Кровь Солнца

Элия с трудом, всё ещё с трудом поднялась на ноги — голова кружилась, хотелось прилечь. Ничего, осталось немного, совсем немного до того, чтобы забраться в ванну — тёплую, мейстер запретил горячие — отмыть с себя всю усталость этого дня, улечься в постель и наконец попытаться выспаться. Сон — одна из немногих радостей Красного Замка, а сон спокойный — драгоценность на вес золота. Несмотря на ярко пылающий камин, ей было холодно, ей всегда было холодно здесь, вдали от солнечного Дорна. Элия скучала, конечно же скучала, ей что ни ночь — то снились Водные Сады. Хотела бы она отправиться туда, конечно же с Рейнис. Её дочь, её маленькое сокровище, уже начала пытаться ползать по ковру и каждый раз заливисто смеялась. Она вообще много смеялась и почти не плакала — привилегия, доступная в этих стенах немногим. Элии хотелось, чтобы смех её малышки не утих, как почти утих собственный, как давным-давно застыл смех доброй и несчастной королевы Рейлы. В Водных Садах этого никогда не случилось бы, в каждом воспоминании о них были смех и свет, радость, свобода. Дети играли вместе — и знатные, и простолюдины, не ведая ещё различий звания и пола. Рейнис была рождена принцессой Таргариен, и ей никогда не узнать даже тех глотков свободы, что были когда-то у принцессы Мартелл. Хотелось забраться в самую горячую воду, почти в кипяток, но мейстер запретил ясно. Даже сейчас, когда минуло почти полгода с рождения Рейнис, могли открыться раны. Её тело шёпотом называли негодным, а король открыто заявлял — она родила всего лишь девчонку, воняющую Дорном, и Элии едва ли не впервые в жизни так страстно хотелось кому-то влепить пощёчину. Там, далеко, за Красными Горами, радовались бы любому её живому ребёнку, особенно такой прекрасной, здоровой дочери. Доран и Мелларио слали письма и подарки, вызывая у неё улыбки, редкие и оттого казавшиеся ей только ценнее. Она научилась ценить моменты радости, как не ценила раньше, когда она была принцессой Мартелл, а не Таргариен. Каждая радость была похожа на драгоценный камень, спрятанный в её груди, точно в шкатулке. Она перебирала эти сокровища, когда становилось невыносимо и казалось — лучше исчезнуть, лучше не быть, лучше никогда больше не открыть глаз и не увидеть потолка в её покоях, предательски тёмного, сурового. Письма хранились в ящике стола, запертом на ключ, хотя у Паука наверняка были подходящие отмычки. Всё самое ценное Элия носила в ладанке на груди — несколько лепестков жёлтых маков из клумбы во дворе Солнечного Копья, крошечный портрет покойной матери и письмо Оберина. Его единственное письмо — и слава Семерым и Матери-Ройне. Элия знала его наизусть, и в шкатулке её памяти хранились слова. «Моя Элия — твой Оберин». Никаких титулов, никаких высокопарных фраз — о, брат умел играть словами, если хотел, но ей он всегда писал просто, чисто и тепло. Поздравление с рождением Рейнис — «надеюсь, она такая же красавица, как и ты». Как смеялись бы все при дворе и жалели, что Рейнис красотой пошла не в отца, в их серебряного принца... «Я часто вспоминаю тёплый вечер и лимонное дерево, я всегда буду помнить». И к письму — лимонный цветок, успевший засохнуть и рассыпавшийся у неё в руках, как бесцельная, глупая память, и хранившийся у неё в сердце самым ярким алмазом. Не было ничего секретного ни в тёплом вечере, ни в лимонном дереве — просто последний разговор вдвоём, и Оберин поцеловал Элию в лоб, бережно, как самый хрупкий цветок, а она крепко сжала его руку, и это было всё, но если однажды её схватят и будут пытать за эту единственную строчку — она всё равно не расскажет. Есть что-то, что никому не под силу у неё отобрать. Служанки помогли ей переодеться в ночную сорочку, переплели волосы и уже ушли, когда дверь