крошки.

Феликс вздохнул. Его даже никто не спросил, нужна ли ему дополнительная энергия, хочет ли он медицинской помощи. Его тело — не его дело. Он чувствовал, как Хёнджин прижимается к его телу. В детстве он сам любил приходить к нему и обниматься настолько долго, насколько это вообще возможно. Ему нравилось чувство тепла. Простое, нежное, без каких-либо намёков на пошлость. Хёнджин всегда уходил первым и очень редко прижимался в ответ. В детстве Феликс считал такие моменты волшебными. Он помнил то чувство, которое нежным облачком расплывалось от живота к лёгким, мягко обволакивая его детское наивное сердечко. А если Хёнджин опускал руки на его живот или притягивал к себе, то Феликс был готов пищать от восторга. А сейчас... сейчас ему страшно. Совсем чуть-чуть. Он боится не Хёнджина, не этого Хёнджина, опустившего на него груз своей же вины, а того, что придёт во сне. Потому что он чертовски устал от этой временной петли. Всё начинается мило. Он не может не чувствовать оттенки счастья, хотя уже не помнит, что именно они там праздновали. Кажется, годовщину дебюта, первую победу на «Music Bank» с их заглавкой, день рождения мамы Хёнджина, отрицательный тест на «covid-19» у Хана и Чанбина… Поводов тогда было много. Феликс всегда старается задержаться в ресторане: то виснет на Минхо, то обнимает Чана, то зовёт Хана смотреть аниме, но в итоге его всегда уводит смеющийся Хёнджин. Провожает и мило беседует. Говорит, что они крутые. Говорит, что Феликс молодец, а его низкий голос гипнотизирующий. Что у Феликса есть свой шарм. Много комплиментов, крошка-Феликс смущается и прячет лицо в ладонях. Чуть ли не мурчит. Ему нравится, когда хён его хвалит. Он считает, что это важнее одобрения фанатов: что они понимать-то могут. Вот хёны, хёны — это да, они же видят его рост. А мнение Хёнджина почему-то считается самым-самым. Для юного Феликса просто самым. Феликс всегда пытается оттянуть, задержаться на пороге, отвлечь Хёнджина разговором, уйти в другую сторону, но итог всегда один. Рука Хёнджина на его талии, мягко подталкивающая его к двери. Невозможность отказаться. Рывок — и вот дверь закрывается. И Феликс проживает это заново. Руки Хёнджина на его бёдрах. Первый поцелуй с привкусом клубники. Мягкость, робость и нежное, почти что школьное волнение. Феликс не знает, куда деть руки, но прикосновения Хёнджина приятные. Он льнёт к нему, как котёнок. — Ёнбоки, — он произносит его имя так, будто он — самый важный экспонат. Хрупкая ваза, стоимостью превышающая стоимость дворца, в котором она находится. Феликсу это нравится, он чувствует себя ценным. — Д-да? — голос слегка дрожит. Феликс стоит и смущённо теребит кофту, потому что всё ещё не придумал, что делать с руками. Смотреть в глаза почему-то страшно смущающе, поэтому мальчик опускает глаза в пол. Совсем как школьница. — Мы же уже большие, — звучало томно, призывно, по-взрослому. — Д-да? — Феликс повторяется, потому что ему хочется быть большим. А потом он чувствует толчок в грудь. Он не ожидает этого, поэтому падает. Думает, что Хёнджин хорошо рассчитал: он не ударился и даже испугаться не успел. Вот только зачем?.. Ответ приходит тут же: Хёнджин садится ему на бёдра, заводит руки Феликса над головой и накрывает его губы своими. Более страстно. Более горячо. С языком. — Maniac, — Хёнджин пропел лейтмотив из их хита. Феликс сглатывает. — Хёнджин, я... — Феликсу не то чтобы страшно. Просто они оба выпили, а он не хочет, чтобы его первый раз прошёл так. Он