разобраться. — Я не хочу, чтобы моя любовь душила тебя, как удавка, — произносишь ты, двигаясь по кровати, чтобы сесть рядом с ним. Ты протягиваешь ему руку, и с огромным облегчением чувствуешь, как он берёт ее. Ты медленно обхватываешь его запястье своими пальцами, нежно сжимая, как в те дни, когда ты связывал его лишь верёвкой вокруг запястий. — Я хочу, чтобы моя любовь приносила тебе утешение. Я хочу, чтобы ты чувствовал в ней поддержку, опору, защиту… и я всегда, всегда хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Ты ещё раз нежно сжимаешь его запястье и собираешься отпустить, но он тут же крепко хватает твою руку, словно боится, что ты уйдёшь. — Астарион, я никогда не буду тебя удерживать, — клянёшься ты, встречаясь с его взглядом. — Я никогда тебя не использую. Моя любовь всегда даётся бескорыстно, и я ничего не жду взамен. Он опускает голову и намеренно переплетает свои пальцы с твоими. — Прости, — шепчет он, отводя глаза от стыда. — Прости меня. Я знаю, что ты любишь меня. Просто меня до усрачки пугает этот факт. Он издаёт смешок, полный невыплаканных слез, и ты, воспользовавшись случаем, придвигаешься ближе, нежно подталкивая его положить голову тебе на плечо. Он доверчиво льнёт к тебе, тихонько скуля, и ты крепко обнимаешь его за плечи. Он дрожит, прижимаясь к тебе, и задвигает свои ноги к тебе на колени, пока всё его тело не оказывается окутанным твоим теплом, словно кот, ищущий самое тёплое убежище. Какое-то время он просто лежит, свернувшись калачиком в твоих руках, будто проверяя, в безопасности ли он, прежде чем снова что-то пробормотать. — Любовь Касадора была настолько гнилой, что я не думаю, что она была любовью вообще. Я не знаю, как любовь должна ощущаться, что она должна означать… по большому счёту, это было просто слово, чтобы поймать меня в ловушку. И я знаю, что это другое. Я знаю, что ты меня ценишь. Я вижу это в твоих глазах каждый день, я чувствую в твоих прикосновениях, в твоих поступках… даже без слов, я знал, но я… я видимо не понимаю, что это означает. Ты грустно улыбаешься, твоё сердце сжимается от боли, но ты не удивлён, что Касадор настолько извратил его восприятие, что Астарион не может принять любовь без какого-либо обоснования. Боги знают, как долго Астарион бодрствовал в ночи, терзаясь из-за каждого твоего слова и жеста, пытаясь постичь причину твоей любви к нему. Тебя захлёстывает волна эмпатии, не оставляя место для других эмоций. Ты целуешь его в висок, пока он не поворачивается посмотреть на тебя своими блестящими от слёз глазами, и тогда ты его целуешь, глубоко и медленно, пока не чувствуешь, что его тело расслабляется. Он вздыхает, отвечая на поцелуй, и даже когда ты обнимаешь его, твои руки не перестают двигаться, ласково поглаживая его, зная, что эта невинная нежность его успокоит. — Я держал язык за зубами месяцами, — признаёшься ты немного позже, когда вы оба устроились под одеялом. — Когда же я проронил это «люблю тебя»? Астарион прикрывает глаза, вспоминая. — Вчера утром, перед «Балдурс Брю». Ты сказал, что сказал бы Касадору даже под дулом пистолета, что любишь меня. Вот тогда-то я понял, что ты окончательно двинулся. Ты смеёшься, застигнутый врасплох, и прячешь лицо в его взъерошенных волосах. — Боги, я даже не заметил. Ужас какой. Я не собирался на тебя свои чувства вываливать, уж точно не посреди ссоры… боги, мне так жаль. Что за хаос. Астарион пожимает плечами, насмешливо улыбаясь. — Мне нравится, когда ты хаотичный, — игриво тянет он. — Кроме того, так я скорее тебе поверю. Ты криво улыбаешься. Ты полагаешь, что это и правда так. Если бы ты устроил ему ужин при свечах в попытке признаться в своих чувствах, это бы показалось ему неестественным. Кажется, ему больше нравится твоя неотредактированная версия. Ты от души его целуешь, а потом смотришь ему прямо в глаза, держа в ладонях его лицо. Он смотрит на тебя в ответ без испуга. — Я тебя люблю, — страстно произносишь ты. Твоё сердце колотится в груди, к горлу подступает тошнота, во рту пересохло когда эти слова впервые звучат между вами так отчётливо и ясно. Ты смертельно боишься его отказа или избегания, но ты заставляешь себя держаться спокойно, твёрдый в своём решении показать ему свои чувства. Уголки его губ дрожат в улыбке, и из твоей груди вырывается облегчённый вздох. — Хорошо, — говорит он, задумчиво проводя большим пальцем по твоей щеке. — Хорошо. Я рад это услышать. Правда, рад. Прости, что я так оборонительно отреагировал – — Всё в порядке. — Это пугает меня до усрачки, ты знаешь. — Я знаю. Всё в порядке. На его губах снова появляется улыбка, и ты не в силах противиться ещё одному поцелую. Ты чувствуешь, как с плеч свалился груз, теперь, когда он знает, насколько сильно ты его любишь. Ты бы говорил ему каждый день, как сильно ты его любишь, но если ему слишком тяжело это слышать, ты не будешь его заставлять. — Я не должен это повторять – — Нет, — уверенно говорит он. — Я хочу это услышать. Может, тогда я перестану так бояться слов. Ты улыбаешься и целуешь его снова. Перед тем как вы засыпаете, ты говоришь, что любишь его ещё три раза, и с каждый разом произносить это всё менее устрашающе. В итоге, он закатывает глаза и молит о пощаде, а ты гадаешь, сколько раз ему нужно будет услышать эти слова, чтобы в них поверить. Примечания от переводчика: фик близится к логическому завершению, и расставаться с ним во второй раз так же тяжело, как и в первый.