book!Aegon x show!Aemond [R, dead-dove]

      Эймонд не замечает, когда хватка «Эйгона» становится крепче, что, кажется, невозможно выбраться. Не замечает, когда его взгляд приобретает более жёсткие и тёмные оттенки, словно он обдумывает или следующие грубые слова, которые могут ранить, или следующие действия, которые будут считаться «уроком для предателя». Эймонд понимает, что его пытаются поймать в ловушку, когда Эйгон подставляет ему подножку и толкает на пол без предупреждения.       Холод камня ощущается даже через одежду, а голова, ударившаяся об пол — руки, которые Эймонд подставил, чтобы придержать себя, мало чем помогли, — начинает раскалываться, на секунду размывая картинку перед глазом. Он дышит спокойно, несмотря на резкий и неприятный удар, пытается совладать со своим телом и заставить его двигаться, пока не началось самое худшее… Он совершенно не хочет проверять, на что способен ложный король перед ним, и какое наказание для «предателя» подготовлено. Не хочет узнавать это, потому считает себя полным идиотом из-за того, что сглупил и стал ждать и слушать, поддаваясь гипнозу, а не сразу убивать ублюдка.       Эйгон расплывается в улыбке, наблюдая за сбитым с толку Эймондом, который пытается приподняться, но все его попытки прекращаются в ту секунду, когда нога оказывается на его груди, резко и твёрдо прижав его к полу и заставив удариться головой на этот раз болезненней, чем прежде. У него банально нет возможности придержать самого себя, когда ориентация потеряна и невозможно предугадать действия противника. А то, что Эйгон подготовил для него… он уверен, что Эймонд бы и в жизни не подумал, что ему придётся с таким столкнуться.       Эйгон опускается на него сверху, почти на солнечное сплетение, и ведёт руки вверх, к шее брата, несколько придушивая его, пока тот не хватается за запястья, с силой их удерживая от нового давления. Эймонд зол и раздражён, ему ненавистно быть в таком жалком положении, потому что тварь на нём, кажется, сильней и точно знает, что делать. Словно уже репетировал это прежде. И имеет искреннее желание причинить Эймонду так много вреда, как только возможно. Раздражает и причиняет боль то, что человек имеет лицо брата, но совершенно несвойственные ему сияющие наслаждением и злобой глаза.       — Приятно, что ты всё же понимаешь своё положение, — «Эйгон» шепчет обманчиво-ласковым голосом, когда ослабляет свою хватку и чувствует, как Эймонд под ним чуть успокаивается. Он всё ещё упирается ногами в пол позади, согнув ноги в коленях, явно поджидая момент, когда сумеет напасть и противостоять, но пока этого не делает. — Предателей необходимо наказывать, а твой король слишком жалок, чтобы сделать это правильно.       Последнее звучит с некоторым раздражением и презрением, и Эймонд пытается проглотить это. Его явно пытаются поддеть и задеть, чтобы он вновь перешёл в сопротивление, чтобы вновь выглядел, как разъярённый дикий зверь, которого надо утихомирить и привести в чувства. Несмотря на ярость, которую вызывают слова внутри, Эймонд должен хотя бы немного перетерпеть, чтобы напасть позже. «Эйгон» может сколько угодно забавляться и пытаться повлиять на его разум, но потихоньку мысли приходят в норму после удара, оставляя лишь боль в затылке и стук в висках.       Сердце бьётся почти что спокойно, пока он сжимает челюсть и даже не думает отвечать на очевидную провокацию. К чему это ублюдку — понять сложно. Хочет набрать для себя побольше фактов, которые можно использовать позже лишь против Эймонда? Или просто забавляется, наблюдая за его внутренними метаниями, которые он сдерживает внешне настолько, насколько возможно?       — Ты можешь делать вид, словно не знаешь, какие ответы я хочу услышать. Но я надеюсь, ты будешь таким же послушным, когда я буду проводить своё маленькое наказание, — Эйгона, кажется, нисколько не смущает, что принц под ним молчит и лишь раздувает в ярости ноздри. Его сдержанность добавляет в это всё пикантности и остроты, что нельзя оставаться равнодушным и не испытывать возбуждение.       — То, что у тебя его лицо, не означает, что… — Эймонд не успевает договорить и затыкается, когда его на секунду вновь душат, прежде чем убрать одну руку с шеи и повести ей по груди с ядовитой нежностью, что вызывает только скрип зубов. Выпрямив одну из ног, Эймонд больно бьёт «Эйгона» по лопатке, заставив того на секунду согнуться. Это и последующих секунд могло бы хватить, чтобы вырваться, но если бы ублюдок остался в том же положении, в котором оказался.       Вместо же этого Эйгону хватает всего мгновения, чтобы прийти в себя и влепить сильную, оглушающую затрещину предателю, прежде чем крепко схватить его за челюсть и впиться в его щёки ногтями, недостаточно длинными, чтобы сразу же вызвать кровь, но достаточными для жжения и боли.       Эймонд не жалеет о том, что ударил сидящую на нём дрянь. Ему неприятно лишь то, что это не сработало. Он рассчитывал, что это хоть на немного отвлечёт «Эйгона», что тот нагнётся ближе к нему, чтобы появилась возможность перевернуть их, оказавшись в выигрышной позиции… Но лже-королю оказывается настолько плевать на удар, насколько только может быть мертвецу.       Глаз Эймонда расширяется, пока он смотрит в гневные глаза напротив, в которых не видно ни намёка на боль, но отчётливо плескается ярость и насмешка над этой неудачей. Эймонд ощущает, как ногти только больше царапают кожу, словно желая оставить кровавые следы на щеках и челюсти. Но лёгкий шок он испытывает не по этой причине, а из-за своей догадки. Мертвец. Он не знает, насколько это может быть реальным, но если его иллюзия воскресила в голове образ именно такого Эйгона, потому что это лицо уже мертво, заменившись обожжённым… Эймонду становится неприятно и, кажется, его мутит, пока внутри всё кипит от таких мыслей. Неприятных, обжигающих лёгкие и душу мыслей.       — Когда тебя касается драконье пламя, а после ты ломаешь себе ноги, все остальные удары на причинение вреда кажутся не более, чем маленьким щипком, — Эйгон шипит это ему прямо в лицо, ещё больней впиваясь в его кожу ногтями, прежде чем зарядить ему по щеке снова, но на этот раз не ладонью, а кулаком. Настолько больно, что Эймонду нужно пару секунд, чтобы сообразить, что зубы, к счастью, целы, а челюсть не съехала в сторону. Ублюдок вложил в удар столько силы, сколько мог, чтобы мысли поплыли.       Ещё пару секунд требуется на осознание того, что произнёс ему «Эйгон», потому что это только подтверждает его догадку… Частично. Сломанные ноги? Эймонд не уверен, насколько пострадала возможность брата ходить, но он подозревает, что подобное крайне сомнительно. С другой стороны, жгучее чувство на сердце подсказывает, что это может быть и правдой, ведь, по словам мейстера, у короля всё ещё нет никаких улучшений. Если только ему не врут, как врали всем вокруг насчёт смерти отца, держа это в секрете до коронации.       Сердце Эймонда сжимается от таких мыслей, но он возвращается в реальность в ту же секунду, когда его член чувствует прохладу тронного зала, а после — горячую ладонь «Эйгона», сжимающую его достоинство так сильно, что Эймонд жалобно рычит-скулит, с силой упирает пятки в пол и снова пытается сопротивляться.       — Чшшш… Нет нужды так дёргаться. Этой боли не будет, если ты будешь послушен, слышишь меня? — Эйгон говорит насмешливо, издевательски, пока хватка неспешно ослабевает, чтобы у Эймонда была возможность вдохнуть побольше воздуха в грудь и точно осознать ситуацию, в которой он оказался.       Ситуацию, где на нём вполне вероятно сидит живой мертвец, который, может, и привирает насчёт «не ощущает боли», но настолько хорошо её терпит, что сопротивляться без чего-то металлического нельзя — но и это он не может использовать, потому что не уверен, насколько правдива угроза того, что его брат тоже умрёт, если причинить вред копии. Ситуацию, где этот самый ублюдок одной рукой держит его за член, а другой — за шею, всё ещё сидя на нём сверху, только теперь почти на животе. Что ничуть не лучше, чем когда он был на солнечном сплетении. Как «Эйгону» может быть удобно в таком положении — Эймонду неизвестно, он и не хочет думать об этом. Главная проблема в том, что он не может теперь снова ударить его и сбросить, пока находится в безвыходной, на первый взгляд, ситуации.       