отворилась. Не было смысла в замках и засовах — всё равно придут к тебе, придут за тобой. — Рейгар? — Элия не могла и предположить, что ему понадобилось сейчас, в ночи. Её совет? Её утешение? Что ж, она готова их дать, как верная жена. У богов бывают злые шутки, и Рейгар Таргариен взял в жёны, быть может, единственную женщину во всех Семи Королевствах, которая не смогла бы его полюбить. Никто во всём свете не знал об этом — только мама, а она унесла её секрет с собой в могилу. Каменная плита накрыла гроб Лорезы Мартелл, её мысли, чаяния, надежды и секреты. Элия не могла его любить — но была ему верна, была ему хорошей женой и матерью его дочери. Не во всех браках, в конце концов, должна быть любовь, Элия знала, на что шла. Ради Дорна. Ради того, чтобы на Железный Трон сел однажды внук Лорезы Мартелл, племянник Дорана. И просто потому, что Элии равно был безразличен любой из мужчин, что мог повести её к алтарю. Рано или поздно, так или иначе этому суждено было случиться, рано или поздно ей пришлось бы принести брачные клятвы, и Рейгар Таргариен до сих пор был ей мужем не из худших. Во всяком случае, он почти ей не мешал. Конечно, его приходилось выслушивать и поддерживать. Он грезил великим будущим — и Элия знала, как ввернуть подходящий совет о перестройке ли Королевской Гавани, о выписке ли мастеров-стеклодувов из Мира. Конечно, были его пророчества — и Элия вежливо кивала, и зачем-то помнила всю эту чушь про возрождённое величие Дома Таргариен. Пророчества оканчивались Летним Замком, всепожирающим пламенем и множеством загубленных жизней, и она только молилась Семерым и Матери-Ройне, чтобы любовь Рейгара к пророчествам не вышла за рамки грёз и множества печальных баллад. Наконец, он ждал от неё детей — и она хотела детей, хотела видеть их улыбки и первые шаги, хотела прижать к сердцу кого-то с собственной кровью в венах, кровью солнца среди драконов. Она ложилась в постель и ждала, отсчитывая минуты, и вспоминала тёплые губы Ларры, сильные и нежные руки Мирии, светлые глаза Эшары, всех женщин, что она любила, женщин с тёплой кожей и горячей кровью, а не прохладной кровью дракона. Быть может, Рейгар был красив, но в нём не было ни единой искры, и их долг как супругов, на её счастье, был просто долгом и для него. — Добрый вечер, леди. — Он мягко склонил голову. — Что тебя привело? — Элия чуть сощурилась, вглядываясь в его лицо, безмятежное, спокойное, как бывало всегда, даже в те мгновения, когда, казалось, должна была вспыхнуть ярость. Она ни разу не видела его ярости — наверное, к лучшему. Рейгар, не спрашивая, прикрыл дверь, подошёл к её постели и молча сел, уставившись в огонь в её камине. — Что-то произошло, Рейгар? — попыталась она вновь. Иногда от него было сложно дождаться ответа — он ускользал в свои грёзы, будто засыпая наяву. — Пророчество, — наконец отозвался он тихо. — Я слышу Песнь Льда и Пламени, и она всё ближе. Три головы на гербе моего Дома, три дракона было у завоевателей, три имени — Рейнис, Эйгон и Висенья. — У нас уже есть Рейнис, Рейгар. — Элия постаралась сделать свой голос как только возможно мягче. — Я родила тебе чудесную дочь, сильную, здоровую и красивую. — Она не могла сдержать в этот момент гордости: она, слабая, негодная Элия, она родила новую принцессу Дома Таргариен. Рейгар, наконец, обернулся к ней с рассеянным взглядом. — Должны быть Эйгон и Висенья. — И они будут, Рейгар, обязательно будут. — Элия ободряюще улыбнулась, несмотря на то что чувствовала в его словах упрёк, а на плечи навалилась усталость, которую не облегчал новый разговор о пророчествах. — Рейнис подрастёт, и тогда мы обрадуем её братом, год или два спустя. Между Завоевателями была разница не год и не два. Рейгар смотрел так, будто слышал