хочет нежности, романтики, чувств и отеля с видом на Эйфелеву Башню. Но он ничего не имеет против поцелуев и взаимного петтинга, а потому тянется, чтобы сказать об этом старшему. Но тот затыкает его поцелуем, а руками стягивает джинсы. Гладит. Феликсу кажется, что там, где его касаются пальцы Хёнджина, распускаются цветы. Голубенькие незабудки. Это приятно, и он подставляется под прикосновения. Пара минут, и он чувствует руку старшего на своём члене. Смущается и закрывает глаза. — Ты? — Хёнджин отрывается от его губ и спускается к шее. Одаривает её мягкими поцелуями. — М-м… — Феликс не помнит, что хотел сказать. Прикосновения и поцелуи ему нравились. Он не хотел большего и даже не допускал мысли, что Хёнджин полезет без его прямого разрешения. А прерывать процесс не хотелось. Он доверял Хёнджину. В конце концов, он владеет тхэквондо. Ничего страшного не произойдёт. — Ёнбоки, — Хёнджин повторяет, целуя ключицы юноши, — ты же уже взрослый мальчик, да? Феликс слабо кивает. Ему сложно услышать вопрос, потому что чувств слишком много. Руки Хёнджина какие-то волшебные, потому что приятно буквально повсюду. Кончики пальцев руки, шея, низ живота, бёдра. Он весь в цветах. Готов раствориться в нежности. Не замечает, как Хёнджин пережимает его запястья одной рукой, обездвиживая. А потом резко чувствует, как бутоны срезают. Острым ледяным скальпелем. Он открывает глаза, и Хёнджин нежно его целует. Говорит, что это просто пальцы – ничего страшного, и надо расслабиться. Феликс пытается сказать, что ему неприятно, что он боится, что он хочет не так и не сейчас, что он не готов, но Хёнджин ему не даёт. Властно и огненно затыкает рот поцелуем и вжимает руки в кровать так, что Феликс чувствует — будут синяки. Он теряется. Тогда он не думал, что это предательство. Он надеялся, что Хёнджин уберёт пальцы, силы вернутся в руки, и он сумеет оттолкнуть. Что его хён, его любимый, дорогой человек образумится и позволит ему сказать: «Нет». Или услышит его тело. Он не верил в то, что Хёнджин сделает это. Достанет член, протолкнёт его в Феликса и застонет о том, как в нём узко и хорошо. — Как приятно быть первым, — Хёнджин шепчет это Феликсу в губы, когда двигается. Феликс не помнит, что чувствовал тогда. Проживая это во снах, он чувствует разное: ярость, потому что чёртово тело после алкоголя и микропеттинга растеряло способность напрягать мышцы; боль, потому что Хёнджин использовал мало смазки и слабо растянул его; предательство, потому что его рот словно сшили железной проволокой. Феликс не знает. Он каждый раз хочет проснуться на этом моменте. Каждый раз осознаёт, что это сон. Но это никогда не работает. Он не может вырваться из этих чувств. Он ощущает то, как член Хёнджина движется в нём, как его руки оставляют синяки на его, как губы целуют шею и стонут в ушко комплименты тому, какой он узкий и тёплый. Он никогда не чувствует того, что чувствовал тогда: приятную истому, когда член старшего задевал простату или сладостное напряжение в теле, ещё не успевшего остыть после поцелуев и, казавшейся бесконечной, нежности. Только боль, сожаление и то, как он разбивается на тысячу осколков, когда Хёнджин в него кончает. Тогда он завалился на бок и почти сразу вырубился. А Феликс долго рассматривал его красные капли пота на своей белой футболке. Всё не мог избавиться от ощущения, что это — кровь. Во снах хён иногда встаёт и уходит. Иногда нежно целует в лоб и говорит, что Феликс хорошо постарался. Иногда гладит его по щеке и с