На первый взгляд, потому что такое положение несколько отдаляет «Эйгона» корпусом от него, и рука самозванца держит за шею уже не так крепко, как прежде. Некоторая свобода всё же появляется в действиях. А значит и вера, что можно выбраться. Он не заперт. Не до конца проиграл, пока имеет возможность сопротивляться.       Но сейчас «Эйгон» готов к любому его действию. Борьба за свободу в данную секунду невозможна, и ярость кипит в душе принца-консорта.       — Слышишь? — Эймонд ощущает, как его член вновь на секунду крепко сжимают, прерывая все мысли и оценку дальнейших действий, словно намеренно возвращая его в реальность. Внутри, да и внизу, всё сводит от боли, пока он не начинает кивать.       — Да, — принц произносит это сквозь плотно-сжатые зубы, пока его собственные ногти не впиваются в запястье «Эйгона» и не раздирают до боли кожу. За это он удар не получает, лишь предупредительный взгляд, в котором читается раздражение и… Или Эймонд видит то, что хочет, но в фиолетовых глазах мелькает что-то, похожее на боль, но настолько заглушенное внутри, что разобрать в темноте сложно, особенно когда лунные лучи вновь перекрываются облаками.       — Знаешь, если представишь, что это делает твой собственный брат… — ощущение, как «Эйгон» водит рукой по его вялому члену, причиняет меньше боли, чем сжатие, но больше неприязни. Чтобы так делал его брат? Никогда в жизни. — Ты сумеешь даже получить удовольствие, что думаешь?       Эймонд хмурится, надавливая ногтями там, где кожа слегка отслоилась, чтобы заставить тварь заткнуться. Эймонд не только не хочет этого слышать, он даже не желает представлять что-то подобное. Если «Эйгон» пытается заставить его возбудиться, у него это не сработает…       — Или тебе было бы приятней, если бы он взял твой член в свой жаркий рот так глубоко, как только смог бы?       Но эти слова действительно работают, и Эйгон видит это по поджатым губам брата, по его недовольному взгляду, который на секунду мутнеет из-за того, что фантазия, против его воли, работает и живо представляет подобную картинку, пока на его член воздействует ласковая и горячая рука, призывающая кровь приливать к этому месту. Эйгон прежде не был уверен, как много придётся сказать, чтобы добиться хоть небольшого, но результата, но в эту секунду, попав своими словами явно в давно похороненные фантазии Эймонда, он оказывается крайне доволен.       — Ооо, только посмотри, хочешь быть доминирующим, верно? Поэтому сложно представить, что он был бы на моём месте. Но представить, что ты держишь его за волосы, пока твой член в его рту. Что ты сам задаёшь ритм и вбиваешься в него так, как желаешь, и до такой глубины, какую хочешь — это уже более возбуждающе, не так ли? — Эйгон продолжает говорить, чуть понижая свой голос и пытаясь казаться более расслабленным, как обычно этот же тон звучит — звучал — у настоящего короля.       Подобранная интонация тоже помогает в его задаче, потому что дыхание Эймонда, наконец, несколько сбивается, а ногти на секунду отрываются от неприятного места на запястье, чтобы обхватить его пальцами и крепко сжать. Словно он продолжает бороться сам с собой, отрицая и выкидывая все мысли из головы.       Эти фантазии — не то, чего он желает прямо сейчас, но картинки вырисовываются в голове сами собой, потому что на каждое слово возникает та мысль, которая прежде, до трагедии, живо преследовала Эймонда. Представление Эйгона, отсасывающего ему с желанием и жадностью, неожиданно становится его слабой точкой, на которую так спокойно надавливает самозванец, с лёгким жжением заставляя член Эймонда потихоньку подниматься. Не на эти недо-ласки, вызывающие только больше омерзения к ублюдку, а на старые картинки, которые лишь подстёгиваются тошнотворным поглаживанием.       