не её голос, а другой, неслышимый для неё. — Разве ты не понимаешь? — Он сокрушённо покачал головой. — Впрочем, мало кто в силах понять... Песнь Льда и Пламени близко, у дракона должны быть три головы, чтобы сокрушить вечную зиму. Они должны родиться как можно скорее, чтобы вырасти, чтобы бороться с извечным мраком, чтобы осветить весь мир, чтобы... чтобы его спасти! — Рейгар гордо выпрямился, и голос его похолодел. — Тебе выпала великая честь — привести в этот мир его спасителей, а ты... ты отвергаешь меня? Это звучало обвиняюще, но внешне он казался спокойным, и Элия снова попыталась воззвать к его разуму. — Рейнис всего полгода, Рейгар, я ещё не оправилась... И женщины крепче меня рискуют жизнью, так скоро зачиная одного ребёнка за другим. Повременим хотя бы год, мой принц — и я легко выношу твоего сына, твоего наследника. Рейгар смотрел на неё, не мигая. Его глаза — и те застыли, и в неверном свете свечей показались ей вдруг глазами гигантской рыбы. Элию пробрала дрожь. — Ты признала меня своим лордом и мужем, — отозвался он удивительно бесцветно. — Исполняй свой долг. — Я исполню! — Элию начала охватывать паника. — Я обещаю вам, мой принц, я подарю вам сына и ещё одну дочь, но подождите хотя бы полгода! Я... раны от рождения вашей дочери едва зажили... — Она уставилась на белую ткань покрывала, не в силах сдержать краску стыда. Мужчины часто кривились, слыша хоть что-то о том, как даются женщинам дети, даже мейстеры порой не слишком вникали. Разрывы у входа в её лоно заштопали не слишком аккуратно, они долго не могли зажить и сейчас, чуть что, грозили вновь разойтись даже от такой мелочи, как слишком горячая вода. — Полгода уже прошло, леди. — Рейгар был спокоен, и от этого ей делалось только страшнее. — Королевство нуждается в наследнике, если так тебе будет понятнее. Элию мелко затрясло. — А если я откажусь? — Её голос против воли сорвался. — Ты возьмёшь меня силой? Он поднял на неё глаза, и в них не было ни страха, ни волнения, только уверенность, бесконечная убеждённость в том, что он говорил. — Ты не можешь мне отказать, — ответил ей Рейгар Таргариен, наследный принц Семи Королевств, её муж, давший клятвы её защищать, и с тошнотворным ужасом Элия поняла, что может кричать до хрипоты, может умолять, проклинать, отбиваться — и для него это будет лишь досадной помехой на пути к его цели. «Как ты можешь?» — хотелось спросить ей, но тогда бы она заплакала. Бедная королева Рейла плакала и кричала в голос каждый раз, когда король брал её, всякий раз силой. Ни крики, ни слёзы не помогали королеве — и не помогут принцессе, никогда не смогут помочь. Она не была королевой Таргариен, она была принцессой Мартелл. Руки почти не дрожали, когда она задирала рубашку, когда ложилась на постель, разведя ноги. Ей хотелось, чтобы наступила тьма, непроглядная тьма, но свечи не прогорели даже до середины, и в их свете она видела Рейгара Таргариена. Видела его длинные серебристые волосы, его бледную кожу. Когда-то из яйца Рейны Таргариен вылупился вместо дракона белёсый бескрылый червь, и в хрониках написали, что он издох почти сразу. Хроники солгали — он дожил до сего дня. Элии страстно хотелось зажмуриться, чтобы, когда она откроет глаза, всё это оказалось дурным сном — но это не было сном. Не был сном запах сирени от чужой холодной кожи, не были сном руки с мозолями от арфы на кончиках пальцев, разводившие ей бёдра шире, чтобы легче удалось войти. Потом пришла боль. Хотелось кричать, хотелось просить остановиться, умолять не калечить её, обещать что угодно, только бы это прекратилось. Она была принцессой Элией Нимерос Мартелл, непреклонной, несгибаемой, несдающейся — и не проронила ни звука, не шевельнулась, не изменилась в лице. Зрение оставалось чётким