book!Aemond x show!Aegon & book!Aegon [PG-13]

      Эймонд ведёт Эйгона по тайным ходам замка, мало освещаемым факелами. Это не просто увеселительная прогулка, они не имеют какой-то конечной цели и не ищут выхода для побега. Они просто идут, потому что Эйгону нужны «длинные пути», чтобы тренировать свои ноги, и одних его покоев для такого — недостаточно.       Эймонд не предлагает трость, на которую можно опираться. Есть лишь его рука и, если хватит духу, стена со стороны Эйгона. Но раненный король уже давно «тренируется», потому успел допустить достаточное количество ошибок, чтобы не вестись на подобное. Разумеется, Эймонд делает всё из лучших побуждений, но рука, за которую держится Эйгон, может в любую секунду исчезнуть, если Эймонд почувствует, что король хватается слишком сильно, больше цепляется за неё и, следовательно, за него, а не идёт самостоятельно. Эйгон знает, что, если он будет целый путь держаться за стену, Эймонд может сжать его левую руку с такой силой, что, кажется, все оставшиеся в коже доспехи коснутся костей.       «Драконы быстро восстанавливаются,» — спорить с этими словами Эймонда не хочется, потому что Эйгон чувствует, как «уроки» приносят немало хороших результатов: он больше времени может идти, меньше стонет и плачет от болей. И хоть шагает медленно, но всё чаще уверенней, чем в предыдущий раз. А ещё он видит подтверждение этой фразы на своём собственном лице, которое хоть и остаётся уродливым, но возникает ощущение, что он был обожжён слишком давно, чтобы шрамы не выглядели слишком отвратительными даже для него.       А ещё Эйгон хочет быть благодарным «брату» рядом с ним за всю эту веру и поддержку в него, но он даже не может взглянуть в лицо Эймонда без боли в сердце. Без мыслей, что ему не хватает его брата, его принца-регента рядом. Ему бы хотелось, чтобы вместо Эймонда из другого мира к нему пришёл хоть раз его Эймонд с повязкой на левом, а не правом глазу. С расчётливым, но мягким взглядом, а не с леденисто-играющим взглядом хищника. Временами Эйгону неуютно рядом с этим человеком, но он не может прогнать его, потому что не знает, кому ещё он может доверять. Не знает, откуда брать силы, когда все вокруг, кажется, поставили на своём короле крест, кроме этого неизвестного.       — Когда я только оказался здесь, впервые я очутился именно в этом месте, — они подходят к длинной лестнице вниз, замерев перед ней. Эйгон сжимает челюсть, привыкнув сдерживать своё тяжёлое от болей дыхание и желание мычать так, словно с него снимают кожу. Он внимательно вслушивается в слова «брата», видя в них некую важность, пока разглядывает новое препятствие перед ними. — Только я находился внизу этого пролёта.       Эймонд смотрит на него изучающим взглядом, которым будто бы бросает вызов: «Справишься?». Обычно он заводил Эйгона в другой проём арок, и они никогда не останавливались перед лестницами, но теперь… Или он хочет убить его, просто сбросив вниз, пока они будут спускаться, или он настолько верит в Эйгона и его силы. Израненное сердце твердит о первом варианте, но разум ясно и точно говорит о последнем. Потому что у Эймонда были и есть сотни возможностей убить его, но он никогда к ним не прибегал. Причинить немного боли — да, но не убить.       — Мы идём куда-то конкретно? — Эйгон набирает в грудь воздух, прежде чем начать трудный и болезненный спуск. Ему тяжело даже просто передвигаться, а здесь куча ступеней вниз! Но даже не сам спуск кажется трудным для Эйгона. Подъём обратно — вот что пугает его больше всего.       Эймонд молчит, но его брови слегка сведены, а губы чуть изогнуты, приоткрывая вид на ровные зубы. При первом взгляде на такое выражение лица можно подумать, что он скалится, что ему неприятно… Но то ли Эйгон уже привык к этим гримасам, то ли он изучил «брата» достаточно, но внутри себя знает, что эта мимика выражает больше удовлетворения и счастья, чем какие-либо неприятные эмоции.       Они останавливаются на секунду на одной из ступеней, пройдя чуть меньше половины, пока Эйгон пытается отдышаться, сжимая-разжимая руку Эймонда. Удивительно, но ему позволяют этот небольшой передых, хотя видно, что Эймонд в нетерпении желает повести их дальше.       — Скорее, мы идём к кому-то конкретному. Не скажу, что он тебе понравится, но есть некоторые интересные сведения… Насчёт твоего брата, — Эймонд несколько выплёвывает последнюю фразу, потянув за собой Эйгона, который уже пришёл в себя, потому лишь горько усмехается на эти слова и интонацию. Дело не в ненависти к настоящему Эймонду, а в презрении к его бездействию, к желанию казаться лучше и… И тому, что он так дорог Эйгону, даже несмотря на свои действия.       Они, конечно же, никогда этого не обсуждают, но Эйгон и сам всё видит и понимает, а потому отмалчивается, лишь в мыслях думая о своём брате, лишь в мыслях спрашивая, почему тот игнорирует существование Эйгона… И не похоронил ли Эймонд его в своём сознании ещё во время битвы?       Неизвестность хуже смерти, и живя в клетке из собственного тела — клетке, которую так упорно разрушал Одноглазый, но на другой глаз, — Эйгон знает об этом слишком хорошо, потому стремится меньше копаться в самом себе и в том, что думает о нём брат, чтобы не застревать на одном месте, а двигаться дальше. Пока есть поддержка рядом, пока в него ещё верят.       Тем более что известия, которые ему доносят, не самые радостные, и хоть в сознании сейчас не появляется ничего разумного, он старается. Те дельные идеи, которые он когда-либо предлагал в совете, отвергались матушкой и дедом, и сейчас же все сталкиваются с мыслями, что «надо было делать это раньше». Как и говорил их король.       Эймонд ведёт его дальше, отвлекая от размышлений лёгким поглаживанием по руке. Внимание Эйгона переходит на то, что коридор становится уже, словно они подходят к проходу внутрь замка. Тусклые факела означают, что кто-то уже был у этих покоев, а значит вся сегодняшняя прогулка по тайным ходам была спланирована заранее, и если бы он посмел отказать…       Они проходят вместе в открывшийся проход, и Эйгону нестерпимо хочется тут же привалиться всем телом к «брату» рядом, чтобы хоть немного не разносить по телу неприятную боль, что начинает усиливаться с каждой секундой. Он превысил свой лимит на сегодня, и единственное, чего сейчас желает его сознание и тело — это немного отдыха, потому что путь обратно не обещает быть лёгким.       Но Эйгон остаётся стоять на месте ровно, словно застывшая статуя, потому что в комнате находится человек, которого он не думал когда-либо увидеть вновь. Комната, кажется, королевская, очень напоминающая комнату Хелейны, но самой сестрицы в покоях нет. Только этот человек, вид лица которого заставляет Эйгона судорожно втянуть воздух через рот, пока сознание не усваивает происходящее. Это не то лицо, которое он хочет видеть, не та ухмылка, расползающаяся по лицу, которая ему знакома. Этот блеск в глазах… Всё в теле панически кричит о неправильности происходящего, но Эйгон просто стоит, ощущая, как рука Эймонда обхватывает его ладонь крепко, словно удерживая на месте. Он ощущает, как тело Эймонда перемещается ближе, почти поддевает его плечо своим в готовности подхватить, если Эйгон всё же решит упасть.       — Я ожидал, что он закричит в панике! Как, оказывается, приятно быть неправым, — голос напротив лишь частично напоминает собственный голос Эйгона. Как и его лицо, впрочем, но именно благодаря некоторым другим, отличительным чертам Эйгон и может признать в человеке напротив самого себя, но до ожогов.       — Какого хрена? — Эйгон выдыхает это непроизвольно, пока Эймонд усаживает его на кровать, рядом с которой на тумбе стоит какой-то отвар, не похожий на маковое молоко, но, видимо, содержащее в себе вино, что видно характерному цвету. Его бы волновало это, но не получается, всё внимание приковано к «Эйгону», которого он видит в комнате. И к которому подходит Эймонд, чтобы остановиться к нему вполоборота и что-то прошептать на ухо.       Эта картина кажется такой неправильной: их близкое положение друг к другу, такая похожесть на самого Эйгона с его братом до всего, такое… Кажется, доверие друг к другу. Из-за этого, из-за них и их близости в горле пересыхает, а голова раскалывается ещё сильней, и он всё же принимает решение выпить то, что находится на тумбе.       — Я думал… Я думал, здесь только ты, — голос Эйгона осип, но не из-за резко выпитого вина с какой-то подмешанной гадостью, а из-за происходящего и того, что видит его глаз. Он отчётливо может наблюдать за тем, как пальцы «Эйгона» слегка играются и сжимают пальцы Эймонда.       — Как видишь, на ваши головы упали сразу два дракона, к нашему удовольствию, — «Эйгон» хмыкает, приподняв подбородок и переведя всё внимание на гостя, которому принадлежит замок. Это неизвестный должен ощущать себя неуютно, но некомфортно только самому Эйгону. — У меня было немало издевательских слов для тебя, но ты проделал этот путь достаточно неплохо для твоего-то состояния, чтобы я сжалился.       На секунду его взгляд метается к Эймонду, и это становится небольшим ответом для Эйгона — эти двое шептались о том, как прошёл его путь в эти покои, и хорошая оценка успеха позволяет сейчас избежать дополнительных от слов ран на сердце, которое и так почти пропало в пустоте.       — Поэтому я поведаю тебе о предателе… С ним не так уж и сложно, если давить на него моим — то есть твоим — лицом, — губы «Эйгона» расплываются в усмешке, из-за которой даже настоящему Эйгону становится неприятно. Он знает, что его Эймонда не тронут, что брат будет в полном порядке, пока он сам этого желает, ведь так обещал Одноглазый, но теперь неуверенность в обещанных словах начинает просыпаться с новой тревогой. — Ещё немного времени, и ты сможешь…       — Встретиться с ним, как старые любовники, — Эймонд перебивает «Эйгона» довольно резко, на что тот щурится с неодобрением, но слово наперекор не произносит, лишь в раздражении покусывает внутреннюю сторону щеки. Из-за чего именно — сказать сложно, то ли из-за несогласия со словами, то ли из-за злости, что его так бесцеремонно перебили, да ещё и собственный брат. — Если ты всё ещё этого хочешь.       — Будет ли это мой брат? Эймонд, которого я знал прежде? — Эйгон не хочет думать, что именно применяет на его Эймонде неизвестный из другого мира, но что-то подсказывает, что для других приятного даже в диалогах с ним не так уж и много.       Кроме как, может, для самого Эймонда, стоящего здесь рядом со своим «Эйгоном», потому что они выглядят довольно подходяще друг другу. Оба с такими взглядами, словно пережили самое неприятное, что может уготовить судьба, и сейчас готовы разорвать любого, кто попытается помешать их играм. Или им двоим находиться так близко друг к другу, как никогда бы не смог позволить себе Эйгон со своим братом.       Он наблюдает за ними внимательно, пока двое неизвестных переглядываются, словно ведя молчаливую борьбу. Лицо «Эйгона» мрачнеет, но после он медленно моргает, пока Эймонд расплывается в довольной улыбке, снова повернувшись к королю на постели. Эйгон не хочет пропустить ничего из тех эмоций, что они выражают, словно в этом найдётся более правдивый ответ, и если даже одного — неизвестного в виде него самого — он не знает совсем, то другого успел изучить достаточно, чтобы понять лишь по выражению лица, насколько тот может быть с ним честным.       — Если он будет лучшей версией самого себя — разве это нехорошо? — Эймонд лукавит и избегает прямого ответа, и сухость в горле Эйгона появляется снова. Жаль, что он осушил всю чашу разом, а не растянул её до этого момента. С другой стороны, он не уверен, что дотянул бы сам, потому что только благодаря вину с какой-то гадостью он меньше ощущает боли в теле сейчас. И лучше переваривает происходящее. — Покорный рыцарь рядом, верная псина, которая прибежит по первому зову и не кинется на кормящую его руку. М?       Эйгон смотрит на него с секунду, прежде чем качнуть головой в отрицании. Это, может, и звучит хорошо, но он уверен, что у самого Эймонда есть, что ответить на некоторые обвинения, которые определённо царят в разумах каждого из самозванцев. И он надеется, хотя больше не верит, что Эймонд всё ещё верен ему.       — Я хочу, чтобы он раскаялся, но не хочу, чтобы он был другим, — голос звучит твёрдо и властно, и «Эйгон» слегка щурится на подобные нотки — то ли одобрительно, то ли в предупреждении, — а Эймонд разглядывает его тёмным, почти голодным взглядом, прежде чем вновь пересечься с неизвестным рядом с собой глазами.       — Будь по-твоему, — «брат» не выглядит слишком довольным, но, видимо, с уверенностью в голосе Эйгона поспорить не может, и лишь спокойно кивает, — он будет молить о прощении, но… Останется собой.       Что-то в этой заминке Эймонда совершенно не нравится Эйгону. Слова, которые он решил опустить, явно важны, но он не продолжает говорить. В комнате на секунду повисает напряжение, пока Эйгон не приходит к выводу, что «раскаяться» и «остаться самим собой» не совсем совместимые вещи. Это неприятно, но он старается побороть неуютное чувство внутри себя и согласно кивнуть. Он уже давно подписался на эту игру.