доброй улыбкой спрашивает, готов ли он ко второму раунду. Реже говорит, что сделал это из любви. Что во всём виноват алкоголь. Феликс очень хочет проснуться. Но его всегда оставляют ещё на чуть-чуть, чтобы пережить эту боль. Вспомнить, как болел живот после. Как он плакал на плече у Криса. Как старался услышать извинения, пока все бежали за очередной наградой. Как бежал вместе с ними, оставив того крошку позади. Одного, испуганного, сломанного. И только тогда Феликс просыпается. Когда в реальности не остаётся места для боли. Он открыл глаза. Хёнджин никуда не ушёл. Его рука всё ещё на его животе, а сам он мирно сопит в шею. Раньше он так не умел. Во сне Хёнджин стремился заполнить всю кровать и лежать звёздочкой, закидывая конечности везде и всюду. А сейчас вот. Смирный какой. Феликс вздохнул. Коснулся двумя пальцами шеи: проверить пульс. Зашкаливает. Как и всегда после этих кошмаров. Он вообще-то научился обходиться без них. Для этого было достаточно потратить миллион калорий, заволноваться о чём-нибудь другом или просто сузить количество часов сна для необходимого минимума. Но это грёбаная капельница, о нужде которой никто не поинтересовался, всё испортила. В груди снова больно. Он не хочет это чувствовать. Жмурится. — Ёнбоки? — Хёнджин почувствовал как Феликс в руках напрягся. Он был в полудрёме, охранял его сон. Видимо, младший проснулся. Этот шёпот на ушко, объятия, голос, Хёнджин. Феликс ещё не успел вырваться из железных оков сна, а тут — повторяется. Он заплакал. — Не надо, — он притянул колени к груди и обнял их. Бороться не было сил. Вот значит на сны тебе, дурацкий организм, энергии хватает, а на то, чтобы спихнуть этого мудака с кровати, нет?! — Феликс, тише, что случилось? — Хёнджин встаёт. Аккуратно кладёт ладонь ему на лоб. Котёнок под ним трясётся. Совсем крошка. Он не знает, что делать, и потому просто идёт за стаканом воды. А когда отходит на достаточное расстояние, в спину прилетает отчаянный крик: — Ты случился! Ты! Хёнджин замирает. Он хочет раствориться. Но надо выслушать. Чан тогда решил, что он не сможет. Что надо прекратить с ним общение. Что Хёнджин не может позволить себе ещё один рест. И не может позволить себе винить себя. Что он сломается. А группе он нужен живым. Целым. Отдающим. Что он — вижуал, а значит должен. Феликсу так будет лучше. Если тот будет считать его злодеем: дихотомия и всё такое. Так же проще, когда есть чёрное и белое. Так вот Хёнджин должен был быть для Феликса чёрным, чтобы тому было кого винить. А значит – никаких извинений, сочувствия и оправданий. Он должен вырасти сильным. Сейчас Хёнджин ни о чём не жалел больше, чем о том, что тогда поверил Чану. Их лучшему лидеру. Человеку, который вернул его с реста. Он вернулся к Феликсу со стаканом воды. Присел на краешек кровати. Не касался. — Я знаю, это не оправдание, но я был чертовски пьян, — Хёнджин говорит тихо. Просто для того, чтобы Феликс наконец высказал ему всё, что он о нём думает. — Ты же мне нравился! — Феликс кричит, но выходит глухо, потому что он сжался в комочек и закрыл лицо и руками, и коленями. — Знаю. — Я мечтал о первом разе с тобой! — он сжимается ещё глубже. Хвану больно дышать. — Я хотел Париж, хотел шампанское, клубники и номер с видом на Эйфелеву башню! — Феликс плакал. Он не смотрел на Хёнджина. Он был не важен. Сейчас-то что изменить. А того крошку-Феликса даже не пожалел никто. Чан вообще не спрашивал о том, чего уже никак не исправить и не вернуть, а остальным лидер