и ясным. Она смотрела в потолок из-за движущегося белого плеча, в потолок, почти скрытый ночным мраком — слишком высокий, слишком тёмный, словно омут, в который хотелось нырнуть с головой, чтобы тихая, тёмная вода укрыла её, защитила её, поглотила её и никогда, никогда не вернула назад. Боль стала чуть легче, над головой раздался вздох, который можно было бы списать на удовольствие, если бы он умел его испытывать. Он скользил в ней, внутрь и наружу, скользил куда легче, чем вначале — должно быть, пошла кровь. Элия ждала, не шевелясь, и ожидание, к счастью, не продлилось долго — чужая судорога и вздох. Потом он тут же отстранился, он всегда отстранялся, и никогда Элия не была этому рада так, как сейчас; спустил ноги с кровати и наклонился, нашаривая сброшенную одежду. Он зачем-то разделся, будто это требовалось, будто было кем-то положено — но, к счастью, по крайней мере не требовал этого от неё. — Благодарю, леди, — сказал он спокойно и галантно, будто благодарил за танец, будто проявлял к кому-то свою милость и одаривал подарком. Элия молчала. — К сожалению, этой ночью меня ждут дела, поэтому я тебя оставлю. Он говорил спокойно, будто не понимал, что сделал. Быть может, он действительно не понимал — это было даже страшнее. Элия лежала неподвижно до тех пор, пока не затихли его шаги. Тело с трудом ей повиновалось, но она заставила себя встать. Ванну ещё не успели убрать, и пусть вода уже остыла, сейчас она была бы рада любой. Стоило ей встать, по бёдрам потекло — липкое, горячее. Она прикоснулась ладонью и, подняв её, увидела ярко-алую кровь и белёсые капли семени. Ужас навалился на неё, застревая в горле, не давая даже закричать. Элия долго стояла так, молча глядя на окровавленную ладонь, прежде чем нашла в себе силы сделать шаг, и ещё один. Ноги подгибались, темнело в глазах, она чувствовала, как капли крови стекают по её ногам почти до колен. Ей хватило сил на тридцать шагов до комнаты Эшары, хватило несколько раз ударить кулаком в дверь, прежде чем ноги её подкосились. За дверью послышались быстрые шаги, та распахнулась. Эшара застыла на пороге, простоволосая, в одной рубашке. — Элия, что... Семеро и Матерь-Ройна! — Она упала на колени рядом, взяла её ладони в собственные — и замерла. — Тебе нужен мейстер, я разбужу служанку! — Эшара порвалась вскочить — она всегда была скорой на слово и дело, на самую мысль. Элия сжала её запястье. — Нет... — Элия сама не узнала свой голос. — Нет, Эшара. Не надо. Помоги мне подняться. Та мгновенно собралась и едва ли не одной своей силой подняла Элию на ноги. Она была сильной, Эшара, сильной и смелой — жаль, что ничто из этого не защитит её здесь. Эшара почти донесла Элию до кровати, должно быть — и впрямь подхватила на руки, если бы Элия позволила. — Это его высочество, Эшара. Ему нужен наследник, — тихо сказала Элия, глядя в потолок. Здесь был точно такой же высокий и тёмный потолок. Прошло только мгновение, мгновение ошеломлённой тишины, прежде чем Эшара зло и грязно выругалась. — Я убью его, только скажи! — яростно зашептала она, перейдя, к счастью, на ройнарский — так оставался хоть небольшой шанс, что завтра же их не сожгут за заговор против короны. — Я смогу, я перережу ему горло, и он захлебнётся в своей крови! — Тише. — Элия сама удивилась своему спокойствию. — Тише, у стен есть уши. Ты сильная, Эшара, но не справишься с ним. Элия смогла повернуть голову, вглядываясь в её искажённое лицо. В прекрасных глазах Эшары стояли яростные слёзы. Любовь между ними была краткой и мимолетной, но осталась дружба, вдесятеро сильнее и преданнее. В Красном Замке не было никого, кому Элия могла бы доверять, кроме Эшары — и она не потеряет её. Только не её. — Тогда я скажу Эртуру, — глухо и зло отозвалась