Вернутся к фанфику

кто же перерезал небу горло?

1 февраля 2025, 20:23
И если в небе красный закат, то бесспорно Значит перерезал небу кто-нибудь горло И так сложно что-нибудь сказать, помоги Но нам нечего и некого спасать, ты пойми       Каждый шаг ощущается как падение ещё глубже в трясину. Под закрытыми веками мелькают лужи крови и перепачканные в ней бинты.       Чуя так часто хотел раскрасить белоснежную марлю алыми красками, но теперь, когда Дазай сделал это сам, лишь одно желание прожигает грудную клетку и сдавливает горло. Абсолютно не свойственное, всю жизнь отвергаемое и высмеиваемое, но сейчас такое, сука, притягательное.       Жаль — недостижимое.       Кто-то считает Арахабаки богом, но Накахара воспринимает его как молчаливую мёртвую сущность и тяжкое бремя. Будь он настоящим богом, может быть, и смог бы исполнить желание своего верного слуги и стража в одном лице — отправиться следом и иметь возможность вернуться, но не в одиночестве.       Дазай наверняка нашёлся бы где-то на седьмом круге ада с истерзанными ветвями и истрепавшимися от когтей гарпий белоснежными лентами. Что ж, подобную пытку он по-настоящему заслуживал, а потом ему предстояло бы пережить ещё одну — такую ненавистную и презираемую им жизнь.       Но в их мире не существует никаких богов, только монстры — беспощадные, голодные до крови и злые, — те, кем вновь собирался стать и Чуя.       Потому что с ошейника сорвался поводок. Потому что ярость сжигает вены и заставляет кровь кипеть. Потому что ни в чём больше нет смысла. Он умер вместе с Дазаем, что оставил после себя только переломанное тело и блядский алый шарф.       Чуя не хочет его носить, никогда не хотел. Ни тогда, когда клялся ему в верности, ни тогда, когда ненавидел за то, что позволял собой помыкать и прислуживал. Рефлексы годами отточенной службы в Портовой мафии воют: нужно отомстить за смерть босса, но как отомстить, если убийца — он сам?       Накахара сжимает зубы, сигарета едва не крошится. Дрожащий палец безрезультатно шоркает по колёсику зажигалки, но огонь не загорается, и Чуя, блядь, не может его винить, ведь в нём самом больше никогда ничего не загорится.       Он выплёвывает сигарету с пожёванным фильтром, делает шаг к краю крыши и смотрит, как чёрные муравьи-мафиози кружат вокруг бездыханного тела. Скоро его унесут в штаб, чтобы позже похоронить на кладбище Портовой мафии рядом со всеми, кто в прошлом дёргал за ниточки и закончил точно так же.       Чуя испытывает невыносимую ярость. Он по-настоящему считал Дазая бессмертным, ведь, скорее, сам подставился бы под пулю или удар, чем дал ему пострадать. И из-за своей беспечности забыл: самого главного врага Осаму каждый день видел в отражении.       Ногти впиваются в кожу ладоней, когда грудь нещадно дерёт болью. Ему бы закричать, да не получится: Дазай сбил последнюю фигуру с шахматной доски и полоснул клинком, перерезав горло. Чуе кажется, будто из открытой раны хлещет алая кровь.

Тысячи фраз из моментов тех дней, что когда-то давно пережил

      Воспоминания. Их, блядь, так много, и каждое режет сильнее предыдущего. До красных пятен под закрытыми веками, до металлического привкуса во рту, до жжения в глазах.       — Если я когда-нибудь умру, ты станешь следующим боссом, — внезапно сказал Дазай, оторвавшись от бумаг, разложенных на столе.       Он скучающе подпёр подбородок кулаком и уставился на Чую. Видно, работа снова надоела, вот и нашёл с чем доебаться.       — Ты не умрёшь, — отчеканил Накахара. — Пока я жив, разумеется.       — Чуя не может этого знать…       Осаму ухмыльнулся, будто ему известно всё в этом мире. Заебало.       — Но я, блядь, знаю, — бросил в ответ, закатывая глаза. — И вообще, разве у тебя не полно работы? Возьми свои блядские бумаги и займись делом.       — Осторожно, Чуя. — Из-под пушистой чёлки опасно блеснул тёмный глаз. Прошёл миг, и выражение его лица снова приняло насмешливый оттенок. — Будешь много болтать, и я не впишу тебя как своего преемника в завещание.       — Будешь много болтать, и завещание не понадобится, потому что я придушу тебя собственными руками.       Чуя закусывает губу, потерянно мотает головой и опасно пошатывается у края крыши.