запретил рассказывать, потому что они неправильно поймут, будет раскол, который группе тогда не был нужен. Как и сейчас. Группе никогда не нужны расколы. — Прости… — Хёнджин поднял колени к груди. Океан вины сдавливал его внутренности. — Ты не мог подождать что ли?! — Феликс убирает руки и кричит, глядя на старшего, — так сильно хотелось отыметь?! Я же был ребёнком! — Прости, — Хёнджин бессмысленно повторяет. Им было по двадцать два. — Я смотрел мультики про дружбу и собирал стикеры с единорожками. Я был ребёнком. Оберегаемым ребёнком. Тобой в том числе, — Феликс устал кричать. Лёг на живот и повернул к Хёнджину голову, положив её на подушку, — я даже узнал, что инвесторы могут распускать руки, а стэй писать плохие слова, только после того, как ты засунул член мне в зад, Джин. Ты, блин, разрушил розовый замок, который сам же и строил. — Прости, — Хёнджин скатился с кровати чёрной кляксой и встал на колени. Склонил голову. — Почему ты повторяешь это только сейчас? Почему не поговорил со мной тогда? Почему ты поддерживал этот спектакль? О том, что между нами всё хорошо и ничего не было? — А ты? — Хёнджин не хотел очернять Криса в глазах Феликса. Мог же он сам подумать, в конце концов. Догадаться. Сделать первый шаг. Мог не запирать себя в Минхо. Но вместо этого он предпочёл страдать. Да, этот путь подсказал ему Крис и да, так было лучше для группы, но он мог хотя бы задуматься о том, каково там ему солнцу. Мог хотя бы посмотреть на него. Мог перестать быть эгоистом хотя бы на секундочку? Феликс перевернулся на спину. Посмотрел в потолок. — Живот тогда болел. Сильно, — он вздохнул, — я пошёл к Крису. Всё ему рассказал. Хёнджин кивнул. Закусил губу, чтобы не перебивать. — Он сказал, что если крови нет, то всё нормально, — Феликс усмехнулся. Тогда он верил Крису больше, чем собственному отцу, — он аккуратно распросил меня о том, что я чувствую, а я, представляешь, не знал. Тогда он сказал, что мне надо чувствовать. И я продержался на этом весь камбек. Хёнджин снова кивнул. Феликс улыбался, взаимодействовал с ним и в целом делал вид, как будто ничего не произошло. Он помнил, как под его улыбкой молчала совесть. — А потом ты меня коснулся. Вне сценария, вне камер, вне деятельности группы. Пальцем к локтю, звал меня куда-то. Не помню. И меня так сильно отбросило. — Я помню, — у Хёнджина дрожал голос, — ты упал. — Ага, — Феликс закрыл глаза, — я тогда так сильно испугался. Почувствовал беспомощность. Страх. Как бы пафосно это ни звучало, ужас. — Прости, — Хёнджин опустил глаза в пол. Колени ныли. — Да не нужны мне твои извинения сейчас, Хёнджин, — Феликс повернулся к нему на бок. Видел, что у того дрожат бёдра. Надавил на его плечо, чтобы тот уже сел, — ну что они изменят? Распутают меня, когда я почти два года назад не знал, почему отшатнулся от тебя? Растворят ощущение беспомощности, которое возникает каждый раз, когда какой-то старый извращенец касается моих голых коленок? Чего ты извиняешься? Хёнджин зажмурился. Он знал, что извинялся ради себя. И знал, что он мерзкий, недостойный ни капли тепла эгоист. — Ты тогда перестал на меня смотреть, — Хёнджин не открывал глаз и отказывался садиться. Сопротивлялся, хотя мышцы уже устали, а Феликс прикладывал силу. — Я не мог на тебя смотреть, — Феликс вздохнул, — меня отбрасывало. Потом научился. — Прости, — Хёнджин пытался сдержаться. Пытался не строить из себя жертву, пытался быть тем, кто достойно принимает вину, но не сумел. Океан слёз цунами вырвался наружу. Он