Эймонд внутренне отчаянно сопротивляется, изгоняет из головы образ брата, пытаясь заменить его воспоминаниями о том моменте, когда мейстеры вертелись вокруг израненного тела, убирая и снимая пластины доспеха. Он не ощущает, когда рука убирается с его горла, потому что жмурится и сосредотачивается на картинке в сознании. Она работает, вызывает жгучее чувство вины из-за случившегося, поднимающуюся лёгкую ненависть к самому себе. Возбуждение потихоньку проходит. Ровно до того момента, пока он не чувствует губы, обхватившие головку его члена, а после и горячий рот с языком, проводящий по чувствительной коже.       Стон-выдох издаётся против воли, когда как глаз резко открывается, а тело дёргается от ощущения. Опустив взгляд вниз, Эймонду на секунду кажется, что он видит своего Эйгона, действительно держащего его член в своём рту. Кажется, что Эймонд на секунду теряется в своей фантазии, пока взгляд человека не поднимается на него, и он не видит эти до раздражения неприятные глаза, не принадлежащие его брату. Они смотрят с насмешкой, с наслаждением, что член, прежде опускающийся, встал даже в более «боевую позицию», чем прежде, а всё из-за смеси иллюзий и фантазий, одолевающих Эймонда.       Он скрипит зубами, тихо рычит, прежде чем схватиться за волосы «Эйгона». Теперь ничто не мешает ему одной рукой опереться о пол позади себя, потому что, наконец, он несколько выбрался из-под ублюдка, даже если и не так, как хотел изначально. Эймонд держит его за волосы крепко, грубо тянет за них, и это явно неприятно, но краешек губ «Эйгона» расплывается в усмешке, и следует ему чуть податься руке, пытающейся оттащить его, как мягкий язык заменяется зубами, прикусывая чувствительную и нежную кожу. Не до попытки откусить, но достаточно сильно и больно, что Эймонд резко сбавляет силу, с которой он сжимал и тянул, и на пару секунд становится более смиренным. Он всё ещё не желает лишиться достоинства, а самозванец явно знает, как играть с Эймондом, чтобы всё шло так, как необходимо лишь ему одному.       — Только попробуй, — Эймонд произносит это твёрдо и громко, словно они не находятся долгое время наедине друг с другом в тронном зале посреди ночи. «Эйгон» лишь слегка посмеивается и щурится, даже не думая о том, чтобы убрать свой мерзкий рот с его члена. Который не опадает лишь благодаря тому, что переключиться на картину обожжённого брата возможности нет, пока эта тварь такое творит с его телом… А ещё, следует признать, благодаря тому, что сходство черт лица с настоящим Эйгоном позволяет голове заблуждаться из-за того, что предстаёт перед зрением.       Взгляд ублюдка позволяет полностью не обмануться, но в остальном… Эймонд чувствует и видит, как «Эйгон» снова начинает движение головой, ощущает, как языком он проводит там, где прежде были зубы, как бы — насмешливо — «извиняясь» за причинённый ущерб и вызванный страх. Эймонду неприятно, он этого не желает и на секунду снова закрывает глаз, чтобы заставить член упасть и не доставлять такого удовольствия мерзкой копии.       Но Эйгон, видя это всё, тихо хмыкает, погружая член в глотку настолько, насколько возможно, прежде чем втянуть щёки и создать тесноту вокруг возбуждённой плоти так, что это заставляет Эймонда отвлечься от своих мыслей и выдохнуть тяжело и зверски из-за прилива крови в пах. Эйгон, добившись нужного результата, отстраняется от члена с пошлым причмокиванием, из-за чего Эймонду хочется сравнить его с мерзкой шлюхой.       — Просто представь его, я не обижусь. Твой брат, истинный король, отсасывающий тебе прямо посреди тронного зала, куда сейчас мало кто войдёт, но где вас всё равно могут застать. Ты, держащий его за волосы так же грубо, как меня сейчас, но не отстраняющий от члена, а насаживающий на него, чтобы получить разрядку. Давай, Эймонд, расслабься, — звук его голоса настолько напоминает Эйгона, что у Эймонда это вызывает неприятные — и приятные одновременно — мурашки по телу.       