Вернутся к фанфику

моя милая пустота

1 февраля 2025, 20:23
Столько лет как колея Полпути от жизни больше Погоди, да ты такой же ведь калека Как и я       Чуя толкает дверь — она поддаётся даже без усилий. Темно как в гробу. Впрочем, сравнение вполне удачное, никакое другое ощущение и не возникает, когда он переступает порог квартиры Дазая.       Ассоциативный ряд всегда тот же: склеп, полуразрушенный холодный замок, давным-давно заброшенное жилище — выбирай какой хочешь, суть одна. Он не знает, зачем вообще продолжает приходить. Наверное, по-другому просто и не получилось бы.       Дазай кормит свою пустоту одиночеством и порезами на запястьях, а Чуя — попытками быть рядом с ним.       Если не кормить, становится так тошно, что дальше и правда только в гроб. Кажется, в этом их мысли схожи.       Накахара проходит внутрь, стягивает перчатки и бросает их на пыльное кресло. Носком ботинка задевает лежащую на полу пустую бутылку водки, бросает взгляд на барную стойку — среди кучи хлама замечает лимонад. Значит, всё настолько хуёво.       Он распахивает окна и впускает в квартиру прохладный осенний воздух. Морщится от затхлого запаха, которым несёт наверняка из холодильника. Похоже, там давно сгнила еда, которую он безрезультатно пытался затолкнуть в глотку Осаму месяц назад. Дазай зачем-то выдернул шнур, под дверцей — след от когда-то мокрого пятна. Видимо, ему жизненно необходимо уничтожать всё, к чему притрагивается Чуя.       Это похоже на извращённую игру, к которой они возвращаются по накатанной. Дазай уничтожает себя и этим уничтожает Чую. Самое, блядь, ебаное — он ему это позволяет.       Накахара пихает плечом дверь спальни. Запах тут такой же спёртый, как и во всей квартире, но здесь Осаму не даст открыть окно — скорее, воткнёт в глотку одно из своих лезвий. Если сил хватит. Чуя, конечно же, успеет защититься способностью, но абсолютно не имеет желания проходить по одному и тому же сценарию, потому что заебало.       Он замечает худой силуэт в куче каких-то одеял, сразу же скользит взглядом по несвежим бинтам, свисающим с запястий, словно мерзкая слизь. Тихо вздыхает.       Дазай никогда вслух не просил приходить, но Чуя видит эту нужду в дрогнувших плечах, облачённых в заляпанную домашнюю футболку. Будто бы ждал. Скрипнет ли дверь? Звякнет ли оставленная на полу, приконченная накануне бутылка водки?       Что ещё он успел в себя затолкнуть? Как много дерьма тебе нужно, Осаму, чтобы заполнить эту блядскую пустоту?       «Меня правда недостаточно?» — хочет спросить, но прикусывает язык. Услышать ответ страшно. Почему-то страшнее, чем раз за разом открывать врата и выпускать в мир Порчу.       Чуя может привыкнуть к сломанным костям, к повреждению внутренних органов, к шрамам. К чему не может — так это к мысли, что не нужен. Быть ненужным, не быть уверенным, что тебя хоть где-то ждут — гораздо страшнее, чем впускать в своё тело бога и отдавать контроль.       Он подходит ближе к кровати. Шелестит простыня, скрипит под его весом матрас. Дазай не двигается. Замер, словно блядская статуя, глаза стеклянные и пустые. Осаму не тут. Что ж, так даже проще.              Чуя снимает шляпу, откладывает на прикроватную тумбу. Вытаскивает из заледеневших пальцев одеяло, в которое они вцепились. Морщит нос, когда чувствует кислый запах пота, перегара и грязи.       Берёт тело на руки и несёт в ванную. Свет предусмотрительно не включает, иначе в ход пойдут всё те же лезвия, что находятся лежащими на бортике ванны. На их острых краях — засохшие следы крови.       Он опускает тело Осаму в ванну, сгребает лезвия и ломает их, попутно режет и свои ладони. Несильная боль чуть-чуть помогает, хотя она всё ещё слаба по сравнению с той, что отравляет изнутри. Орудия порезов отправляются в мусорку, вслед к остальным, что мёртвым грузом лежат на дне урны, которую давно никто не вытряхивал.       Чуя бы хотел, чтобы Дазая можно было точно так же вытряхнуть: чтобы из него вывалились все эти ебучие мысли, вся эта темень, этот смрад, мешающий продолжать. Да и себя заодно. Избавиться от этой проклятой занозы в груди, гниющей внутри вот уже несколько лет.       Он включает тёплую воду, затыкает слив. Не заботясь о нежности, срывает с Осаму грязную одежду, чуть внимательнее разматывает старые бинты — вдруг где присохли к ранам. Оставляет его в одиночестве.              Открывает, наконец, окно в спальне и курит, всасывая никотин в тело бешеными затяжками. Он ведь такой же ёбнутый, как и Дазай. Был бы нормальным — давно забил хуй на те дни, когда он перестаёт отвечать на звонки, не появляется в общем кабинете, не заёбывает своими глупыми бесполезными СМС-ками. Не исключено, что однажды он бы нашёл его худое тело, болтающееся на люстре в гостиной, и позвонил Мори — отчитаться надо, в этот раз уже точно всё.       Одна только мысль злит до скрежета зубов, до просыпающейся внутри гравитации. Вся эта блядская высотка оказалась бы погребена вместе с Чуей, а этого допустить никак нельзя.       