всё-таки сел и расплакался. Феликс вздохнул. Вставать с кровати не хотелось. Прикасаться к Хёнджину не хотелось. Ничего не хотелось. Но перед ним был плачущий участник группы, член семьи, и он не мог ничего не делать. Поэтому он всё-таки выдернул из себя эту несчастную капельницу, встал и вместе с одеялком присел к нему. Обнимать. Это он любил. В конце концов, плачущий Хёнджин не опасен. Феликс знал это. И пытался объяснить это чувствам, которые ощетинились против первой любви острыми ядовитыми шипами. А Хёнджин верил, что если Феликс его обнимает, значит, не всё потеряно. Значит, добрый, ангел, солнышко Ли Ёнбок его простит. Уберёт этот груз вины, и станет полегче. Хёнджин не осмеливался формулировать мысли: «Может, получится начать сначала», но упорно мечтал об этом. На этот раз всё будет правильно. Париж, Эйфелева башня, клубника, шампанское. Это легко. Донателла точно ему не откажет. И когда успокоился, Хёнджин аккуратно перетащил Феликса к себе в объятия. Прижал к себе. Очень осторожно погладил пальцами по спине: — А сейчас?.. Минхо что-то сделал? Феликс зарылся носом в грудь Хёнджина. Вздохнул. — Подумал, что мне надо расслабиться, и решил не услышать моё «нет». — Господи, Феликс, — Хёнджин обнял его. Крепко. В животе поселилось что-то едкое и очень тяжелое. Дышать снова стало трудно, — мне так жаль. — Мне тоже, — Феликс пожал плечами, — но он хотел как лучше. Ты же ему не рассказывал? Хёнджин активно замотал головой. — Что ты, — Хёнджин осторожно погладил юношу по спине. Напряжена, — я никогда о тебе с ним не говорил. — Расскажешь? Хёнджин не знал, что Феликс хочет услышать. То, что они с Минхо горячи, он впервые узнал от стэй. До этого он искренне считал хёна братом, а себя — младшим дразнилкой, который не даёт заскучать. А потом увидел какой-то эдит, в описании которого было загадочное «hyunho» и задумался. Долго катал это слово на языке. Оно было вкусное. Хёнджин и Минхо. Сначала он касался его аккуратно. Пара лайков в тиктоке. Пара провокационных сообщений в «Баббл». Один разговор с маркетологами о том, что такое шипперство. А потом Минхо, тот самый Минхо, не отходящий от Хана ни на шаг, подарил ему розу. Из бумаги. Мол, Япония, оригами, всё такое, держи, тебе идёт. Хёнджин её зачем-то развернул. Кажется, хотел нарисовать портрет старшего и вернуть обратно, но увидел маленькое, аккуратно выведенное его кошачьим почерком: «ньянгрец», и полез в интернет. Оказалось, это «хёнхо», но на кошачьем. Хёнджин улыбнулся и не заметил, как прочитал самые популярные работы, насмотрелся артов, повозбуждался на эдиты и вообще задумался. О Феликсе он тогда не вспоминал, но младший всё равно сидел где-то внутри сердца. И иногда мешал нормально спать. Есть. Двигаться. Быть. Жить. Что-то ломал там, наверное, внутри самого главного органа. Хёнджин не хотел об этом думать. И самый простой способ не думать — дрочить на горячие эдиты стэй. Он потерялся в лесу, а Минхо его нашёл. Застал его за рукоблудством в душе. Усмехнулся и спросил, нужна ли помощь. А Хёнджин кивнул. И только потом покраснел. Минхо как был, в одежде, зашёл в душевую кабину, прижал Хёнджина грудью к стене, раздвинул его ноги, обхватил ладонью его член и довёл до звёзд перед глазами. На тот момент это был самый мощный оргазм, который Хёнджин когда-либо испытывал. Он дрожал, скулил и не мог устоять на ногах. Минхо позволил ему спуститься по стеночке и пережидать волны спада напряжения на полу душевой кабинки. А сам вышел весь мокрый и