Клиника и кинк

ВИЧ-клиника пугающе напоминает ту самую клинику для наркозависимых, куда тебя заставляли ходить, когда ты только перестал употреблять. Это странное сочетание клинической чистоты с благонамеренной, но совершенно тщетной попыткой заставить пустоту белых стен вызывать спокойствие. На стене выцветшая инфографика, на боковом столике журналы «National Geographic» трёхлетней давности, а скучающая секретарша что-то печатает на компьютере. Ты думал, что готов к этому, пока, сидя там в приёмной, не осознал значимость того, что тебе предстоит. Каждый раз, когда ты думал о сегодняшнем дне, ты думал о двух вещах: получить рецепты на ПрЕП и поддержать Астариона. Два очень важных дела. Но ты пренебрёг принятием во внимание ещё одной причины, по которой ты здесь сегодня, возможно, потому, что она пугает тебя до усрачки, и это анализ крови, который покажет есть ли ВИЧ у тебя самого. Ты даже не замечаешь, что твоё колено трясётся, пока его не сжимает рука Астариона. — Извини, — хрипишь ты, пытаясь унять свою нервозность. Ты здесь, чтобы поддержать Астариона на встрече с врачом. Речь не о тебе. — Ты справляешься с этим намного лучше меня, — произносит Астарион с насмешливой улыбкой. — Там слева есть туалет, если ты захочешь выблевать свой завтрак перед тем, как зайти. Ты фыркаешь от смеха и смотришь на Астариона, который внимательно следит за тобой. Не похоже, что его смущает твоя слабость, или что он думает о тебе плохо из-за того, что ты показываешь свою нервозность. Он выглядит терпеливым и спокойным, хотя ты и не представляешь, как ему это удаётся. Боги, ты рад, что он здесь с тобой. Чтобы пережить это в одиночку, ему, должно быть, нужна была сила богов. — По крайней мере, ты получишь результаты через двадцать минут, — говорит Астарион. — Я ждал своих два дня. Ты благодарен хотя бы за это. Здесь проводят тестирование на ВИЧ в отдельном порядке, в то время как в клинике сексуального здоровья проверяют на всё подряд, и результаты готовятся несколько дней. Ты не уверен, что твои нервы выдержали бы стресс столь долгого ожидания. Рука Астариона всё ещё на твоём бедре, и ты накрываешь её своей, нуждаясь в успокоении, которое она предлагает. — Спасибо, — шепчешь ты. — Просто я… не позволял себе задумываться об этом. И сейчас, когда я здесь, я… я полагаю, что немного нервничаю. Кажется кощунством признать свою собственную слабость, когда ты должен быть сильным ради Астариона, но если он и разочарован твоим поведением, то не показывает этого, только сжимает твою руку и отвлекает тебя насмешливыми замечаниями по поводу окружающего вас пространства, пока тебя не зовут по имени из раскрытой двери. Ты напрягаешься от звука. Ты знаешь, что тебе надо двигаться. Ты должен обозначить своё присутствие, и проследовать за медсестрой в кабинет, и ответить на подробные вопросы о твоей половой жизни, и сдать кровь в маленькие пробирки, и потом сидеть в этой ужасной приёмной целых двадцать минут и ждать, пока они сообщат тебе твой приговор… Ты знаешь, что тебе надо это сделать, но это кажется настолько невыносимо трудным, что на мгновение ты можешь только представить, как ты растворяешься в пластиковом стуле и исчезаешь в пустоту, где тебя никто никогда не услышит и не увидит. Но тут чья-то рука сжимает твою, и нежное прикосновение к локтю поднимает тебя, и знакомый голос обращается к медсестре: «Здравствуйте, я партнёр Тава, я хотел бы его сопровождать, если можно?» — и внезапно всё это испытание кажется намного менее ужасным. * Твоё колено опять трясётся, пока ты смотришь, как ещё одна минута проходит на настенных часах. На этот раз Астарион не пытается остановить твои нервные тики. Прошло пятнадцать минут со сдачи анализа и вы оба на грани – светская беседа была оставлена ради наблюдения за движением стрелок часов. Ты медленно выдыхаешь и поворачиваешься к Астариону, шепча ему на ухо: — Ты знаешь, я не буду тебя обвинять – — Я знаю, — говорит он, успокаивающе касаясь твоего колена рукой. — Ты сказал это уже раз двенадцать. — Это заслуживает повторения. Я не хочу, чтобы ты винил себя. Такие вещи случаются, даже когда предохраняешься, и – — Мы