dont worry be happy

Феликс не запомнил, как долетел домой. Кажется, улыбался. Кажется, делал вид, что в порядке. Помнил, что после того, как приехал, закрылся в ванной, налил себе ледяной воды и спрятался в ней. Закрыл шторку. Помнил, как нырнул и как сильно не хотел выныривать. До пожара в лёгких и пустоты в голове. Помнил, как Сынмин матерился, когда вытаскивал его. Дал пощёчину и сказал: — Ты правда решил пострадать? Именно сейчас? В такое важное для группы время? Феликс, возьми себя в руки! И ни слова поддержки. Феликс тогда рассмеялся: ну да, что может быть важнее группы. Даже спустя шесть, получается, лет после дебюта? Сколько он уже так? Делает всё для группы и ничего для себя? Феликс сбился со счёта. Сынмин извинился и попробовал расспросить, что такого случилось, но Феликс отмахнулся от него. Пошёл в кровать. Радоваться милым видосикам стэй и чувствовать бесконечный мучительный голод, запрещающий ему дышать. Конечно же, Феликс хочет найти покой в «Баббле». Быть сильным героем. И, конечно же, говорит стэй правду, пытаясь посмотреть на ситуацию с другого ракурса. Ничего страшного не произошло. Сейчас контроль у него. Он может написать, что ест дыню и хочет чистить зубки шоколадной пастой. А ещё отослать миллион фоточек. И никто ему не запретит. И не заметит за детским «ха» то, что глаза у него опухшие, а улыбка не собирается. И даже не спросит почему, всем же плевать. Он же шутит, отсылает фоточки. Глаз за текстом не видно. Можно и дальше не врать. Просто не говорить, что дыня — единственное, что он ел за сорок восемь часов, а чувство запахов обострилось настолько, что спрятанный Сынмином шоколад слышится даже в ванной. Наложился на клубничную пасту. Получилось вкусно. Достаточно. Феликс хочет запихнуть в себя таблетку мелатонина и закрыть глаза. И молиться на ночь без снов. Утром не становится лучше. Хан делится впечатлениями: двадцати четыре свечки на торте, который Минхо приготовил специально для него и вручил своему Квокке ровно в полночь; волшебная поездка по одноимённой реке на катере only for him; уверенность в завтрашнем дне и обещание, что завтра будет ещё лучше. Феликс пробует выдавить из себя чувство гордости за товарища, друга, брата, но выходит только криво улыбнуться, отослать весёлый смайлик и поставить кучу восклицательных знаков. Он не хочет их видеть, но они, честно говоря, и сами не рвутся. Высекают личное пространство, пока ещё есть возможность. А то потом туры, концерты, скиншип. Нужно ловить каждую секунду для себя. Феликс их не винит. Он идёт на концерт к Ки, чтобы немного развеяться. Перед этим съедает плитку белого шоколада: невыносимо сладко. Но энергии хватает, чтобы улыбаться на камеру и громко кричать. Она заполняет его целиком, и Феликсу удаётся не думать. Удаётся погрузиться и вжиться в роль очаровательного ангела. А когда он покидает толпу на него накатывает. Становится тяжело дышать. Энергия закончилась, а радость как будто высосали дементоры. Феликсу кажется, что через секунду его сердце остановится. Он закрывает глаза и медленно считает до десяти. Прислушивается к голосам в наушниках и повторяет себе: «Ты не один, всё хорошо. Придёшь к полуночи, а там будет сюрприз. Мемберы обязательно позаботятся о тебе. Всё хорошо. Вы семья. Всё под контролем». Он искренне думает, что как только ему исполнится двадцать четыре, станет лучше. Что чувство голода притупится, и ему вновь захочется улыбаться. А то диета из шоколада — это такое себе. Феликс закусывает губу перед тем как войти в общежитие. Пусто. Тихо. Феликс чувствует, как к горлу подступает комок. Он заходит к себе. Свет