усмехнулся: — Будешь плохо себя вести — повторим. Конечно, Хёнджин начал бесить хёна куда активнее. Ему понравилось. Воспоминания о Феликсе закрасили углём и припорошили пеплом. Была работа, кисти и Минхо. И всё. Хёнджин знал, что чувства у старшего к Хану. Что с ним — играют. Спускают пар, пока Джисон не способен удовлетворять старшего ввиду особенностей психического здоровья и рекомендаций врача. Он знал, что никому нельзя об этом говорить, потому что расколы в группе никому не нужны. Но его это не тревожило. Потому что каждый раз, когда Минхо вдалбывал его в кровать, сжимал руки над его головой и оставлял синяки на его рёбрах, вина испарялась. Не вся, но становилось легче дышать. Иногда он пробовал поговорить об этом с Минхо, потому что их секс нельзя было назвать нежным, и приходилось закрашивать синяки неделями. Но тот отмахивался: — Не нравится, уходи. Хёнджин не мог. — Почему тебе это нравится? Хёнджин знал, почему нравится ему: он так наказывает себя за то, что сделал больно своему солнцу, и тот больше на него не смотрит, но Минхо-то что? Не видит, что Хёнджин загоняет себя в абьюзивную яму? Считает, что это нормально? — Потому что с Ханом я не имею права терять контроль, — Минхо пожал плечами, — а с тобой я могу его вернуть. Хёнджин нахмурился. Он слабо понял мысль старшего: типа с ним Минхо может себя отпустить и прочувствовать власть над ним, которую не имеет над собой? А с Ханом надо играть в джентельмена? А зачем тогда? — Ему будет больно, когда он узнает. — Я морально готовлю его к тому, что свободные отношения — это нормально. Не переживай о нём. — Почему ты любишь его? — Хёнджин не успел прикусить язык. Взгляд хёна потяжелел. Он подошёл к Хёнджину. Вплотную. — Ещё раз полезешь — я не посмотрю на то, что ты не умеешь драться, и вызову тебя на ринг, — Минхо говорил спокойно. Чётко и уравновешенно. Но от его взгляда Хёнджину стало страшно дышать, — и ты не сможешь отказаться или спрятаться за Чана. Кивни, если понял. Шевелиться было страшно. Хёнджин оцепенел. Минхо никогда не смотрел на него так. — Хёнджин, — глубже, холоднее. Хёнджин закивал и пискнул: — Извини. Кошачья улыбка вернулась к старшему. Тот заправил Хёнджину прядку, выбившуюся во время жёсткого секса у стены. — Приходи ко мне, если захочешь, чтобы над тобой подоминировали, — мягкая улыбка и ласковый тон, — или сделали больно, — к концу фразы улыбка превращается в оскал, а нежность в голосе заменяется сталью. Ладонь Минхо оказывается на шее Хёнджина и сжимает её, перекрывая доступ кислорода. Младший не дышит. Замер. Минхо отпускает за долю секунды до того, как Хёнджин потеряет сознание. Тот сваливается на пол, хватается за горло и пытается отдышаться. Минхо наклоняется к нему. Садится на корточки и накрывает ладонью пах Хёнджина. Ухмыляется: — Повторим? Хёнджин судорожно кивает. Это единственное, на что его хватает. Никаких воспоминаний о Феликсе. Никакого груза вины. Только сладкая, растворяющая без остатка, боль. Хёнджин не спрашивает себя, почему ему это нравится. Он знает ответ. Потому что в этой боли страдает только он. Но почему не спрашивал Минхо? Хёнджин выныривает из воспоминаний. — Я встречался с ним, чтобы забыть о том, что сделал с тобой, а он, — Хёнджин повёл плечами, а его руки как-то сами сжали ладони Феликса в своих, — встречался со мной, чтобы делать со мной то, что не может с Ханом. Феликс кивнул. Погладил Хёнджина по щеке. — Я знал, что ваш абьюз обоюдный. — Я… — Хёнджин замялся. Он не знал куда себя