Вернутся к фанфику

корми демонов по расписанию

1 февраля 2025, 20:23
Вон первый, он тонкий эстет Выбирает по чётким параметрам определённых сортов И, наметив объект, перед трапезой долго играет с ним — Романтика! от загадок до высокопарных бесед Диалогов о всяком, о пятом, десятом Размытых и мутных, как пар на стекле Это всё хитрый план       Кап.       Кап.       Кап.       Дазай стучит пальцем по колену в такт капающей с потолка воде. Слышит, как копошится связанное перед ним тело, и вздыхает со скуки. Не любит, когда пытки затягиваются надолго — так ведь и всё веселье теряется. Хорошего понемножку.       Он встаёт со стула, лениво потягивается, давит зевок.       Пленник немедленно напрягается, обращаясь в слух. Осаму чувствует, как где-то внутри шевелится тёмное, густое, но такое притягательное. Приятное.       Звенят цепи, когда тело начинает загнанно отползать к стене и мычать сквозь мокрую грязную тряпку, всунутую в рот. Звон ползёт по стенам, катится к подошвам начищенных ботинок, что шоркают по полу камеры прямо к жестяному столику на колёсиках.       Пора выбрать игрушку на сегодня.       — Как считаешь, это подойдёт? — Осаму берёт в руки клинок и скользит кончиком пальца по острому лезвию. Заворожённо смотрит, как на коже проступают бусины крови, и обращает внимание на пленника только тогда, когда эхом в ответ раздаётся мычание. — Ох, прости… — Дазай цокает языком и бросает клинок на столик. — Совсем забыл, что у тебя завязаны глаза. Но, эй, хорошо, что пока целы.       Он подходит к мужчине. Вся его одежда перепачкана засохшей грязью и чуть влажным песком, который он собрал, ползая по полу пыточной камеры. Дазай опускается на корточки и аккуратно развязывает тугой узел на затылке. Чувствует, как пленник замирает, но всё равно не может не дрожать от страха.       — Не трясись ты так, дружище, — хмыкает Осаму. Стягивает повязку и отбрасывает в сторону. В камере тускло, но мужчина всё равно щурится так, будто ему в лицо направили лампу. — Ну-ну… — Дазай почти нежно похлопывает по щеке и улыбается. — Не будь ваш кумичо столь глуп, не пришлось бы сейчас сидеть тут в крайне неудобной позе и беседовать со мной. Понимаю, пока разговор выходит односторонним из-за этой штуки… — Он тычет кончиком пальца в торчащую изо рта тряпку, и из глотки рвётся задушенный стон. — Т-с-с, твоя очередь говорить ещё настанет.       Осаму поднимается и возвращается к столику, любовно оглядывая орудия пыток. Подушечками пальцев скользит по выложенным на белой ткани ножам, всевозможным клинкам, скальпелям, зажимам и тискам.       Будто ждёт, когда то самое нечто, сидящее глубоко внутри, голодное и жаждущее, подаст знак. Какое блюдо оно сегодня предпочитает? Холодное?       Рука замирает над паяльником.       Или, может, горячее?       Дазай клонит голову вбок и поджимает губы.       — Послушай, как там тебя?.. — Он оборачивается к пленнику, безразлично смотрит сквозь полные слёз глаза и щёлкает пальцами, словно силится вспомнить имя правой руки кумичо Кёдо-кай. — Минору… нет-нет, Мицуо? Ах, чёрт, я такой забывчивый, — смеётся, машет кистью в сторону мужчины и продолжает тихо бормотать себе под нос. — Мусаси?       Жалобный скулёж ласкает слух, подпитывает шевелящуюся в груди тьму. Она уже взяла в руки столовые приборы и в предвкушении стучит по столу, капая склизкой чёрной слюной на кровавую скатерть.       Что ж, до начала званого ужина — считанные секунды.       — Значит, Мусаси… — Дазай поворачивается к столику и задумчиво трёт подбородок. — Ты когда-нибудь интересовался колумбийской мафией, Мусаси-кун? По сравнению с ними японцы — точно дети в яслях. — Он берёт в руки нож с острыми зубцами, в отражении стали мелькают белая марля и клубящийся чернотой глаз. — Что такое — отрезать мизинец за провинность? У человека целых два мизинца, а пальцев на руках и того десять. А ещё ведь есть ноги. — Дазай бросает нож и хватается за тиски. — И двадцать ногтей, но без них тоже вполне можно прожить. Не то чтобы я проверял, конечно.       Раздаётся очередной стон. Осаму, не оборачиваясь, машет на него рукой.       — Подожди-подожди, я ещё не выбрал. К чему это я? — Он на секунду хмурится, а затем его выражение лица приобретает оттенки любопытства. — Ах да… в колумбийской мафии существует прелестный вид казни: называется «колумбийский галстук». — Дазай возвращает на место тиски и вновь берётся за клинок, что привлёк его внимание в первый раз. Он медленным шагом направляется к пленнику, не переставая говорить: — Это когда на горле делается надрез, и сквозь этот надрез наружу вытаскивается язык, а предателя оставляют истекать кровью.       Он хихикает. Клинок приятно холодит кожу, идеально лежит в руке.       Значит, сегодня оно выбрало холодное блюдо. А жаль, так хотелось не затягивать. С паяльником языки развязывались гораздо быстрее, Дазай ещё ни разу не успел дойти до прижигания гениталий — информация оказывалась в его руках обычно где-то в районе груди.       Правда, у этого метода был один существенный недостаток: Чуя не подпускал Осаму к себе, пока тот не отмоется от запаха горелой плоти.       — Мори-сан против такого варварства, знаешь ли, — с сожалением говорит Дазай. Он подталкивает стул ближе к пленнику, садится, закидывает ногу на ногу и тычет кончиком клинка в Мусаси. — Обычно — да. Но сегодня босс сказал, что у меня развязаны руки. И пока я не узнаю, откуда кумичо Кёдо-кай стало известно местоположение складов Портовой мафии, я перепробую каждое орудие на этом столике. Поверь, паяльник — не самая приятная штука.       Он наклоняется и ведёт кончиком лезвия по дрожащей щеке. Вслед за остротой стали раскрываются края пореза, кровь течёт по влажной от пота и грязной коже.       Дазай слышит, как звон столовых приборов отскакивает от фарфора. Уголок рта ползёт вверх. Приятного аппетита, тварь.       — Послушай, Мусаси-кун, — шепчет Осаму, продолжая наносить пока неглубокие беспорядочные порезы: щёки, шея, грудь. На десятом пленник не выдерживает и начинает мычать от боли. Дазай останавливается на ране на груди и начинает ковыряться в ней лезвием, словно перед ним не человеческое тело, а детская песочница. — Не ты, так кто-нибудь другой. — Он облизывает губы, когда мужчина начинает кричать и безрезультатно дёргать плечами, только громче звеня цепью. — Когда твою кожу прижигают на живую — это ужасно больно, все всегда так кричат… Бр-р-р. — Дазай вытаскивает клинок из плоти, вытирает кровь о грязную одежду пленника и как ни в чём ни бывало подпирает подбородок кулаком, смотря на свою игрушку во все глаза. — Давай договоримся: я сейчас вытащу эту штуку из твоего рта, и мы обойдёмся без обугленных гениталий. Ты сможешь умереть быстро, даю слово. В противном случае… — Он разводит руки в стороны и пожимает плечами. — ...колумбийский галстук всё ещё звучит привлекательно, верно?       Когда Мусаси начинает дико качать головой и предпринимать бесполезные попытки ослабить цепи, Дазай поднимается с места. Лезвие клинка в его руках ловит отблеск тусклой лампы. Пленник тут же замирает и съёживается.       — Мне всего лишь нужно имя информатора, — с улыбкой говорит Осаму. — Надеюсь, мы придём к взаимопониманию.       Он тянется к тряпке, всунутой в рот, и в этот момент дверь пыточной с грохотом распахивается, впуская в затхлую камеру свежий воздух.       — Блядь, на какой хуй тебе телефон, если ты никогда не берёшь трубку? — раздаётся шипение Чуи за спиной.