не знаем, случились ли они, — резко шепчет Астарион. — Перестань говорить так, будто твоя голова уже на плахе. Я думал, что ты тут должен быть тем, кто излучает спокойствие - — Прошло уже семнадцать минут. * — У вас есть какие-то вопросы? О, боги, ты не знаешь. Всё твоё сознание – белый шум. Но, к счастью, здесь Астарион. Он стоит рядом с тобой и держит руку у тебя на спине, пока разговаривает с медсестрой. Ты слышишь какое-то бормотание и шелестение бумагой, и вот вы одни, и руки Астариона крепко обнимают тебя. Ты дрожишь в его объятиях; постыдное похныкивание срывается с твоих губ, пока ты хватаешься за него, как ребёнок за маму. Внезапное сбрасывание напряжения захлёстывает тебя эмоциями, как прорыв плотины – ты не знаешь, почему ты плачешь, но ты не собираешься останавливаться. — Ты чист, — шепчет он тебе на ухо. — У тебя его нет. Всё хорошо. — Я знаю, — бормочешь ты. — Это хорошие новости. Просто я… — ты отрываешься от его груди, чтобы решительно вытереть глаза. Боги, за последнее время он столько раз видел, как ты плачешь, что это убого. Но он здесь, и он смотрит на тебя терпеливыми и понимающими глазами, и внезапная волна чувств, которая захлёстывает тебя, так же неприглядна, как и волна чувств, которая была до неё. Ты хватаешься руками за его до абсурда вычурную одежду и втягиваешь его в страстный поцелуй, залитый слезами и нескоординированный, но пылкий, как никогда. «Я так сильно тебя люблю», — шепчешь ты ему в губы. Это не совсем всё, что ты хочешь сказать, но ты надеешься, что это передаёт поток благодарности и уважения, которые ты чувствуешь к нему одновременно. * Твоя истерика благополучно утихает как только ты возвращаешься в эту бездушную приёмную. Вам остаётся около сорока минут до консультации Астариона, так что ты берёшь свой рецепт на ПрЕП у секретарши и вы выходите на свежий воздух. Ну, ты выходишь на свежий воздух, а Астарион выходит купить кофе. Он суёт тебе в руки стаканчик с мятным чаем, усаживаясь рядом с тобой на скамейку в парке. — Пожалуйста избавь меня от снобских комментариев по поводу чая. Заверяю тебя, я не меньше твоего разочарован в кофе. Но что поделать. Ты смеёшься и аккуратно берёшь в руки тёплый напиток; запах заваривающихся мятных листьев успокаивает, даже если на вкус чай ужасен, и ты ценишь этот знак внимания. — Прости, что переволновался. — Дорогой, — говорит он, с любовью закатывая глаза. — Почему ты всегда должен извиняться за то, что показываешь даже чуточку эмоций? Мне не надо, чтобы ты всегда был моим Большим Сильным Доминантом, — говорит он насмешливо. — Мне надо, чтобы ты был в порядке. Ты в порядке? Твоё сердце сжимается в груди от его откровенного признания. Ты тянешься и обхватываешь его затылок ладонью, поглаживая большим пальцем чувствительную кожу, просто чтобы почувствовать, как он тает от прикосновения. — У меня всё отлично, — шепчешь ты. — Спасибо за то, что пошёл со мной. Он удовлетворённо хмыкает и делает глоток кофе. — Конечно. При условии, что ты понимаешь, что это двустороннее соглашение. Я без тебя больше ни шагу в это ужасное место. * Консультация Астариона с врачом настолько безрадостна, насколько ты и представлял. Разговор идёт о лекарствах, побочных эффектах от лекарств, рекомендаций по поводу образа жизни, новых проблемах со здоровьем, ежегодных проверках, дополнительных вакцинациях, важности безопасного секса, рекомендованных консультациях, группах поддержки… мягко говоря, это ошеломляет. Ты делаешь заметки на бланке заказа, который нашёлся в твоём заднем кармане, видя, что Астарион сейчас не в том состоянии, чтобы воспринять всю информацию, пока ты задаёшь врачу все вопросы, которые приходят тебе в голову. Ты пытаешься как можно больше прикасаться к Астариону, давая ему почувствовать твоё присутствие, хотя и понимаешь, что его мысли заняты Касадором. Ты видишь, как его пальцы сжимаются, но прежде чем это движение полностью превратится в кулак, ты переплетаешь свои пальцы с его. Твоя реакция на стресс, кажется, — это потеря контроля, в то время как Астарион в стрессе словно отключается и почти не произносит ни слова за весь приём. Когда вы покидаете