выключен, а Сынмин уже спит. Открывает «Баббл» и пробегает взглядом по сообщениям. Не замечает, как перестаёт понимать их смысл. Как перестаёт их видеть, потому что перед глазами туман. Его как будто обманули. Как будто нет никакой семьи. А есть только он и остальные. Отдельно от него. Такое чувство, будто он старается для пустоты, а так… никто и не заметит, если он перестанет искренне улыбаться. Ведь он сам никому неинтересен. Нужен только для продвижения участников через шип-контент. Потому что тот, кто трогает милашку-Ликси автоматически становится выше в рейтингах. Никакой тебе искренней дружбы. Никакого ответного торта на день рождение. Феликс с трудом сдерживает слёзы, пытаясь перестать вспоминать о том, как устроил Сынмину сюрприз. Puppy мог бы и устроить такой же в ответ. Если он вообще помнит, четыре года прошло. Феликс старается не обижаться, но вспоминает собственное:

No one can truly see the human inside me

и решает пройтись. Подышать свежим воздухом. Проветриться. Он сказал себе, что заслужил. Что так и надо. Он же сам отдалился. Мог бы попросить сюрприз. Сказать «please». Поставить в известность. Организовать всех самостоятельно в конце-то концов. Слёзы щипали глаза. Чувство одиночества было каким-то слишком сильным. На улице было прохладно, но Феликс этого практически не чувствовал. Думал, как дальше жить. Как улыбаться. Как делать вид, что всё в порядке. Как заставить себя думать, что ничего страшного не произошло и можно жить дальше. Как вселить в себя уверенность того, что всё хорошо. — Ликс? — голос Хёнджина отозвался болью в животе. Феликс попытался вытереть слёзы, но не смог справиться с дрожащим голосом. — Д-да? — Ты чего тут? — Хёнджин подошёл и накинул на плечи младшего свою куртку. — Д-день рождения праздную, — Феликс очень сильно хотел зареветь навзрыд. — Sunshine, а чего так грустно? — Хёнджин всмотрелся в глаза младшего. Красные, — нехорошо плакать в день варенья, эй. — Сам как будто не знаешь! — Феликс выставил руки вперёд, защищаясь. Вышло, конечно, не агрессивно, а жалобно. — Ты расстроился, потому что тебе не показали всю красоту реки Хан? — Хёнджин говорил мягко и вкрадчиво. Он пытался успокоить и развеселить. Это же пошлость — с ветерком и под луной. А Феликс заревел. Как маленький. Хёнджин вздохнул и обнял его. Практически насильно, потому что тот отчаянно отбивался. Даже пара синяков останется. Но в конце концов младший стих в объятиях. — Если тебе так сильно нужна романтика, давай я свожу тебя куда-нибудь, — аккуратное предложение. Хёнджин заметил, что Феликс уже неделю на него не смотрит. Поэтому не стал лезть с сюрпризом. Старые раны лучше не тревожить. А сил на то, чтобы проследить за остальными у него не было. Феликс отшатнулся. Это было так… пренебрежительно. Как будто он ему одолжение делает. Как будто Феликс — ребёнок, которого нужно баловать, чтобы он исправно работал. Кукла. Даже в его глазах. Хотя чего, собственно говоря, нужно было ожидать. Особенно от Хёнджина. — Нет. Ничего мне не нужно. Сам разберусь. Извини. Пока. Феликс выбрался из объятий. И практически убежал. Хёнджин хотел его остановить, но не чувствовал себя правым. Молча смотрел, как Феликс убегал от него. В кармане пряталось чёрно-белое колечко от «Cartier», ради которого Хёнджин и становился амбассадором, а в его комнате — нарисованный портрет, прямо за тем самым, подаренным Ёнбоком, монитором. В тот момент, когда младший подарил его, Хёнджину казалось, что всё наладилось. Что всё как раньше. Но, видимо, ему это не нужно. Он ему не нужен. Хёнджин шагнул вперёд и замер. Почувствовал как сдавило