деть. Как устроиться поудобнее, — прости, я правда ничего о тебе не говорил. Феликс кивнул. Да лучше бы сказал. — Как думаешь, — Феликс хихикнул, — можно назвать Минхо шлюхой? — Я не знаю, что его сломало, Ликс, — он наконец нашёл идеальное положение. Нос где-то на плече, руки на бёдрах его солнышка, вес полностью на нём. — Крис, наверное, — Феликс пожал плечами и закусил губу. Были у него некоторые догадки, — он не… не занимался с тобой сексом под наркотой? — Занимался, — Хёнджин пожал плечами. Он не видел в этом ничего плохого, — ему так было проще отпустить себя. Воспоминание накатило неожиданно. Хёнджин тогда рисовал что-то алыми красками на белом холсте. А потом зашёл хён. Кажется, спросить, будет ли Хёнджин ужинать. Довести его тогда до состояния сексуальной агрессии было просто. Пара выпадов, оговорочка про Хана-Монтану, и всё, Минхо готов вжимать его в диван. Но тогда захотелось большего. Он помнил алые линии на бумаге, то, что мир сузился до них. Минхо грубо берёт его, злой, явно ломающийся от того, что делает, и эти линии. Хёнджин просто не выдержал. — Хён, — жалобно, надрывно, умоляюще. так же, как Феликс повторял в его снах, — остановись, пожалуйста. если бы он тогда не послушался. ничего бы не было. они бы закончили тогда. но минхо услышал. и прекратил. спросил, где болит, и даже извинился за то, что переборщил. — Хён, пожалуйста, — Хёнджин извивался на кровати. Достал лезвия для бритвы из тумбочки, — там он хранил запасные, — пожалуйста. — Я не буду, — Минхо хмурился, — нет. — Пожалуйста, — Хёнджин хнычет, выгибается и разводит ноги, — я не могу так больше. — Как? Хёнджин, давай поговорим, — Минхо откровенно пугается. А Джинни, вместо ответа, достаёт лезвие, накрывает свою руку ладонью Минхо и быстро, резко, пока тот не успевает сообразить, наклоняет к ноге. Бедро. Совсем маленькая царапина. Минхо отдёргивает его ладонь, но кровь успевает выступить на белой коже. Хёнджин протяжно стонет и выгибается. Минхо матерится. — Хёнджин, это ненормально. Тебе нужно к врачу, — он собирается встать и уйти. — Ещё, хён, пожалуйста, умоляю, — Хёнджин мечется. Он не знает откуда это, — если ты уйдёшь, я порежу себя сам и не обещаю, что это будут не продольные линии на запястьях, — он цеплялся пальцами за руки старшего, — пожалуйста, ради группы. Ради меня. — Хёнджин, это не… — Минхо не успевает повторить, мечущийся Хёнджин хватает следующее лезвие. Какой мудак делает их без защитной упаковки. Он тянет руку к запястью, и Минхо пугается. А когда Минхо страшно, он включает боевой режим. Резко накрывает своей рукой ладонь Хёнджина и ведёт её вниз, к бедру. Хёнджин делает свой надрез и чувствует, как в душе расцветают розы. Выдыхает. Воспоминание проносится мимолётно. Хёнджин практически уверен, что всё было не так. Что он слишком сильно романтизировал тот вечер. Но в следующий раз Минхо пришёл к нему с расширенными зрачками. Голос Феликса выдёргивает его: — Оу, он, получается, наркоман? — младший напрягся. Это было опасно. — Нет, не думаю, это же медицинские штуки, — Хёнджин помнил, как сильно Минхо испугался в первый раз. И то надрывное: «ты точно этого хочешь?» –тоже помнил. — Он просто перепутал свою витаминку и то, чем лечили Хана. Я оказался рядом. Ну и нам зашло. Это было раза три, не больше. Врачи Сони нашли бы недостачу. — А тебя? Тебя он кормил… этим? — Феликс напрягся. Мог ли Минхо в отеле…что-то подмешать ему? — Мне не нужно было, — Хёнджин пожал плечами, — я и так был на всё готовый. Хёнджин