клинику со множеством рецептов и брошюр в руках, он, кажется, совершенно оцепенел и идёт рядом с тобой как призрак. Ещё только время обеда, но ты чувствуешь себя совершенно вымотанным, как будто бегал без остановки по беговой дорожке всё утро. Ты рассуждаешь, есть ли у тебя силы заглянуть в аптеку, чтобы купить лекарства по рецепту, или ты должен просто дотащить ноги до закрытого кафе, чтобы рухнуть там от изнеможения. — Мне будет нужно, чтобы ты меня связал, — устало бормочет Астарион, и… да… да, это хорошо звучит. * Дрожащие пальцы наконец слушаются тебя, когда ты обвязываешь его верёвкой. Твои лёгкие наконец-то не сдавлены. Стрессы этого утра рассеиваются, когда ты фокусируешься на единственной задаче перед тобой. Астарион стоит на коленях на красной подушке, как и много раз до этого, его любимая повязка опущена ему на глаза, и его дыхание становится более медленным и поверхностным по мере того как он всё сильнее стягивается верёвкой. Он входит в сабспейс так красиво, и он даже не осознаёт, какой дар он тебе преподносит; спокойствие, которое наполняет тебя, когда он тебе подчиняется; это особый вид покоя, который не может воспроизвести никакой наркотик. Ты задаёшься вопросом, чувствует ли он так же. Если он чувствует, как верёвка натирает его кожу, и если это успокаивает его так же, как он успокаивает тебя. Ты связываешь его полностью, используя сложную технику, потому что он достоин этого, и это необходимо вам обоим, а затем ты опускаешься перед ним на колени, нежно прикасаешься к нему, обнимаешь его и просто вбираешь всю ту силу, которую он может тебе предложить. Ты говоришь ему, что любишь его. Он позволяет накормить его с рук остатками обеда, и это совершенно невинно и неспешно. Это не связано с сексом, не в этот раз, и ты наслаждаешься нежными прикосновениями и тихой дружбой, которые предлагает эта сцена. Ты медленно его выводишь из этого состояния, и набираешь ему тёплую ванну, а потом сидишь рядом с ванной и просто гладишь его – нереально спокойно после всего, что случилось сегодня. Астарион запрокидывает голову на бортик ванны и смотрит на тебя нежным, тёплым взглядом. — Это была самая долгая неделя в моей жизни. О боги, прошла всего лишь неделя? Ты понимаешь, что да. Он сообщил тебе о своём диагнозе в прошлую среду. Поехал в Лондон на следующий день. Полиция оцепила кафе в воскресенье. Клиника была сегодня, во вторник, и завтра он должен вернуться на работу… в среду. Прошла всего неделя, а чувствуется, что прошла целая жизнь. Ты перебираешь влажные кончики его волос, издавая тихий звук согласия. — Да, я не собираюсь её повторять в обозримом будущем. Он хрюкает от смеха; тот самый смех, который тебе так дорог. — Да, дорогой, я думаю, нам стоит сделать перерыв от всего этого нонсенса. Никаких драматических открытий, или вопиющих недопониманий, или поездок в Лондон – — Или бывших абьюзеров, нас похищающих, или гнетущих медучереждений – — Ммм. Точно. Да, я думаю, что следующую неделю мы должны провести, делая именно это. Ты улыбаешься, накручивая пряди его волос на пальцы и слегка тяня, только для того, чтобы услышать, как он вздыхает. — Принимая ванны? — дразнишься ты. — Принимая тебя, — поправляет он, обхватывая своей мокрой рукой твою и прижимая к груди, к самому сердцу. Там старый шрам, оставленный Касадором, и ты не можешь не заметить иронии. — Заботясь друг о друге, — шепчет он. — Я думаю, я хотел бы делать это. Тебя пронизывает тепло от его искреннего заявления, и ты наклоняешься, чтобы оставить долгий поцелуй на его лбу. — Да, — соглашаешься ты. — Я бы тоже хотел делать именно это. * Астарион почти весь день проводит, прильнув к тебе, пока ты работаешь за ноутбуком, пытаясь подготовить кафе к завтрашнему открытию. Нужно заказать продукты, составить меню, разобраться с накопившимися административными вопросами, и это настолько не похоже на твой обычный распорядок, что ты чувствуешь, как стресс даёт о себе знать. Однако Астарион хорошо снимает этот стресс, будь то шуткой, практическим советом или нежной рукой на плече. Ты вспоминаешь, как был рад, когда начал понимать скрытые знаки Астариона, и лишь сейчас