грудь. Где-то глубоко под толстым слоем вины промелькнули его красные волосы и лёгкий румянец Феликса. Хёнджин проморгался. Нельзя погружаться, потому что обратно он не всплывёт. Хван хотел его остановить, окликнуть, позвать. Но такси приехало до того, как принц «Версаче» вернулся в сентябрь две тысячи двадцать четвёртого. Феликс поехал в отель. Провёл весь день в спа: массажи, бассейн, хаммам. Ко времени эфира поехал на работу. Провёл его. Получилось даже нормально отыграть. А потом он запнулся взглядом о комментарий: «Что подарили мемберы?» — и почувствовал, как что-то оборвалось. В груди стало пусто, а в животе — тяжело. Он с трудом закончил на позитивной ноте, а потом полчаса блевал в туалете. Феликс надеялся, что всё в порядке, что завтра станет легче. Изо всех сил убеждал себя, что всё ерунда. Что поглотившего его одиночества не существует. Что всё в порядке. Что всё как раньше. Но улыбаться стало сложно. Каждый раз, когда приходилось поднимать уголки губ, что-то внутри Феликса падало в тягучую бесконечность. Это было невыносимо. Настолько сложно, что Феликс даже на шоу не мог себя заставить. Режиссёр устал его просить: «Милую же сценку отыгрываем, чего ты смотришь в камеру взглядом тонущего котёнка». Отводил его в сторонку, поил горячим шоколадом, следил, чтобы Феликсу достался тёплый обед, не кричал, не ругал, спрашивал, что случилось. И Феликс был готов расплакаться от такой заботы постороннего человека, но не улыбнуться. Подключившийся Чанбин делал хуже, его попытки рассмешить загоняли. А обнимашки напоминали о том, что он, большой и сильный, может с ним сделать. Феликс пытался подавить дрожь, не дать страху вырваться наружу и обжечь других, но у него не получалось. Это быстро заметили. Подходили по очереди и все вместе: «Как ты?», «Как дела?», «Что случилось?», «Пойдём кушать?», «Караоке?», но Феликс просто отмалчивался. Ему ни-че-го не хотелось. Разве что спать. Но он не мог. Каждый раз, когда Ёнбоки закрывал глаза, он проваливался. То в Нью-Йорк, то в их старую общагу. Сценарии всегда разные: то он неправильно сгроулил, то задержал всех на съемке, то ему надо расслабиться. Результат был всегда один — боль. Феликс просыпался в холодном поту и включал «Геншин» на телефоне. Всё лучше, чем снова оказаться в его объятиях. Он довольно быстро привык. Даже радовался: вот сейчас он действительно худой. Рёбра, ключицы, впалый живот. Попросил менеджера себя таким сфотографировать, тот сделал пару кадров и сказал, что такое публиковать нельзя, компанию обвинят в плохом обращении с артистом. И в сотый раз спросил, нужна ли Феликсу помощь. Тот, как обычно, отказался. Феликс привык. Так даже было легче: сил на слёзы не осталось, и можно было спокойно играть тень себя прежнего. Улыбаться, касаться, двигаться. Иногда он думал о том, что у него совершенно неправильная реакция. Что он не должен так загоняться, потому что привык быть куклой. Потому что у него нет проблем с контролем. Что Чан сделал всё возможное, чтобы ни у кого из них не было проблем с контролем. Что у него всё нормально и то, что он чувствует, — ложь. Что он просто жалок. Хочет внимания. Что он опять всех подводит. И наказывал себя тем, что никого не подпускал. Он понимал, что это в каком-то роде селфхарм. Но избивать себя уже не было больно. Всё право причинять ему боль досталось им — Минхо и Хёнджину. И то во снах, потому что в реальности Феликс отгородился от обоих. Взаимодействовал только по сценарию, а вне работы даже не смотрел. Утыкался в телефон и молчал. Дни слились в один серый промежуток. Со всполохами тёмного, когда Минхо или Хёнджин лезли