Земля и небо

Принц Оберин Нимерос Мартелл тщательно заканчивал вышивку и досадливо скривился на слова Эшары: — Оберин, выезжает принц, имей совесть! Вышивку — алое солнце по золотистому шелку — он всё же не отложил, но на поле заставил себя смотреть, хоть и с трудом. Проклятый Роберт Баратеон вывихнул ему руку в общей схватке, и это помешало Оберину в поединках — он выбыл ещё вчера. Гарин пока держался — ради того, чтобы подбодрить друга, Оберин готов был отвлечься, но оставлять своё занятие ради белобрысого отпрыска дракона ему не хотелось. — Оберин, пожалуйста, — мягко попросила Элия, и он едва не отшвырнул прочь пяльца, будто раскалённое железо. Драконий принц выезжал на ристалище, кажется, против Эртура. Оберин поворачивал голову с одного на другого, тщательно изображая заинтересованность — он надеялся, что получается лучше, чем обычно, и что никто не заметит, что вместо противников он смотрит на Элию. Он тревожился. Сестра радовалась ему — как прежде, как всегда, смеялась его шуткам, хотя не забывала отчитать с улыбкой за особенно непристойные. Но в глазах её затаилась грусть, глубокие тени залегли под ними, и улыбка играла на губах куда меньше, угасая каждый раз при виде её мужа. Сказать по чести, Оберин хотел открутить его пустую голову ещё тогда, когда Доран сообщил вести — Элия снова ждёт ребёнка, хотя с рождения Рейнис не прошло и года. Любой, кто получил звено по медицине, знал все риски — вероятно, следовало открутить голову ещё и Пицелю, и мейстеру Драконьего Камня, и много кому ещё, но именно Рейгару Таргариену приспичило сунуть свой член в его сестру, и поэтому начать определённо стоило с него. Доран тогда посмотрел на него с привычной усталостью, кликнул служанку, чтобы та подмела осколки очередной вазы — Оберину даже стало стыдно на мгновение, и спокойно ответил на все его возмущённые и злые речи: — Для неё будет лучше и безопаснее подарить королевству наследника как можно скорее, Оберин. Ты знаешь не хуже меня, что этого требуют от каждой будущей королевы. Особенно после Летнего Замка. «Тогда Элии не стоило выходить замуж за Таргариена!», — хотелось крикнуть ему в ответ, но он сам знал, как глупо это будет выглядеть. Это был выбор Элии — и они обязаны уважать его, и он уважал, но всякий раз задумывался о том, что стоило бы вспомнить детство и выкинуть с принцем-драконом шутку похуже, чем с Бейлором Хайтауэром. Эртур вылетел из седла, и Рейгар Таргариен победно вскинул копьё. На это Оберин только фыркнул. — Эртур поддавался, — подтвердила вслух его мысли Эшара. — Не заметила, — спокойно, но заинтересованно отозвалась Элия, но взглянула не на Эшару, а на него. — Он с шестнадцати не выдавал таких отвратительных ударов. — Оберин закатил глаза. — Ещё немного — и вовсе бы не попал в доспех. Позор для королевского гвардейца и дорнийца. — Думаю, это потому, что он королевский гвардеец. — Эшара хмыкнула. — Хочет потрафить его высочеству. Пусть только принц теперь не дойдёт до финала! — Пока удача на его стороне. — Элия пожала плечами, и Оберин удивился равнодушию в её голосе. Элия не любила своего мужа, он знал это, её вовсе не интересовали мужчины, но не было бы ей по меньшей мере лестно, если бы принц-дракон короновал её венком королевы любви и красоты? — Если не он, то, пожалуй, сир Барристан Селми. — Эшара улыбнулась. — Он так смотрел на меня, когда мы танцевали... — Ему пришлось по душе нарушение обетов? — Оберин приподнял брови. В способности Эшары соблазнить хоть самого Бейлора Благословенного он не сомневался, и по собственному опыту знал, что даже святой король не сожалел бы об этом грехе. Эшара вздохнула: — Увы! Это могло бы быть интересно, но клятвам своим он до отвращения верен. К счастью, Брандон Старк своей жене верность хранить и не собирался... Элия нахмурилась. — С твоей стороны это было некрасиво, — укорила она Эшару, но та не выглядела хоть на каплю пристыженной. — Не я нарушала клятвы. — Она пожала плечами. — Он первый начал за мной увиваться, а мне стало интересно. Северян в моей постели ещё не случалось. — Надеюсь, ты хорошо провела время. — Элия улыбнулась, но Оберину почудилась в этой улыбке едва заметная тень принуждённости. Ему не