осознаёшь, что он также научился понимать тебя по твоей невербалике. Он может заметить, как ты сжимаешь челюсть, или напряжение в твоих плечах, и он знает, как разрядить обстановку. * Когда вы ложитесь спать этой ночью, вы только спите, и каждый раз, когда ты просыпаешься, ты снова обнаруживаешь Астариона прильнувшим к тебе, как будто он не в состоянии тебя отпустить. * На следующее утро приходится столкнуться с реальностью, когда ты просыпаешься в пять утра, чтобы принять доставку. Ты занимаешься подготовкой кухни и встречаешь своих работников перед тем, как в восемь направиться наверх со стаканчиком кофе и круассаном. Приятно опять войти в привычный ритм, и это место снова почти ощущается как дом, когда ты возвращаешься и видишь Астариона, одетого в рабочую одежду и развалившегося за кухонным столом с книгой документальной прозы в руках. Он приветствует тебя поцелуем и с готовностью принимает предложенный завтрак. Стоны, которые он издаёт при поедании миндального круассана воистину должны быть незаконны. Но он не остаётся надолго. Он нервничает по поводу возвращения на работу, и это видно по его отрывочным предложениям и суетливым движениям. Он должен пройти «собеседование при возвращении на работу» как только придёт, и он знает, что для судьи-стажёра есть последствия за участие в активном уголовном деле, даже в качестве потерпевшего. — Позвони мне, — говоришь ты, когда он направляется к двери. — Я хочу знать, как пройдёт. Он закатывает глаза. — Как будто ты вообще возьмёшь в руки телефон до закрытия. Ты морщишься от верности его замечания. Даже прямо сейчас тебе уже не терпится оказаться на кухне. — Хорошо, но позвони в кафе, если тебе надо будет поговорить, и зайди после, хорошо? В смысле, если хочешь, я – — Цыц, милый, — шепчет он, прерывая твою болтовню поцелуем. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Я буду на связи. * Астарион звонит в кафе меньше чем через час, что совсем не предвещает ничего хорошего. Ты хватаешь телефон и ныряешь на кухню, садясь перед духовкой, чтобы пронаблюдать, как ещё несколько минут выпекается песочное тесто вслепую. — Как прошло? — Ужасно, — ворчит он, но ты испытываешь облегчение от того, что он звучит раздражённым, а не по-настоящему расстроенным. — Меня отстранили от семейного суда. Это, конечно, совершенно разумный шаг, учитывая, что я вовлечён в активное дело о жестоком обращении и мне нельзя доверять беспристрастность в отношении подобных дел, но судья предупредил, что я, возможно, никогда не смогу председательствовать в суде по семейным делам, даже лет через десять-двадцать. А потом, конечно же, меня отчитали за то, что я не обнародовал свою историю раньше. Они должны провести обзор дел, над которыми я работал в прошлом, чтобы удостовериться, что моя предвзятость не повлияла на ход дела. — Твоя «предвзятость»? — Да, ну, бытует мнение, что жертвы теряют объективность из-за своего травматического опыта; они всегда будут выносить обвинительный приговор предполагаемому абьюзеру, даже за незначительные нарушения закона. Дело в том, что они скорее всего правы. В прошлом я позволял этому искажать моё мнение. И, наверное, сделаю это снова. Ты видел, каким я становлюсь после работы в суде по семейным делам… как я расстраиваюсь каждый раз, когда приходится заниматься делом о жестоком обращении… Как судья, я должен быть беспристрастен, так что я понимаю их решение – более того, я согласен с их решением – но это не значит, что оно меня не высаживает. Теперь мой карьерный рост в судах ограничен, потому что есть определённые дела, которыми мне запрещено заниматься, и всё из-за него… он отравляет каждый аспект моей жизни, как всегда. Касадора может даже не приговорят после всего этого, но я пострадаю от его преступлений в любом случае. Если дело дойдет до суда, моё имя навсегда будет связано с его – каждый разъярённый подсудимый будет обзывать меня «пидором», каждый адвокат, не согласный с моим решением, будет кричать о предвзятости, каждый присяжный, который загуглит моё имя, найдёт одну за другой скандальные статьи, описывающие все грязные вещи, которые он со мной делал… Моя репутация