к нему, намереваясь выяснить отношения. Или когда он цеплялся взглядом за случайный комментарий, полный ненависти. Настоящая радость исчезла, но Феликсу казалось, что он вполне неплохо себя же и отыгрывает, когда его об этом просят. Единственное, что не получалось, — есть на камеру. Его тянуло блевать после ложки. Он надеялся, что кто-то заметит. Призма восприятия затуманилась чёрным туманом, и Феликс искренне считал, что стафф устраивал его несчастный вид; хореографа то, что он может двигаться; а учителя по вокалу то, что может открывать рот. То, что он делает всё это хуже, чем раньше, никого не волновало. Феликс вздыхал. И кому он нужен? Тут же говорил себе: «Никому. Ты же сам ото всех закрылся» — и открывал «Геншин». Не думать было проще. Существовать было проще, чем снова проживать всё это. Четырёх часов забытья хватало, чтобы держать организм в норме и не падать горлом на член, обладатель которого стягивает его волосы и смеётся: «Тебе полезно, голос станет ещё ниже, блондиночка». Но мемберы замечали. Пытались с ним аккуратно. — Хей, Ёнбоки, — к нему отправили Джисона, как человека с неким опытом, — ты как? — Нормально, — Феликс пожал плечами. Растягивался перед тренировкой. — Хочешь, сыграем вдвоём сегодня во что-нибудь? — Хан пристроился рядом. Пытался поймать взгляд друга, но тот отчаянно смотрел в пол. — Я занят, извини, — Феликс вздохнул. Играть с Ханом — это весело, но громко. Сынмин будет ворчать, а к Минхо в комнату он не пойдёт. — Эм… — Хан замялся, — нам кажется, ты отдаляешься. Может расскажешь, что случилось? Мы это решим. Феликс на него посмотрел. Что ж они лезут-то. Нормально же работаем, продажи высокие. Девочкам всегда нравились несчастные мальчики, а сейчас ему даже отыгрывать такового не нужно. Чего им надо. Напомнить о том, что они семья? Смешно. — Минхо хорош в постели? — прозвучало холодно и жёстко. — Прости? — Хан смутился. — Потому что ты, видимо, не очень, — Феликс отвернулся. Это было грубо. Год назад Хан бы расплакался от таких слов. Но сейчас Квокка вырос. Принял философию свободных отношений. Он опустился на корточки рядом с Феликсом. — Кто тебя обидел? — тихо. Хан совсем не обиделся на этот выпад, очевидно желающий его задеть. Видел, что младшему больно. Он положил ладонь на спину Ёнбока, и тот еле сумел подавить дрожь и желание уйти от прикосновения. Промолчал. — Феликс, ты можешь со мной об этом поговорить, — мягко. Хани его погладил. По волосам и по спинке, — с кем угодно можешь. — Ага, — Феликс даже не сомневался. Конечно может. Его выслушают, погладят по головке, дадут ведёрко мороженого, а потом скажут, что он всё себе выдумал. Что он всё неправильно понял. Что ничего не было. Что его все любят и желают только добра. Что ладонь чужого мужика под рубашкой — это ещё не на члене. А на члене — ещё не в заднице. А в заднице — ещё не член. А когда член — тебе что, больно было? Давай подадим в суд. Это конечно будет скандал, который лишит нас контрактов с рекламой, и, возможно, разрушит камбек, но мы тебя отстоим. Ты же наш. Мы тебя любим. И за тебя — горой. Феликс знал, как будет. И не хотел проходить через это, можно сразу к конечной точке, а? Чтобы don't worry и be happy? Феликс вздохнул. Даже благодарить не стал. Просто спрятался в некое подобие шпагата. Мемберы волновались. Стафф не знал, что делать. Феликс закрылся на сто замков. И доводил себя. Это было очевидно: он спал меньше, тренировался больше, падал чаще, ел меньше. Улыбался натянуто, почти перестал сидеть в тик-токе, оставив для себя только «Геншин» и «Три в ряд»; выкладывался на все сто и просил увеличить ему дозу