прижимался, а Феликс отказывался доводить мысль о том, что хён его накачал. До конца. — А какой, — Феликс затих, — самый болезненный раз? — надо было отвлечься. Можно было и на Хёнджина. — Морально? — Хёнджин поднял голову и попытался поймать взгляд младшего. Тот был где-то не здесь. Тогда Хёнджин аккуратно достал руку и очень осторожно коснулся пальцами его скулы. На него хотя бы посмотрели. Злобно и с привкусом: «не лезь», но посмотрели. — Он назвал меня Ханом однажды, — Хёнджин пожал плечами и аккуратно погладил щеку Феликса подушечками пальцев, — а физически… не знаю, мне сложно отличить боль от удовольствия. — Это как? — Феликс не понял. Он отличал боль от удовольствия даже под наркотой. Хорошо, под алкоголем. Но чётко помнил: посередине между животом и поясницей приятно, а в животе и в пояснице — адское пекло. — Показать? — Хёнджин пожал плечами. — Рассказать, — Феликс фыркнул. — Не знаю. Сначала я наслаждался тем, что перестаю думать о тебе, когда он рядом, а потом… научился ловить кайф, — Хёнджин не считал себя мазохистом. Просто ему так было легче, и тело ловило каждую секунду свободы от чувства вины. — Звучит грустно. А не грубый секс? И не Минхо? — ну давай, расскажи, кем ты забывал то, что сделал со мной. Вместо того, чтобы вспомнить о том, что ты хён и исправить то, что натворил. Хёнджин пожал плечами и снова перекатил Феликса обратно в свои объятия. — Если хочешь считать меня шлюхой, считай, — он пожал плечами. — Не хочу, — Феликс сам не заметил, как повторил движение Хёнджина, — крошке-Хёнджину же тоже было страшно, да? Встретиться с последствиями своего поступка? — Крошке-Хёнджину до сих пор страшно, — он попытался обнять покрепче, но Феликсу было интересно порисовать у него на груди. — Я не думаю, что хочу причинять тебе боль, — в детстве Феликс любил выводить фигуры на Хёнджине, пока он не видит, и спрашивать, что он такого нарисовал. — Не мстите за себя, — Феликс не знал дословно, но конкретно это послание отпечаталась в его памяти. — «Мне отмщение, я воздам», говорит Господь. — Мне кажется, тебе станет легче, — Хёнджин осторожно коснулся волос младшего. Прикрыл глаза. От Бога он уже своё получил, — если ты возьмёшь контроль надо мной. Я согласен. Вообще на всё, — он знал, что говорить такие слова не надо, что это нездорово, что это испугает Феликса, но не смог сдержать их, — скажешь порезать себя — порежу. Скажешь уволиться — уволюсь. Скажешь шагнуть из окна — шагну. Все деньги — твои. Я твой. Без остатка. Целиком. Полностью. — Это меня пугает, — Феликс признался. Он не хотел брать ответственность за чужую жизнь. — Тогда почему ты рисуешь сердечки? — Хёнджин позволил себе улыбнуться. Феликс смутился. Это не он, это его рука. Она сама. Но чувство было. Светлое. По крайней мере, не страшное. — Давай уже спать. Ночные разговоры часто обесцениваются по утрам, — Феликс аккуратно встал и перелез на кровать. — Я готов повторять тебе это каждый день. На завтрак, на обед и на ужин, — Хёнджин укрыл своё солнышко одеялком. Сел рядом, положив руку ему на плечо. Погладил. Феликс закатил глаза. Повернулся к нему и обнял за руку, утаскивая к себе. — Утром поговорим. Я верю, что если мы оба захотим, мы сможем вырваться, не причиняя друг другу боли. — Ангел, — Хёнджин послушно улёгся. Поцеловал Феликса в лоб, — спи, крошка. — Сам ты крошка, — Феликс закрыл глаза и показал язык, — а я уже большой и сильный. Ёнбоки почувствовал дыхание Джинни на своей щеке, прежде чем провалиться в сон.