Тысячи фраз о которых жалел, режут нежную-нежную шею

      Он не понимает, как это остановить. Он не знает, как перестать помнить.       — Что? — Накахара оторвался от чужих губ и нахмурился. — Ну?       — Ничего, — хмыкнув, ответил Дазай.       Он облизнул губы и склонил голову вбок, внимательно смотря на Чую одним янтарным глазом.       — Тогда чего ты пялишься на меня, пока мы целуемся?       — Хочу запомнить.              — Зачем? — Накахара непонимающе сморщил нос.       Не удержался и скользнул костяшками пальцев по бледной коже щеки. Дазай, словно бродячий и не ласканный кот, потёрся о его руку — нравится.       — Будет гораздо приятнее перед смертью вспоминать о поцелуях, чем думать о том, как тело превратится в лепёшку, согласись?       — Ты ебанутый? — Чуя отнял ладонь и слез с его колен, чувствуя, как внутри закипает злость. — Только ты можешь нести перед сексом хуйню, от которой член не то что падает — уменьшается до атома.       Осаму хрипло рассмеялся и дёрнул его за шлёвку на брюках, возвращая на место. Стоило Накахаре ощутить ладони на разгорячённой коже торса, он тут же всё забыл.       Металлический вкус всё явственнее ощущается на языке.

Тысячи фраз за которых когда-то жалел взяли в руки ножи

      Точно Дазай действительно перерезал ему горло и оставил истекать кровью в этом блядском мире, где его больше нет.       — Чуя… — раздался у уха горячечный стон.       Чуя тут же зашипел от силы сжавшихся вокруг талии бедёр и ногтей, царапающих плечи. В нём так пиздецки хорошо, что хочется умереть, а потом заново родиться лишь для того, чтобы трахать Дазая вот так. Член прошёлся по простате, и очередной всхлип хлестнул по телу похотью, словно плетью.       — Дазай, — выдохнул он в зацелованные до красноты губы.       — Ты ведь… тоже запомнишь меня… — прошептал Осаму, запрокидывая голову к потолку.       Его рот приоткрылся в немом стоне, а тело выгнулось струной навстречу Чуе. Горячая сперма брызнула на живот, и Накахара отпустил себя.       — Невозможно иначе, — рыкнул он, впиваясь зубами в голую кожу шеи.       А если его больше нет, значит, этот мир будет истекать кровью вместе с Чуей.

И из тысячи ран текут тысячи фраз о которых ещё пожалею

      Может, Дазай и перерезал ему горло, но ещё есть силы, чтобы вытолкнуть изо рта последние слова, что покончат со всем этим дерьмом. Ярость затмевает разум, она течёт по венам, наполняет кровью белки глаз. Чуя шепчет:       — О, дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь.       Чёрные перчатки скользят вниз с крыши вслед за трупом — они ему больше не понадобятся. Он сгибается пополам, чувствуя, как кожа трещит по швам от расходящихся ран. Боль наполняет тело, крохи разума вопят, пытаясь сохранить контроль, и умирают за появлением лживого бога.       Последнее, что помнит Чуя перед тем, как провалиться в небытие — безумный хохот свободы, сотрясающий город, что скоро поглотит истинная мощь разрушения. Он не увидит, как кровь размажется по горизонту и будет течь в каналах, как пространство будет ломаться пополам, будто кости, пока не сотрётся окончательно, поглощённое бесконечной чернотой.       В этой вселенной больше некому выслушать исповедь о чужом горе и унять боль прикосновением, ведь она обречена.

Посмотри со мною в даль

Как облаками кровь размажет горизонт всем непокорный

И если ты когда-нибудь увидишь это всё

То угадай, кто же перерезал небу горло?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!