обезболивающего. Говорил, что всё нормально. Ему просто надо стараться чуточку больше. Закрывал глаза и тянул уголки губ вверх — это даже улыбкой нельзя было назвать. И эти изменения были заметны. Что с ним делать, никто не знал. Потому что на контакт он не шёл. И как помочь, никто не знал. Оставалось только ждать. Первым не выдержал Минхо. Чувство того, что он приложил руку к тому, что солнышко-Ёнбоки превратился в унылую серую кляксу, аккуратно скреблось по его сердечку. Он не думал об этом, потому что боялся сломаться и не лез к Феликсу, потому что тот чётко дал понять, что хочет пространства, но не мог оставить всё как есть. Надо было что-то делать. Нужно было сделать хоть что-нибудь. Минхо всю тренировку внимательно смотрел на Феликса. Практически заставлял себя, потому что каждое движение их младшего буквально кричало: «Не трогай! Я закрыт! Не смотри!». Это уже было критично. Для сцены в том числе, а значит… Значит, время пришло. Пора брать ситуацию в свои руки. И раз он сам не хочет сотрудничать, надо его довести. До сотрудничества, конечно же. Поэтому Минхо решился. Взять на себя роль того самого садиста, который доведёт. Потому что если не сейчас, то на концерте. И вот тогда плохо будет всем. Лучше уж он побудет злодеем, чем Феликс упадёт без сил на глазах у миллионов. — Repeate, — он отпустил всех, кроме Дэнс-рачи и упорно повторял момент, который младший не мог освоить. Тот задыхался. Ему не хватало выносливости. И тело уже не слушалось. Ёнбок весь трясся. — Может, перерыв? — Хёнджин не мог отвести глаз от Феликса. Ему казалось, что ещё секунда, и он упадёт. Он хмурился и переживал. — Если хочешь, отдохни, Ёнбок не сядет, пока не отработает. А то мышцы запомнят неправильную связку, — Минхо протянул Хёнджину воду, а сам вцепился взглядом в Феликса. — Минхо, я не уверен… — Хёнджин хотел отстаивать право Феликса на отдых, но увидел, как тот начал заваливаться вбок. Мгновенно оказался рядом. Успел подхватить до того, как он оказался на полу. — Этого добивался?! — агрессивный крик. — Да, — Минхо спокойно кивнул, — пойдём в медпункт. Унесёшь или помочь? Хёнджин легко поднял Феликса на руки. Какие шестьдесят килограмм. В лучшем случае пятьдесят. Он зарычал. — Хёнджин, если ты не заметил, он на контакт не идёт. Надо довести. Чтоб взорвалось, и его наконец отпустило, — Минхо был уверен, что прав. Хёнджин посмотрел на Минхо сквозь зеркало. Ни капли сочувствия. Непоколебимая верность чановским идеалам. Стало тошно. В том числе и от себя. Мог бы он что-то сделать в конце-то концов. Надо было остановить его пятнадцатого. Подарить кольцо. Настоять на разговоре. Организовать какую-нибудь рекламу, купить цветы, позвать на лайф, да что угодно. Он мог что-то сделать. Он должен был что-то сделать. Но вместо заботы о младшем Хёнджин выбрал себя. Оставаться в своём безопасном мирке ничего-не-могущей жертвы. Не уплывать из тихой гавани. Поэтому Хёнджин злился. На того, кто его в эту гавань привёл. — Что ты сделал с ним в Нью-Йорке? — Хёнджин пошёл к медпункту с Феликсом на руках. Это был случайный выстрел. Хёнджин не знал, что попадёт. Но заметил, что Минхо скосил глаза. Значит, десяточка. — С чего ты взял, что я что-то сделал? — Минхо вообще-то помочь пытался. — Знаешь, когда Феликс разочаровывается в людях, он перестаёт на них смотреть. И что-то я не увидел твоих фоток в его инсте. Или лайков под твоими постами, — Хёнджин нёс Феликса так, будто он — самое ценное, что у него есть. Минхо понял. — Я не знал, что между вами чувства, — прозвучало как извинения. Хёнджин вздохнул. Хотел бы он, чтобы между ними были чувства.