Но есть и второй — катастрофа, да та ещё

Тоже подметим, опасен хозяину

Также, как всем окружающим

Скован в ошейник и цепи

И он абсолютно спонтанный, полностью непредсказуем

Безумен порой, голодный и злой постоянно

И всем скалит зубы

Чуть что, то срывает контроль

Не остановить

      — Чтобы ты не мешал мне работать, — цедит Дазай.              Он чувствует злость. Потому что прервали. Потому что оно ещё недостаточно наелось чужими страданиями. Потому что, если Осаму не заставит тварь жрать чужую боль, ему придётся кормить её своей.       — Босс вызывает, — напряжённо бросает Накахара.       Дазай разочарованно вздыхает и оборачивается.       Из настежь распахнутой двери струится холодный мигающий свет подземельных ламп. Чуя тоже злится: брови нахмурены, кожа перчаток едва не скрипит от сжатых в кулаки рук. Бесится, что Мори заставил его искать напарника по всему штабу, точно он поисковая псина.       — Я ещё даже пиджак снять не успел, — хмурится Осаму. — Он не может повременить?       — Тогда, сука, пойди сам и скажи ему! — вскидывается Накахара. — А ещё не забудь упомянуть, что из-за твоего тупого плана мы взяли только одного пленника из Кёдо-кай. Мори-сан будет пиздец как рад таким новостям.       Дазай сжимает зубы, подходит к столику и бросает на него клинок. Хватает белое полотенце и шагает мимо Чуи, не забыв при этом пихнуть плечом. Накахара вылетает следом, хлопнув дверью. Охранники тут же закрывают её на ключ и принимают стойку.       Осаму вытирает запачканные в крови пальцы полотенцем и идёт по коридору, слыша тяжёлые шаги за спиной.       Всё действительно пошло не по плану, Чуя даже не успел как следует разгуляться с гравитацией — поэтому и бесится. Дазай знает: у него внутри тоже копошится оно, так и не накормленное, клокочущее, грозящееся вырваться наружу омерзительной чернотой.       Осаму не раз видел, как его тьма отражается в кристально-голубых глазах, словно он смотрит в гладь океана и видит самого себя, хоть и слегка искажённо.       Чуина чернота взывает к его собственной, и этому сложно противиться, особенно, когда на поле битвы они дышат в унисон — будто делят на двоих одно гнилое, но всё ещё трепещущее сердце.       Поэтому он предпочитает кормить своих демонов в пыточной. Это гораздо безобиднее того, чего они на самом деле хотят.       Дазай опирается спиной о стену лифта и отбрасывает испачканное в крови полотенце. Чуя раздражённо давит на кнопку — ехать вдвоём до самого верха. Когда створки закрываются, Осаму чувствует, как чернота сгущается, забивает ноздри, мешая дышать.       — Мой план бы сработал, если бы кое-кто в точности следовал указаниям, — зачем-то продолжает Дазай бессмысленный спор.       Он смотрит на Чую. Оно удовлетворённо урчит внутри, когда Осаму встречает яростный взгляд. Пусть так. Лучше накормить тварь сейчас, чем позже, ведь тогда можно окончательно потерять контроль.       — Мои люди…       — Твои люди — обычные пешки, — перебивает Дазай. — Одним больше, одним меньше. Что, захотел в героя поиграть?       — Пошёл ты, — выплёвывает Накахара.       Осаму видит, как от еле сдерживаемых эмоций дрожат плечи, как в готовности сжимаются ещё крепче кулаки. И делает последний ход.       — Только не говори, что попрёшься, как идиот, сообщать их близким…       Не успевает договорить — в челюсть прилетает тяжёлый удар. Дазай сгибается пополам и смеётся. Хрипло, безумно, довольно. Потому что вот он — самый главный деликатес, самый изысканный, поданный на блюде с утончённой сервировкой.       Он вскидывает взгляд, скалится, чувствуя, как рот наполняется металлическим вкусом. Кулак сжимается, метит в левый бок, но резко меняет траекторию и вписывается в правый.       