Эшара. — Он убьёт его, не сходя с места. — У его высочества нет друга преданнее, чем Эртур Дейн, — почти прошептала Элия. — Королевские гвардейцы всегда верны королю или тому, кто им станет — им нет дела до королев и принцесс. Им нет дела, Эшара, иначе бы, — горло сдавило, — иначе бы они убили короля давным-давно. Боль и ярость мешались на лице Эшары, и Элия протянула руку, чтобы погладить её ладонь, не сразу вспомнив, что собственная окровавлена. Кровавые разводы легли на белую кожу Эшары, и от этого затошнило с новой силой. — У меня остались снадобья. — Эшара резко вскочила. — Пицеля звать... — Он радостно доложит обо всём Тайвину Ланнистеру, и тот снова начнёт готовить свою дочь в жёны наследному принцу. — Элия впервые усмехнулась, зло и ядовито. — Подождут. Я не собираюсь умирать. Не сегодня. «Не сегодня», — это она повторяла каждый раз, каждый день — и каждую ночь, не зная, что из этого хуже. Ночью неизменно приходил Рейгар Таргариен — и Элия не сопротивлялась ему. Несколько минут боли, вытереть кровь, натереть трещины снадобьем — и долго смотреть в потолок, пытаясь заснуть. Днём — смотреть в глаза всем, кто окружал её, и давить желание закричать им в лицо, им, кто так любил Рейгара Таргариена, кто плакал над его песнями и восхищался спокойной мудростью, и сочувствовал ему — закричать им всем, что он чудовище не лучше своего отца. Элия скрывалась в своих комнатах, брала на руки Рейнис, играла с ней. Она не видела в своей дочери ни единой драконьей черты — та была Мартелл от кончиков чёрных, чуть волнистых волос, до уже сейчас длинных пальчиков. Элия пела ей песни своей родины и качала колыбель, а потом поднималась и снова шла — улыбаться в лицо тем, кто шептался за её спиной, кто ждал её смерти, кто считал её слабой. Но она не улыбалась Рейгару Таргариену — и не называла его больше по имени. Никто не узнал, не догадался, не расспрашивал — только бедная королева Рейла тронула её за руку, когда они вдвоём сидели на траве в саду и наблюдали, как играют вместе Рейнис и Визерис. Служанки и фрейлины были в стороне, даже Эшара, и королева тихо прошептала: — Рейгар... он оскорбил тебя? Элия улыбнулась в ответ. — Нет, ваше величество. — И она добавила как можно любезнее: — Ваш сын — достойный наследник своего рода и своего отца. Печальные, затравленные лиловые глаза смотрели на неё несколько мгновений, прежде чем Рейла, коротко зажмурившись, прошептала в ответ: — Мне жаль, Элия... мне так жаль. Элия молилась. Каждый день ставила она семь свечей семи богам в замковой септе и молилась каждому из них, но горячее всех — Неведомому, потому что больше всего в ней было ненависти. Она выходила из септы и шла к ручью, что тёк в саду, и молилась Матери-Ройне, той, к которой текут все воды в этом мире, той, чьи собственные воды убивали драконьих лордов Древней Валирии. Элия переливала воду из ладони в ладонь и шептала молитвы, которым научили её ребёнком Сироты Зеленокровной, как и всякого, в ком текла кровь Нимерос Мартеллов. Она молилась, чтобы тихая вода забрала драконьих королей, как забирала драконьих лордов, чтобы упокоила их навеки, пусть даже вместе с ней самой. На второй месяц лунная кровь не пришла — и это было и облегчением, и леденящим ужасом. Она не смотрела на лица вокруг, механически отвечала и улыбалась в ответ на поздравления, в которых обычно было мало искренности. Доран и Мелларио больше беспокоились, чем радовались, но старались поддержать её. Элия ни строчки не написала Оберину. Видят Семеро и Матерь-Ройна, он бы убил Рейгара Таргариена за неё — и сгорел в пламени Дикого Огня, и Элия шагнула бы туда следом за ним. «Вы наверняка встретитесь на турнире в Харренхолле», — написала Мелларио, и Элия, отдавая приказы служанкам, каменела внутри.