нравилось что-то не понимать, но допрашивать Элию он никогда не стал бы. Если она не хочет что-то ему говорить — это было её право. Когда-то у них не было друг от друга тайн и секретов, не было ни единого предмета, что они не могли обсудить. Когда ему было пять, она объясняла ему, как извиниться перед Гарином, которого он не на шутку обидел. Когда исполнилось десять — прикрывала перед мамой за кражу винного штофа. Когда Оберину сравнялось пятнадцать, он пришёл к ней в смятенных чувствах — не далее как прошлой ночью ему открылась страшная истина. Истина состояла в том, что самой привлекательной его частью шлюхи считали кошелёк, и это не на шутку ударило по его самолюбию. — Ты достаточно красив и обаятелен, чтобы соблазнить кого угодно без единого медяка. — Элия улыбалась тогда, улыбалась ласково и любяще, заправляя ему за ухо непослушную прядь. — Зачем покупать то, что с радостью дадут и так, если ты доставишь им удовольствие? Вряд ли кто-то мог сейчас подумать об Оберине, что в пятнадцать он совершенно не умел соблазнять женщин. С мужчинами было проще и прямее, и его первый поцелуй, и его первое удовольствие — всё случилось с Гарином. Элия говорила ему о цветах, стихах и комплиментах, о подарках и танцах — и о том, что с женщинами можно точно так же напрямую говорить. Слова её сами по себе становились тише и чуть более хриплыми, когда она говорила о близости. Оберин смотрел на её губы, когда она говорила о поцелуях, губы, что походили на его собственные, чуть краснее, чуть шире и нежнее. Он смотрел на её грудь, на её тонкие, изящные руки, он смотрел на Элию и с липким ужасом понял вдруг, что желает её. Что хочет целовать её губы, хочет ласкать её тонкое, хрупкое тело, ласкать нежно и бережно, хочет пробовать её на вкус, хочет чувствовать её дрожь и слышать, как она выдыхает на пике его имя. И на мгновение в широко распахнутых глазах Элии, в таких же как у него чёрных, блестящих глазах ему почудилось, что она хочет того же. Они никогда об этом не говорили — но Оберин не забыл бы это и в сотню лет. Это рвало его на части, не давало ему спать, это встало между ним и Элией нерушимой стеной. В темноте все кошки серы — и, забывшись, он назвал в постели Элией Милессу Сэнд, а она закричала. Потом была дуэль с её любовником и его смерть от ран. Все шептались об отравленном клинке, а Оберин только улыбался. Люди придумывали кучу ужасов и кучу глупых правил — и отчего-то очень боялись тех, кто с ними не считался. Оберин не считался — и делал то, что хотел, хотелось ли ему вышивать, ковать мейстерскую цепь, пока не надоест, собрать наёмный отряд или затащить в свою постель всех мужчин и женщин, которые этого хотели так же, как и он. Но некоторые уроки усваивал даже Оберин Нимерос Мартелл — больше он не называл никого чужим именем. Сторонился женщин, что могли напомнить Элию. А когда этого было мало... что же, довольно сложно назвать женским именем того, кто вколачивает в тебя свой член. Гарин выезжал на ристалище против Барристана Селми и, по чести, Оберин бы поставил на последнего, несмотря на свои глубокие дружеские чувства. Так и вышло — те сломали два копья, прежде чем всадник с чёрными скорпионами на багровом поле вылетел из седла и чувствительно приложился об землю. Элия ахнула, но Оберин видел издалека, что самой пострадавшей частью Гарина на данный момент было разве что его самолюбие. Так и случилось — вскоре он присоединился к их маленькой дорнийской компании. Оберин от вcей души поддерживал решение Элии отсесть как можно дальше от королевской трибуны — пусть Эйрис и его прихлебатели развлекаются как-нибудь сами. Элия, конечно, ничего не рассказала, но он знал от Эшары, что коронованный ублюдок брезговал Рейнис: «Она воняет Дорном», — жаловался он, и Оберину очень хотелось напомнить его величеству, что предки Мартеллов прикончили достаточно драконов. — Сильно ушибся? — Этими словами Элия приветствовала Гарина. Тот рассмеялся: — Не волнуйся, я в полном порядке. Воздух вышибло, но даже спина почти не болит. — Я сказал то же самое, но Элия мне не поверила, — доложил Оберин, сдвигаясь в сторону. — Я просто волновалась! — Элия ткнула его в бок, но глаза её в кои-то веки были веселы. Они