разрушена. Всё, чем я являюсь, сведётся к тому, что этот ублюдок со мной сделал, — он горько смеётся. — Если ты когда-нибудь задавался вопросом, почему многие жертвы так и молчат… — Ты жалеешь, что заявил на него? — Да, — шепчет он. — Нет. Я не знаю, — он вздыхает. — Полагаю, стоит ли всё это того, зависит от того, что произойдет дальше. В полиции сказали, что вчера они обыскали его дом. Собрали улики. Говорили с людьми внутри. Так что по крайней мере остальные сейчас знают правду, у них будет доступ к лечению… но, в конечном итоге, я не знаю, выскажутся ли они против него. Я надеюсь, что да. Но полагаю, что не буду их обвинять, если они не станут… им всем, как и мне, есть что терять, или даже больше, и не то чтобы моя честность принесла что-то, кроме горя. — Мне так жаль, Астарион, — произносишь ты, зная что никакие слова не помогут. Что ещё ты можешь сказать? Он заслуживает большего. Все, кто находятся под контролем Касадора, заслуживают справедливости за то, что он им сделал. Но это не в твоих руках, и тебе остаётся только молиться, что справедливость восторжествует. Астарион снова вздыхает, и ты бережно держишь трубку в руках, желая вместо этого обнять его. — Я могу что-то для тебя сделать? — Нет, по всей видимости, нет, — печально отвечает он. — У меня столько документов, с которыми надо разобраться за сегодня, что я даже не уверен, что выберусь на обед. Тяжёлое чувство разочарования охватывает тебя. Ты понимаешь, но, боги, когда, как не сегодня, тебе необходимо заключить его в свои объятия на часок… — Я мог бы подойти к суду, — предлагаешь ты. — Специальная доставка. Он смеётся, и ты улыбаешься с облегчением, слыша его смех. — Боги, да, пожалуйста. Я могу выкроить пять минут от работы, если это значит, что я увижу тебя, мой сладкий. * Астарион выглядит осунувшимся к тому времени, как ты прибываешь в суд. Ты крепко обнимаешь его, и он сжимает тебя в объятиях, уткнувшись головой тебе в шею, пока ты его держишь. Его аккуратно сконструированная профессиональная маска возвращается на место к моменту, когда вы прекращаете обниматься, плечи всё ещё наполнены напряжением, но лёгкие лучики облегчения в уголках его глаз выдают, как сильно он хотел тебя увидеть. У него действительно есть только пять минут, но ты пичкаешь его едой, и говоришь ему, что любишь его, и ещё раз обнимаешь на прощание. * Астарион звонит тебе опять, когда ты выходишь с кроссфита. — Мне нужно остаться здесь ещё на час, — говорит он. — Но у меня прямо сильная тяга к морепродуктам. И ещё я хочу, чтобы ты меня отшлёпал. Могу ли я заинтересовать тебя чем-нибудь из этого? Ты смеёшься, довольный тем, что в его голос вернулась некоторая лёгкость. — Ты можешь заинтересовать меня и тем, и другим, — говоришь ты, лишь слегка удивляясь его желанию снова расширить границы дозволенного. Он уже просил, чтобы ты его ударил, но ты отказался из-за обстоятельств и отсутствия определённости, но это никогда не было безоговорочным «нет», просто сложным «да». — Мы обсудим это, — решаешь ты. — Опять у меня? Что ты думаешь по поводу трески на пару? — Да и да, — говорит он. — Ах да, и я получил наши лекарства. — Да? — с удивлением спрашивает он. — Когда? — В промежутке между тем, как отнёс обед, и тем, как побежал в банк за мелочью. — Я не знал, что ты способен оставить кухню так надолго. Он подтрунивает над тобой, но в его голосе сквозит и любопытство тоже – ты не собирался покидать кухню в первый день после открытия, но каждый встречный и поперечный спрашивал о неожиданном закрытии, и ты уже не мог слышать, как твои сотрудники вежливо и однообразно повторяют: «Полицейское расследование, мы к этому не причастны», прежде чем тебе понадобился перерыв от этого пристального внимания. Ты знаешь, что станет легче, люди со временем забудут, но сегодня тебе требовались все возможные передышки. Ты мог бы проигнорировать дразнящий комментарий Астариона, повисший в воздухе между вами, но ты слышишь скрытый вопрос и хочешь поделиться с ним, как и он делится с тобой. — Мне было тяжело, — выпаливаешь ты на одном дыхании, пока не струсил. — Весь день люди спрашивали о закрытии и я… мне