Он тушит сигарету о переполненную пепельницу и принимается за дело: меняет постельное, взбивает подушки и одеяла, выгребает из-под кровати ещё лезвия, там же находит и свой клинок, который считал потерянным. Ёбаный Дазай.       Пустые бутылки, пакетики с белым порошком, ещё какое-то дерьмо, к которому он даже притрагиваться не хочет, силами гравитации отправляется в гостиную. Там он уберётся позже.       Заходит в ванную и видит: вода уже льётся через край. Выключает кран, спускает ещё немного, но так, чтобы доходило до груди, не хватало Дазаю ещё замёрзнуть. Садится на краешек, окунает в воду губку, льёт туда же содержимое полупустых бутылочек с полки. Шампунь, гель для душа или мыло — какая разница. Будто это способно отмыть от Осаму разъедающую его же пустоту.       Всего мыла в мире не хватит, чтобы вымыть ту грязь, что он копил в своей больной башке годами.       Тянется к Дазаю, хочет выжать эту ебучую губку в его лицо и затолкать прямо в рот, чтобы захлебнулся, чтобы дышать не смог, и понял, каково ему каждый раз. Медлит, скрипит зубами.       И ведёт по телу размеренно, аккуратно, набирает пену и трёт кожу круговыми движениями. Снимает пиджак, расстёгивает запонки, закатывает рукава рубашки, чтобы окунуть руки в воду по локоть.       На миг ему кажется, будто взгляд Осаму проясняется, однако видение быстро ускользает, когда Чуя начинает втирать в его волосы пену. Он всё так же тих, всё так же не тут.       Грязная вода утекает в открытый слив, и Накахара мысленно представляет, как вместе с ней он спускает и свои блядские чувства. Открывает глаза, натыкается на потерянный взгляд Дазая, и ему хочется рычать на самого себя, потому что ёбаное сердце тут же отзывается тянущей болью.       — Дазай? — хрипло говорит он.       Тот обхватывает голые колени руками и ёжится. Чуя видит: его потряхивает, цокает от собственной глупости и тянется за пушистым полотенцем. Оно ложится на плечи, и Осаму фокусирует взгляд на голых ладонях, вытирающих тело.       — Чуя, — шепчет почти неслышно.       Облизывает стекающую по губам воду с мокрых волос, шарит глазами по стенам собственной ванной, будто не узнаёт. Накахара помогает ему встать, вытирает волосы, бросает мокрое полотенце на пол и дрожащими руками протискивает влажную растрёпанную голову через ворот свежей футболки.       Дазай открывает рот и слабо тянется рукой к шкафчику. Чуя легонько шлёпает его по ладони, и она опускается, обессиленная от голода и обезвоживания.       — Знаю, — шипит он.       Лезет в шкаф, выгребает мотки бинтов, бросает на кровать в спальне и берёт Осаму за руку, ведя к кровати. После возвращения он слишком чувствителен к прикосновениям, лучше не рисковать, хотя гораздо быстрее было бы закинуть его на плечо и дотащить самому. А лучше — размозжить эту тупую, безрассудную башку о дверной косяк.       В окружении чистого постельного и подобия порядка Дазай выглядит инородно: растрёпанный, исхудалый, с едва затянувшимися свежей коркой порезами на предплечьях и чернющими кругами под глазами.       Чуя стягивает футболку и привычными движениями бинтует шею и грудь. С руками действует аккуратнее, медленнее. Когда затянут последний узелок, он укрывает Осаму одеялом и поднимается, чтобы убрать беспорядок в ванной и гостиной, но его останавливают едва-едва потеплевшие кончики пальцев, слабо скользнувшие по запястью.       Накахара хмурится.       «Значит, сейчас я тебе нужен?» — хочет зарычать он, но молчит. — «Теперь тебе необходимо что-то ещё, кроме ебучих лезвий?»       Молчитмолчитмолчит.              Тишина давит на перепонки. Чуя забирается в постель, принимает очередной проигрыш в страхе перед собственной пустотой. Обнимает, забирается под футболку, пересчитывает подушечками пальцев проступившие на холодной коже рёбра. Блядь.       Чуя жмурится, утыкается носом в подрагивающее плечо. Сколько ещё он будет позволять уничтожать себя, капля за каплей? Когда наступит день, в который уже он почувствует к чужим страданиям всепоглощающую пустоту?       Наступит ли?       Он одновременно боится и желает этого.       — Дазай, — шепчет в спину, потираясь щекой. — Хватит.       Теперь он пахнет свежестью и порошком для стирки. А Чуя не знает, получится ли у него отмыться от запаха пота, перегара, грязи и крови, что унесла с собой в слив мутная вода.       — Я не знаю… как её заполнить.       Голос Осаму такой тихий, что его мог бы заглушить шорох одеяла. Чуе кажется, будто в нём проскальзывают извиняющиеся нотки. Наверное, всего лишь кажется.       — Тогда просто будь, — вслух отвечает Чуя.       «Хотя бы ещё чуть-чуть», — продолжает шёпотом даже в своей голове. — «Пока я не пойму, как мне выбрать себя».

И не уйти так далеко на костылях

Пытаясь полюбить других

Забыли полюбить себя

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!