Он зол на самого себя, на ситуацию, на картинки в его головы, мелькающие из-за столь соблазнительных и омерзительных речей ублюдка. Раздражён, что это не может быть настоящий Эйгон, его Эйгон, который предлагает точно такие же вещи и делает то же самое, но с другим, с совершенно другим взглядом. Он чувствует вину, что это на самом деле самозванец, которому он сам дал ключик к его возбуждению и страсти. И всё же в нём больше ярости, намного больше, чем других чувств. А ярость, смешанная с возбуждением, заставляет его самого надавить на послушную голову «Эйгона», вынудив его снова обхватить член губами.       А тот и не против, с удовольствием и победой во взгляде позволяет Эймонду грубо вбиваться в собственный рот и задавать темп. Он подаётся и принимает, заглатывает и задыхается, испытывает слегка подступающую тошноту к горлу не меньше, чем Эймонд, но ни на секунду не пытается прервать этот грязный, пошлый контакт, это неприятное наслаждение, охватывающее их двоих. Эйгон не отрывает взгляда от глаза Эймонда, и видит на его лице злобу, которую тот уже не скрывает.       — Отведи свой ублюдский взгляд, — Эймонд рычит, не позволяет ни единому стону сорваться с собственных губ, а просто тяжело дышит и добивается собственного удовольствия. Ему плевать, насколько комфортно сейчас «Эйгону», насколько тот может быть возбуждён и получает ли вообще удовольствие. Ему противно и неприятно, но если это такое «наказание», то он примет его с большим достоинством, чем отсасывающая ему иллюзия.       Примет, потому что знает, что не только его Эйгон никогда бы не сделал такого, но и сам Эймонд не был бы с ним таким же грубым и яростным, насколько сейчас с самозванцем, иллюзией своего разума, играющего на его грязных фантазиях, чувстве вины и агрессии из-за этого же на самого себя.       «Эйгон» опускает взгляд, и только тогда Эймонд ощущает больше удовольствия, только тогда может почувствовать хоть какое-то — отвратительное — наслаждение от минета, потому что перед ним вновь предстаёт живая картинка его брата. Рука чуть замедляется, создавая более спокойный темп для «Эйгона», пальцы несколько ласково проводят по его волосам, пока Эймонд позволяет самому себе обмануться в том, что видит и ощущает, в том, с кем он находится. Позволяет фантазии больше охватить себя, чтобы дойти до оргазма. Внутри всё сжимается от тошноты, перемежаясь с наслаждением, и он снова до боли сжимает волосы «Эйгона», останавливает его от движений и вынуждает принять своё семя в рот. Доминирующе настолько, насколько возможно. Месть, показывающая, что не стоит играться с ним и пытаться запереть его в безвыходной ситуации… Но что-то внутри подсказывает, что это не Эймонд здесь победитель.       Это «что-то» оказывается очень правдиво. «Эйгон» отстраняется от него, сглотнув то, что оставалось во рту, прежде чем мелко прокашляться от возможности нормально дышать. Он выпрямляется, проводя рукой по подбородку, с которого капала слюна, и Эймонд ясно видит довольную, ядовитую улыбку на лице ублюдка. «Эйгон» кажется настолько довольным, насколько только возможно, и даже покрасневшие глаза и губы не позволяют ему хоть на секунду подумать о том, что он должен ощущать себя «проигравшим». Ведь это определённо не так. Эймонд ощущает себя в клетке в ту секунду, когда встречается с насмешливым взглядом «Эйгона», чьи глаза сияют уничтожительным, презирающим блеском.       — Вот теперь я вижу, что ты начинаешь осознавать, почему я назвал это «наказанием», — его губы расплываются в более широком оскале, в таком, в котором скорее читается ненависть, чем игривое наслаждение.       Эймонд действительно может считать это наказанием, несмотря на недавний оргазм, потому что он не ощущает ни капли расслабленности в теле, ни капли удовольствия после такого отсоса. Он проигравший, потому что липкое, неприятное чувство всё больше распространяется по его телу после произошедшего.