было сложно оставаться сосредоточенным. — Вот как. — Всё в порядке. Было не очень много народу, так как не все знают, что мы снова открылись. Но я немножко на грани. И я рад, что ты хочешь меня увидеть, потому что я хочу увидеть тебя. — Ох, милый, — говорит он сочувственно. — Держись. Я буду дома, как только смогу. И только повесив трубку ты осознаёшь, что он назвал «Балдурс Брю» домом. * Если задуматься, вполне логично, что Астарион хочет попробовать шлёпание по ягодицам. Он любит быть перевозбуждённым, и он любит дуальное ощущение удовольствия и боли, и он определённо – определённо – любит твои руки. Колющая острота и горячее жжение от шлепка схожи с тем, как твоя щетина царапает его кожу во время поцелуя или как твой член растягивает его вход при первом проникновении. Это может быть невероятно приятно, если всё сделано правильно, но ты был бы дураком, не понимая, что это может обернуться катастрофой, если сделать что-то не так, особенно учитывая прошлое Астариона, связанное с насилием. Астарион говорил, что Касадор редко использовал свои руки – поэтому он любит твои – но обстоятельства, при которых Астарион просил его ударить в прошлом (чтобы спровоцировать оргазм) предполагают, что это было неким методом контроля, и это не то, к чему ты хочешь подойти необдуманно. Чтобы чувствовать себя комфортно, делая это, ты думаешь, что нужно спросить, что было в прошлом, и, следовательно, приложить все усилия, чтобы избежать всего, что может потенциально вызвать травмирующие воспоминания. Захочет ли Астарион вдаваться в эти детали, это другой вопрос. Ты так сильно себя накрутил, беспокоясь об этом, что уже был на пределе, когда услышал, как открывается дверь. Астарион поднимается по лестнице, бросает свою дорожную сумку на пол и вешает чехол с костюмом в шкаф, прежде чем даже подойти поприветствовать тебя. Он действительно ощущает тут себя как дома. Тебе наверное следовало бы освободить для него какой-то ящик. — Боги, я скучал по тебе, — вздыхает он, зарываясь в твои объятия. Ты смеёшься и оставляешь готовку на плите, чтобы обхватить его руками. — Мне жаль, что у тебя был тяжёлый день. — Ммм… у тебя тоже, — говорит он, рассеянно нюхая кастрюлю. — Выглядит вкусно. Пахнет вкусно. И ты, мой сладкий, определённо вкусный. Это дурацкая фраза, но ты не возражаешь, растворяясь в его пытливых поцелуях, пока не запиликает таймер на твоем телефоне. Он с грустью отступает, позволяя тебе сосредоточиться на ужине, в то время как он закидывает ноги на кухонный стол и снова открывает свою книжку. Ты довольно усмехаешься про себя, поражённый тем, как сильно вы оба обжились. Ты обожаешь, что он выделил для себя это место в твоей жизни, и тебе нравится, как непринуждённо он здесь себя чувствует, будто всё всегда к этому шло. Вы заканчиваете ужинать, и вскрываете упаковки с лекарствами, чокаясь таблетками в честь начала нового лечения, и ты мысленно начинаешь обратный отсчёт: две недели до того, как ты сможешь трахать его без презерватива. Это время пролетит незаметно. Озорная улыбка на его лице предполагает, что у него на уме то же самое. Ты рад. Пусть он лучше думает о сексуальных последствиях таблеток и не… ну, не причине, по которой он в принципе их принимает. — Мы должны отдохнуть около часа, — советуешь ты. — В случае, если у кого-то из нас будет реакция на лекарства. Астарион цыкает. — Всегда такой ответственный, — подтрунивает он. — Спорю, ты прочитал весь буклет целиком из этой маленькой упаковки, нет? Ты наклоняешь голову, краснея. — И что такого, если прочитал? Я люблю быть подготовленным. — Ты прочитал и мою тоже? — спрашивает Астарион, тряся перед тобой целым бумажным пакетом лекарств. — Может быть… — признаёшься ты. — Я тоже хотел иметь возможность заботиться о тебе. Астарион застенчиво улыбается, редкий румянец трогает его щеки. И вдруг он белеет. — Чёрт. Я не подумал. Лекарства. Мне надо…? — Нет, — говоришь ты с прерывистым смехом. — Ничего из них не вызывает привыкания. Я буду в порядке. Но всё равно спасибо. Он с облегчением вздыхает. — Хорошо. Чёрт, прости, я должен был подумать о том, что надо тебя спросить раньше. У меня это плохо