***

Феликс очнулся в палате. В руке — игла. Не больно, но неприятно. Голова мутная. — Что случилось? — он обвёл взглядом палату. На его кровати, совсем близко, слишком близко — Хёнджин. В ногах — Минхо. Хан, Чанбин и Сынмин рубятся в «уно» на полу. Чан сидит на стуле и работает в ноутбуке. Чонин читает книгу, заняв второй стул. — Ты нам скажи, — Хёнджин очень осторожно коснулся его волос. Феликс перевёл взгляд на капельницу. Он хотел прочитать, что там написано, но перед глазами всё расплывалось. — Я в порядке, — очевидная ложь. Минхо усмехнулся. Приподнял бровь. — Правда? Феликс закрыл глаза. Почувствовал, как текут слёзы. Грудь сдавливало. — Ёнбоки, — Хёнджин лёг на него, обнимая. Он звучал так. Бережно. Как будто не он разбил Феликса на тысячу осколков когда-то в прошлой жизни. — Да отвали ты! — Феликс попробовал оттолкнуть. Он догадался, что ему прокапывают глюкозу, потому что чувствовал себя так, будто его выдернули из старательно созданной голубоватой дымки в жестокий реальный мир. Где есть Хёнджин, Минхо и ч-у-в-с-т-в-а. Хёнджин позволил себя ударить, но из объятий не выпустил. — Прости меня, — тихий шёпот на ушко. — Раньше надо было извиняться, Хван! — Феликс кричал. Он задыхался в слезах и отчаянно пытался отстранить хёна от себя. Дёргал за волосы, сжимал спину, кусался, но Хёнджин мужественно терпел. Он не мог позволить себе поставить свои чувства выше его. Больше — никогда. — Феликс, тише, — Минхо встал и прижал его запястье к кровати, — капельницу вырвешь. — А ты не смей прикасаться ко мне! — Феликс задрожал. Он рефлекторно оттолкнул Минхо и, не справившись, вскрикнул. Почувствовал беспомощность. Первый сдавливает грудь, второй сжимает запястье. А остальные просто смотрят. Вообще ничего не предпринимают. Он резко почувствовал себя так, будто через секунду будет очень больно. Гораздо больнее, чем в прошлые разы. Вспомнился тег «групповое изнасилование» и стало смешно. Ну не может такого в реальности быть. Ну не может. Минхо отпустил сразу же, как только увидел, что Феликс задыхается. Отодвинул от него Хёнджина и убрал подушку, уложив Феликса на спину. Истерика переходила черту. — Дыши, котёнок, — Минхо волновался, но младший этого не слышал. Перед глазами стоял он, Хёнджин, и они как-то причудливо смешались. Он чувствовал, что кислорода не хватает, потому что в руках онемение, а в груди — огонь. А этот подбирающийся смех запрещал дышать. Чувство опасности уничтожило ему мир. Как в эпицентре землетрясения — некуда деться и сильно трясёт. — How've you been? I guess you're fine, — вряд ли петь сольник Феликса было хорошей идеей, но Хёнджин просто не придумал ничего лучше. Взял его за руку. Феликс услышал. Лучше бы, конечно, «Rainbow connection», но тоже сойдёт. Он начал дышать. В такт ритму, который Хёнджин выдумал под его песню. К концу успокоился. Повернул голову к Хёнджину. Посмотрел ему в глаза: — Это было больно. Это правда было больно. — Прости, — Хёнджин чувствовал себя беспомощным. Он слабо помнил тот вечер. И ещё хуже помнил последствия. Только то, что не справился. Момент слома. А затем — Минхо. Вот его он хорошо помнил. — Чувствую себя третьим лишним, — Минхо пробурчал. Он выдохнул. Что-то становилось более понятным. — А мы вообще чувствуем себя так, будто свечку держим, — где-то сбоку послышался голос Чанбина. Феликс прикрыл глаза. Лучше не становилось, но хотя бы паника отступила. — А как тебе сделали больно? — Хани подошёл и уселся позади Хёнджина. Он хмурил брови и теребил своё запястье. Переживал. — Это не важно, — в потолок. Уж кому-кому, а Джисону точно не надо знать. — Правильно, надо смотреть вперёд, — Минхо звучал ободряюще. Потрепал Феликса по волосам, но тот дёрнулся и зашипел. — Выйдите все, — лидер звучал жёстко. Бескомпромиссно. Чанбин увёл за собой Хана, Сынмин кинул на Феликса обеспокоенный взгляд, но Чонин взял его под локоток и потянул к выходу чуть ли не силком, Минхо уходить отказался, а Хёнджин посмотрел на Чана так, что тот понял: их вижуал скорее умрёт, чем оставит Феликса одного. — Извиниться, скорее, должен я, — Кристофер кивнул, — за то, что не позволил вам расцвести, — неприкрытая насмешка в проникновенном, профессиональном голосе. Феликс вздохнул. Сейчас опять