спорили, обменивались шутками и остротами по поводу оставшихся участников, и это словно оборачивало время вспять. Гарин был одних лет с Элией, и они втроём играли в Водных Садах, а потом Оберин с Гарином красовались перед ней на полушутливых турнирах для оруженосцев. Оберин никогда не считался блестящим турнирным бойцом, но свой первый турнир оруженосцев выиграл, чтобы вручить Элии венок из помятых жёлтых маков. Им было одиннадцать и двенадцать. Он жалел, что не выиграет сейчас, что не коронует её — она заслуживала десяти тысяч корон. Жёлтые маки не росли в Харренхолле — должно быть, венок сплетут из первоцветов. Пожалуй, впервые в жизни он готов был поболеть за Рейгара Таргариена — пусть не сам Оберин, но муж Элии вручит ей треклятый венок и, чем бы принц-дракон ни был виновен перед ней, с этого момента будет её только радовать. Цветы, как когда-то говорила Оберину сама Элия — это уже лучше, чем вовсе ничего. Принц-дракон выезжал на ристалище, и Оберин затаил дыхание, следя за тем, как кони поединщиков ускоряют бег. «Выиграй этот треклятый турнир и коронуй мою сестру, белёсый ты червяк, и только попробуй этого не сделать — не оберёшься моих насмешек». Всё закончилось за два тура — сир Барристан слетел с седла, чувствительно приложившись об землю, но почти тут же поднялся сам и поклонился принцу Таргариену, прежде чем, чуть пошатываясь, удалился с поля. Эшара разочарованно вздохнула, не скрывая досады, и Элия ободряюще ей улыбнулась. — Ты только в расцвете своей красоты, милая, за честь короновать тебя сразятся ещё многие рыцари. Быть может, сиру Барристану однажды повезёт больше. — Сестра легонько подмигнула подруге, прежде чем выпрямиться и с самой светской из своих улыбок повернуться к турнирному полю. Рейгар Таргариен медленно объезжал поле, и Оберин подавил раздражение. Принц-дракон из всего пытался делать представление — на пиру многие пролили слёзы над печальными балладами об одиноких героях, в которых Оберину отчётливо чудился сам Рейгар. «Ты муж лучшей женщины на свете, у тебя множество друзей и ещё больше тех, кого ты заставляешь плясать перед тобой на задних лапках, точно цирковых щенков. И ты сидишь в их окружении и страдаешь о свой высокий одинокий удел — что за идиот?». Конь принца-дракона приблизился к трибуне принцессы, и Элия чуть подалась вперёд, глядя искоса на венок — голубые зимние розы, редкие и ценные. Рейгар поравнялся с ней. Рейгар не остановился. Рейгар продолжил путь. Оберин задохнулся. «Быть может, он решил короновать кого-то из дам Уэнтов, — билась в голове спасительная мысль. — Это было бы вежливо — турнир едва не разорил их». Рейгар Таргариен остановился перед трибуной, где собралась приметная компания. Джон Аррен, лорд Долины, по обе стороны от него — его бывшие воспитанники, Роберт Баратеон и Эддард Старк. Рядом с последним сидела его жена, Кейтилин Талли, красавица с копной огненных волос. А по другую сторону, рядом с Робертом Баратеоном — ещё двое Старков, их наследник — Брандон, и Лианна Старк, его сестра, диковатая и совсем юная. И этой девочке, едва вышедшей из детства, остролицей и растерянной, Рейгар Таргариен протянул проклятый венок из северных голубых роз. Будь это любой другой момент, Оберин испытал бы прилив нежности к Гарину, мгновенно схватившему его за шиворот, Эшаре, до боли стиснувшей его руку, и Элии, спокойным, почти неживым голосом приказавшей: — Оберин, нет. Перед глазами упала кровавая пелена, и он не видел перед собой ничего, кроме серебристых прядей, которые трепал налетевший ветер, кроме безмятежного лица Рейгара Таргариена, и никого, никогда Оберину не хотелось с такой силой задушить голыми руками, выдавить пальцами прекрасные лиловые глаза, которые даже не остановились взглядом на Элии. Но Элия сказала своё слово. — Он оскорбил тебя перед половиной лордов королевства! — Оберин шипел, как истинная гадюка. — За это любого стоит вызвать на поединок до смерти, и у меня достаточно яда, чтобы он умер в мучениях! Элия обернулась к нему, и от боли в её глазах Оберину хотелось кричать и убивать каждого, кто подвернётся ему под руку. — Король отрубит тебе голову... если будет милосерден. — Горькой усмешке на её губах он не мог найти объяснения. — Моя честь не стоит твоей жизни, Оберин. И никогда не будет стоить. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом мир вновь обрушился на него со всеми звуками. Не один он был в бешенстве — Брандон Старк тоже вскочил, сверкая глазами. Роберт Баратеон будто невзначай сжал его руку и с фальшивым смехом говорил, что это честь для его невесты — быть выбранной королевой любви и красоты среди стольких прекрасных дам. — Я плох в поединках, и кузен Рейгар постарался за меня! — Он смеялся, громко и невесело, но и отсюда Оберин мог чувствовать, что не будь это принц Рейгар Таргариен — и штормовой лорд метал бы молнии. Шепотки проносились по трибунам мелкой рябью, и от этого накатывала тошнота. Даже если Оберин сильно постарался бы — убить каждого на этих трибунах было бы куда как сложно, и все эти сотни людей навсегда запомнят миг позора его сестры. Его Элии. Единственной женщины, которую он любил всем сердцем. — Думаю, его задержат объяснения перед Старками и лордом Баратеоном. — Голос Элии был спокойным и неживым. — Потом я с ним поговорю. И потребую объяснений... если они у него есть. И поверь, Оберин, — она зло усмехнулась и на мгновение показалась ему прежней Элией, принцессой Мартелл, а не Таргариен, — ему придётся ответить за его оскорбление. Но не тебе. Мне. Взгляд её чёрных глаз показался Оберину ледяным — он никогда не видел у неё прежде такого взгляда. Она была сильной, сильнее его с его копьём и ядом, потому что у неё не было ни единого оружия, кроме слов — но она шла вперёд, не зная страха. Следующие несколько часов Оберин помнил смутно. Ярость клокотала в нём, не находя выхода, и в этом настроении он предпочитал скрываться ото всех — не хватало ещё кого-нибудь убить, зацепившись за косой взгляд. Первый из трёх принципов, которым — единственным — следовал Оберин, гласил, что не следует убивать людей без повода, и косой взгляд был недостаточным. В огромном Харренхолле хватало уединённых мест, даже сейчас, когда сюда съехалось полкоролевства. Какой-то двор в окружении осыпающихся стен — Оберин не помнил, как забрёл сюда, и с трудом нашёл бы выход. Он успел сбить себе в кровь костяшки, в бессильной ярости стуча по стенам, когда услышал тяжёлые шаги за спиной. Гарин смотрел на него бесконечно понимающе, и от этого было только отвратительнее. Он молчал, потому что никакие слова не погасили бы ярости Оберина, Гарин это знал — и молча кинул ему меч. С мечом Оберин не был и вполовину хорош так, как с копьём — Гарин знал это, знал, что в ярости Оберин может, забывшись, очнуться над трупом и не простить себе смерти своего друга, Гарина Кворгила, наследника Песчаника. С мечом Оберин уступил бы ему, бросившись в поединок очертя голову — и это было то что нужно, чтобы ярость нашла выход. Сталь со звоном скрестилась со сталью. Оберин атаковал, яростно, самозабвенно, страстно. Должно быть, он забрёл достаточно далеко, раз на звон мечей не сбежались зрители, но будь здесь хоть тысяча человек — его бы это не отвлекло. Были только он и Гарин, только их мечи, их смертельная пляска, и Оберин слышал свой злой, исступлённый смех. — Защищайся, Гарин, попробуй! Удар, выпад, ещё удар. Кровь была на его собственных ладонях, кровь на плече Гарина — царапина, но Оберин жадно ловил багровый отблеск. Это его и подвело — не успел уйти от маневра, и Гарин, подсечкой уронив его на землю, навалился сверху, до боли стискивая запястья. Оберин рванулся, ещё и ещё. Он чувствовал, как собственное сердце стучит в груди, видел, как бьётся от усилия жилка на виске Гарина. Пахло потом, железом — и кровью, и это было больше, чем он мог вынести, жадно впиваясь в губы Гарина, потому что не мог, не смог бы иначе. Они знали друг друга, сколько помнили себя, знали до каждой мелочи, знали, что дуэль закончится так, на покрытой их следами стылой земле. Оберин не чувствовал ни холода, ни боли, он горел огнём и выплескивал этот огонь, вцепляясь в губы Гарина до крови, разрывая на нём камзол и рубашку, чтобы впиться зубами в его плечо, чтобы извиваться, когда с него неловко одной рукой стаскивали штаны, грубо раскрывали едва смазанными слюной пальцами. — Только посмей остановиться! — Оберин