получается. Ты тянешься через стол, чтобы накрыть его руку своей. — Всё у тебя получается. И я бы сказал, если бы это было потенциальной проблемой. Он смотрит на тебя с нежной улыбкой. — Ты правда бы сказал, ведь так? Ты смотришь ему в глаза и улыбаешься в ответ. Твоя нежность, должно быть, слишком сильна для него, потому что он опускает голову с улыбкой. — Вся эта штука с «честным общением» для меня в новинку, но, как ни странно, мне это не особо не нравится. — Хорошо, — шепчешь ты, скользя по нему взглядом. — Потому что есть что-то, что нам надо обсудить. * Астарион заверяет, что Касадор никогда его не шлёпал, даже в качестве наказания. Оказывается, он периодически бил его по лицу за непослушание, но это происходило не в постели – когда Астарион был особенно дерзким на вечеринках, или слишком честный в работе – во время сцен, однако, он предпочитал плётку. Тебя мутит к тому времени, как Астарион заканчивает подробно описывать излюбленные методы наказания Касадора, но по крайней мере ты получил те параметры, о которых просил. Вы снова погружаетесь в нужное настроение, устроив страстную возню на диване; его ноги обхватывают твои бёдра, а руки обвивают твои плечи, пока ты скользишь руками по его телу и исследуешь его рот своим. Он обожает целоваться с тобой, и ты любишь доставлять ему удовольствие, поэтому специально щекочешь его нежную кожу своей щетиной, пока он не начинает скулить от наслаждения. Ты несёшь его в кровать – наслаждаясь сальными комментариями по поводу твоих мускулов – и опускаешь его на простыни, а сам тем временем роешься в ящике под кроватью в поисках нужных вещей. Обычно ты подготавливаешь всё до прихода Астариона, но ты не знал, что именно тебе понадобится, пока вы всё не обговорили, и сейчас ты ищешь длинную чёрную ленту, которую Астарион предпочитает для простых связываний. Её должно было быть быстро найти, но Астарион как всегда любопытствует и свешивается с кровати, скрестив ноги в воздухе за собой, заглядывая за край кровати в открытый отсек для хранения. Ты никогда раньше не показывал ему содержимое своего ящика с секс-игрушками – ты не то чтобы намеренно избегал этого, но и никогда прямо не предлагал показать, опасаясь, что он может наткнуться на что-то, что вызовет у него травмирующие воспоминания. Ты убрал определённые вещи, конечно же, как только он стал твоим постоянным сабом и ты узнал о его предпочтениях, но всё равно здесь остались игрушки, которые, возможно, не принесут ему удовольствия. Честно говоря, вы не обсуждали использование игрушек с вашего первого мучительного заполнения его кинк-анкеты. Кажется, его абсолютно устраивает положение дел, но тем не менее, ты не можешь не наблюдать исподтишка, как его лицо освещается любопытством. — Вот это да… — подкалывает он. — Вижу, у тебя тут целая коллекция. Ты фыркаешь от смеха. — Ты насмехаешься над размером моей коллекции или фактом, что она так организована? — Кто сказал, что я вообще насмехаюсь? — говорит он с застенчивой улыбкой, пока ты находишь, что искал и закрываешь ящик. — Разве что у тебя где-то припрятаны индексные карточки, тогда я отказываюсь от своих слов. Ты бросаешь ленту, презервативы и лубрикант на прикроватную тумбочку, а затем перебираешься через его раскинутые конечности с игривой улыбкой, довольный тем, что твоя коллекция его нисколько не отпугнула. — Хмм… индексных карточек нет, — говоришь ты, перемежая слова поцелуями. — Но в какой-то момент существовала электронная таблица. Астарион тяжело вздыхает, и ты смеёшься, зарываясь головой ему в плечо. — Боги, какой же ты нелепый. И почему ты мне нравишься? Ты ухмыляешься, откинувшись назад и опираясь на колени, демонстрируя ему чёрную полоску ткани. — А, да, это, — допускает он. — Мне нравится это. Ты снова смеёшься, наслаждаясь его игривостью, пока вы вместе кувыркаетесь в постели, сбрасывая одежду и лаская друг друга, и вот ты сидишь, прислонившись к спинке кровати, с голым Астарионом у тебя на коленях и его руками, связанными за твоей шеей. Он скачет на твоём члене с энтузиазмом, который заставляет тебя задаваться вопросом, почему вы не делаете это каждый чёртов день. Он