начнутся обвинения. А Хёнджин снова навалился на него, защищая: — Не слушай его, — самые крепкие объятия на которые Хёнджин только способен. И самый преданный шёпот, — я тебя больше никогда не отпущу, — вспомнилось то, что обижало Феликса в детстве. — Буду смотреть только на тебя. Обещаю. — I don't need your attention, — Феликс устало вздохнул и тихо прошептал, — I need your love. Хёнджин сжался. Что он мог дать? Он чувствовал себя пустым с тех пор, как Феликс перестал для него улыбаться. Той особой улыбкой, которая была только для него. И ни для кого другого. — Как будто он на неё способен, — Минхо усмехнулся. Он провёл рукой по волосам младшего. Можно было и догадаться, что всё так плохо. Это Чан дурак. Он должен был ему всё рассказать. — Крошки хёнджиновской любви достаются стэй, — Чан пожал плечами, — а основное блюдо God's menu, Феликс, только для тебя. Всегда. Лучший лидер поцеловал своего оззи-брата в лоб. — Пойдём, Минхо, напьёмся в честь принятых решений, сделавших нас победившими злодеями. Оставим проигравших наедине друг с другом, — он подмигнул Феликсу. Знал, что тот любит «марвелские» метафоры. — Я, чур, Магнетто, — Минхо потянулся. — Не из той вселенной, — Бан Кристофер Чан отвесил ему подзатыльник. — Простите. Правда, — он обернулся в дверях. — И меня, — Минхо смотрел на Феликса, — простите. Младшие промолчали. Им бы друг с другом разобраться. Феликс не знал, что чувствует по отношению к Хёнджину. Боялся, идя по крошкам его любви, попасть в дом ведьмы, который светился теплом в беспроглядном сумеречном лесу. Боялся быть съеденным. — Прости, — Хёнджин повторил, когда они ушли. И прижался. — Я бы хотел, Джинни, но… во мне больше ничего не осталось. Совсем ничего, — Феликс легко погладил Хёнджина по волосам. И вправду мягкие. Феликс удивился тому, что голос Минхо не принёс с собою боль. Возможно, не всё так плохо? Если верить? Если идти на свет? Хёнджин сжался. Зажмурился. Он должен был помочь. Хотя бы попытаться. Предложить всего себя в исцеление. Это ведь сработает? Минхо говорил, что чувство обладания делает его живым. Это же у всех так, да? На Феликсе сработает? Ему станет лучше, и он простит? Хёнджин осторожно положил голову на грудь младшего: — Даже крошек? — его голос дрогнул. — Я готов питаться и крохами, — осторожно потёрся щекой о грудь младшего. Тихо и смущенно выдохнул, — твоей любви. Феликс тихо усмехнулся. Он заметил желание. Ещё не разобрался в чём оно, но хотя бы что-то. Можно было дышать. — Это было в прошлой жизни, чего прошлое ворошить, — Феликс провёл ладонью по спине хёна. — Разве чувства — это не до самой смерти? — Разве мы уже не мертвы? Хёнджин промолчал. Возможно. — Если тебе станет легче, то я даю тебе превентивное согласие, — Хёнджин принял вертикальное положение. Стянул с волос резинку, которой обычно перевязывали купюры, а не волосы, и приложил к запястью. Оттянул её и предложил образовавшуюся петлю Ликсу. — Попробуй, может, станет получше, — Хёнджин виновато улыбался. В глазах — океан вины. Он хотел почувствовать эту боль. Младший взял петлю и медленно, аккуратно отпустил её. Стянул резинку с руки Хёнджина. — Что за селфхарм на минималках? — проворчал он и вздохнул. Хёнджину захотелось ткнуть Ликса в капельницу и спросить, что за селфхарм на максималках, но он промолчал. Просто пожал плечами. Не убрал ни запястья, ни себя. — Хёнджин, давай об этом позже поговорим. Я устал, — Феликс закрыл глаза. Он хотел спрятаться. — Можно с тобой остаться? — уходить не хотелось. Хотелось показать Феликсу, что он рядом. Не уйдёт, не бросит, не будет давить, не будет требовать. Что он будет стоять на коленях и примет абсолютно всё, что Феликс захочет ему дать. Что он сможет исправить ту ошибку двухлетней давности, перечеркнувшую их судьбы. Что он достоин прощения. — Если полезешь с каким-нибудь корректирующим изнасилованием, я просто уволюсь, — Феликс повернулся на бок. От Хёнджина. Он устал прогонять его. И позволил себе приоткрыть ворота. Чуть-чуть. Ничего страшного не произойдёт. Не произойдёт же? — If you want to get rape/revenge, I'm all for it, — Хёнджин обнял младшего со спины и положил подбородок на его плечо. Прижался. Феликс усмехнулся. Принимать боль легче, чем причинять, да, Хван?