Чуя всегда попадался в эту ловушку, пусть удар не такой тяжёлый, как у напарника, всё равно — приятно. Накахара хрипит, замирает лишь на мгновение, пошатывается буквально на секунду, а затем рука в кожаной перчатке крепко сжимается на бинтованной шее.       — Ненавижу, — цедит Чуя.       Дазай облизывает окровавленные губы, улыбается, когда Чуя встряхивает его и припечатывает к стене лифта. Чувствует: оно почти наелось.       — Лжёшь, — выдавливает Осаму.       Челюсть ноет, рот продолжает наполняться кровью: кажется, отвлёкшись на разряд кайфа от удара по роже, Дазай прикусил язык. Боль наполняет сознание, демоны всё громче стучат столовыми приборами по тарелкам.       Кожаные пальцы сильнее вжимаются в шею сквозь бинты, уголок рта блаженно тянется вверх.       — Заткнись.       — За… ставь… — хрипит он.       Голубые глаза напротив темнеют, наполняются столь знакомой чернотой. Дазай делает глубокий вдох, врезавшись в чужие губы, и он выбивает почву из-под ног после удушья.       Чуя хватает его за подбородок, фиксирует, чтобы не дёргался, язык толкается в рот. Накахара слизывает чужую кровь и слюну с губ, кусается, точно готов разорвать клыками — а Осаму лишь подталкивает. Сгребает рыжие пряди на макушке в кулак, сбивая шляпу с головы, и прижимает ближе.       Ну же, ближе, ближе, ещё ближе. Пусть они наедятся этой болью, пусть заткнутся хотя бы на мгновение. Дазай знает: у Чуи в ушах точно так же оглушительно гремит звон столовых приборов.              Он стонет в его рот, и от этого у Накахары срывает башню. Он продолжает целовать, грязно и пошло, сжимает в кулаке лацкан пиджака. Встряхивает так, что Осаму бьётся затылком о стену лифта, но всё равно продолжает стискивать пальцами чужую рубашку, что вот-вот треснет и порвётся.       И всё затихает. Наступает блаженная тишина, в которой набатом по ушам раздаётся звон лифта. Они прибыли на этаж босса.       Прежде чем двери разъедутся в стороны, Чуя в последний раз проводит языком по губам Дазая и отталкивает. Нагибается, поднимает окровавленное полотенце, брошенное на пол, и швыряет в грудь Осаму.       — Вытрись, блядь. Выглядишь как бомжара.       Сам оттирает следы крови с губ рукавом пиджака, возвращает шляпу на макушку и с готовностью складывает руки за спиной.       Двери разъезжаются в стороны, их встречает пустующий коридор, в конце которого безмолвными статуями неизменно стоят охранники, стерегущие «покои» Мори.       Дазай ухмыляется, вытирает рот. Чуя прав: не пристало появляться перед боссом в таком виде. Не то чтобы Осаму чтил этикет, просто лень лишний раз выслушивать нотации, и так придётся несладко после полупроваленной миссии.       Он поправляет смятые рубашку и галстук, на которых всё ещё фантомно ощущается прикосновение кожаных перчаток. И делает шаг вперёд.       — А ты выглядишь как псина, у которой отобрали косточку, — тянет он, возвращаясь к привычным ноткам. — Если так хочешь подраться, можем…       — Закрой рот.       — Какой же ты невежливый, Чу-у-уя!       — Если тебе так хочется попиздеть, утоли свою жажду в кабинете босса.       Осаму в два шага догоняет напарника и довольно улыбается. Приятно.       — Это скучно.       — Зато эффективно.       — Не эффективнее, чем беседовать с любимым напарником.       Чуя на это лишь утомлённо вздыхает, в его глазах — ни следа былой тьмы. В отражении моря Дазай больше не видит черноту.       Двери кабинета открываются, и они синхронно шагают внутрь.

Всё дело в том, иными словами

Их подчинить — самый главный экзамен

И, чтобы остаться собой

Помни: без опозданий

Корми своих демонов по расписанию

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!