выглядит просто великолепно; мышцы его живота сжимаются от каждого движения, а его шея так соблазнительно видна, когда он откидывает голову назад, наслаждаясь. Ты не можешь удержаться и кладёшь ладонь на его живот, чтобы почувствовать движение ваших слившихся тел, даже когда твои пальцы впиваются в его бёдра, поддерживая ритм. — Пожалуйста, — хнычет он, и ты знаешь, чего он хочет, потому что он просил об этом весь вечер. Ты переводишь руку с его живота на его округлые ягодицы, разминая напряжённые мышцы и согревая кожу, которая, ты предчувствуешь, к концу ночи будет покрыта красными следами. — Готов? — спрашиваешь ты, только чтобы удостовериться. Где-то среди его невнятных стонов ты слышишь «да», поэтому на следующем толчке поднимаешь ладонь и быстро опускаешь её на его ягодицы. Этот развратный звук вызывает у тебя стон наслаждения, ещё до того, как его тело резко дёргается, сжимая твой член и тяня тебя за шею в такт движениям. Из его рта вырывается самый настоящий крик – высокий и жалобный – и его щёки заливаются почти таким же красным румянцем, как и его задница. — Зелёный, — выдыхает он, перед тем как ты успеваешь спросить. — Мне нужно это снова, я – Ты шлёпаешь его ещё раз по покрасневшей заднице, прежде чем он успевает попросить, слишком жаждая услышать этот порочный звук ещё раз. Он не разочаровывает – более контролируемая реакция тела на этот раз, но задушенный стон делает это таким же сладким. Он продолжает скакать на твоём члене – дрожащий и отчаянный – в то время как ты мнёшь его задницу костяшками пальцев, просто чтобы он ощутил божественную чувствительность, которую ты спровоцировал. Он хнычет от ощущения, и ты чувствуешь, как его пальцы скребут по задней стороне твоей шеи, хватясь за тебя, как он только может со связанными запястьями. — Хорошо? — спрашиваешь ты. Он с энтузиазмом кивает и наклоняется, чтобы поймать твои губы в беспорядочном поцелуе, пока он продолжает скакать на твоём члене. — Ты можешь так кончить? — спрашиваешь ты, демонстративно вдавливая пальцы в его задницу. — Только от моего члена и моей руки? Можешь? Он стонет, в удовольствии закидывая голову назад, когда ты ещё раз шлёпаешь его по покрасневшей ягодице. — Пожалуйста, — молит он. — Я хочу. Я так близко. Ты тоже близок – настолько очарован богоподобным созданием, извивающимся на твоём члене так, словно это единственное место, где он хочет быть. — Хорошо. Ты сделаешь это для меня, малыш, я знаю. Ты кончишь для меня. Астарион кончает вскоре после этого, и ты всего лишь мгновение спустя, закусив губу, делаешь последний сильный толчок. Одна из ягодиц Астариона пылает красным к тому времени, как ты заканчиваешь с ним, и он жалобно скулит, когда ты втираешь смягчающее средство в покрасневшую кожу. — Это не было слишком? — спрашиваешь ты, серьёзно встревоженный после того, как момент миновал. У тебя было твёрдое намерение сдерживаться в первый раз, ударить его всего один или, может быть, два раза, и совсем не сильно, но потом… ну, потом он так пронзительно закричал, что твоё самообладание рассыпалось в прах. — Боги, нет, — заверяет он тебя, обвивая покрасневшей кистью твою шею, чтобы ты наклонился к нему. — Это было идеально. Ты идеальный. Я хочу твои руки на мне каждую минуту каждого дня. Ты фыркаешь, смеясь, с юмором воспринимая его сладострастные излияния. Ты целуешь его в лоб и продолжаешь укладываться спать после того, как удостоверился в его благополучии. Астарион располагается на своем уцелевшем боку, а ты ставишь перед ним экран ноутбука, находя одну из его любимых серий «Девочек Гилмор». Может он и насладился сценой, но ты обеспокоен, что он всё ещё расстроен от происходящего снаружи, и ничто не успокаивает его, как маленькая местечковая драма. Он стонет от признательности, когда ты укладываешься в кровать за ним, готовый заснуть под звуки препирающихся женских голосов и нежного смеха Астариона. — Ты правда идеален, — шепчет он, хватая твою руку и кладя себе на грудь. Ты прячешь свою слащавую улыбку и притягиваешь его ближе к себе, с радостью готовый оставить эту напряжённую неделю позади и думающий только о светлом будущем впереди.