не знал, кричит или шепчет, но его не смутил бы крик на весь Харренхолл. Ему было нужно как воздух, которого не хватало в груди, нужно было, чтобы Гарин брал его, именно так — в грязи, в крови, через боль, чтобы его вжали в землю и покрыли, как течную суку. Он кусался, как дикая тварь, он смеялся, как помешанный — и подавался бёдрами навстречу. — Не твои крики сбежится весь Харренхолл, — хрипло и зло прошептал Гарин. — Всё королевство будет сплетничать о том, как принца Дорна дерут, словно дешёвую шлюху. Оберин оскалился в ответ. Кровь — и Гарина, и собственная — текла ему в горло, и это было едва ли не главным удовольствием. — Я назову цену за услуги — голову Рейгара Таргариена! — прошипел он и выгнулся навстречу. Гарин не ответил, только ускорился и сильнее вжал его в раскисшую землю. Было почти, почти достаточно — и захлестнуло с головой; и когда воздух снова вернулся в лёгкие, Оберин почувствовал мир вокруг. Ледяную грязь, пропитавшую одежду. Тяжесть тела Гарина, то, как он переводит дыхание, излившись в него. Боль в костяшках, то, как саднит внутри. И воздух, ледяной, сырой ветер, который он глотал жадно, будто выбравшись из омута, где едва не утонул. На Оберина косился каждый, кто встретил его на пути до его покоев. Оберин ухмылялся в ответ — и все почему-то краснели и отводили взгляд от грязной, полуразорванной одежды, от синеющего следа на шее и разбитых костяшек. Репутация, в конце концов, однажды начинает работать на тебя. К тому времени, как он дочиста отмылся в восхитительно горячей ванне, уже начало темнеть. Перчатки могли скрыть ссадины на руках, шарф — след от укуса, но Элия наверняка поняла бы всё и так, поэтому Оберин не сделал труда больше, чем поиск чистой одежды, достойной визита к сестре. Если Рейгар Таргариен всё ещё не успел поговорить с женой — это были исключительно его проблемы. Элия отозвалась на его стук, но не подняла головы от колыбели, где спала Рейнис, умаявшись за день с няньками. Оберин застыл на мгновение, не в силах отвести взгляд от лица сестры, на котором читалась нежность — абсолютная, беспримесная нежность и любовь. — Не шуми, — сказала она почти шёпотом, не поднимая головы. — Я насилу уложила её спать. Поднявшись навстречу, она поманила его в соседнюю комнату, служившую ей солярием. — Он хотя бы извинился? — Оберин сразу перешёл к делу, не успев даже устроиться в кресле напротив Элии. Та с трудом сдержала гримасу и внезапно перешла на ройнарский, который оба знали как родной. — Это опять его пророческие бредни. — Элия скривила губы. — Спасение мира и прочие горячечные мечты. Оберин зло нахмурился. — Пока это оставалось в его песенках и болтовне — одно дело, не он первый дракон, который бредит пророчествами. Но это... Элия, так не должно быть. Какие бы великие идеи ни носились в его, безусловно, светлой голове, — Оберин закатил глаза, но всё же увидел тень улыбки на лице Элии, — никакие пророчества не оправдывают твоего унижения. — Я не могу ему об этом сказать. — Элия опустила глаза, глядя на свои руки, нервически перебиравшие плетёный пояс, завязанный под грудью. Платье она носила уже свободное — шёл шестой месяц её беременности. — Чем дальше — тем меньше он меня слышит... но даже на его отца всё ещё не нашлось управы. Этот турнир... он был не просто так. — Но его свихнувшееся величество соизволил прибыть лично и подпортил заговор, — понимающе и невесело хмыкнул Оберин. Элия приложила палец к губам. — Тише. Уши есть везде — кто знает, может, они и ройнарский понимают. — Прости. — Оберин закусил губу, но Элия улыбнулась, показывая, что не держит зла. — Я знаю, что управа есть только одна — если правители всех Семи Королевств соберутся в совет и низложат короля, но ни разу не бывало, чтобы все они пришли к согласию. — Доран бы поддержал, я знаю. Поддержали бы Старки, Талли, лорд Баратеон и лорд Аррен, — Элия нахмурила брови. — Но Тиреллы верны короне, а Ланнистеры... — Оберин вопросительно посмотрел на сестру. — Тайвин Ланнистер верен только себе. — Элия задумчиво смотрела в сторону, будто что-то прикидывая, но спустя мгновение тряхнула головой. — Пустое. Прямо сейчас мы не можем сделать ничего, но... будь готов, Оберин. И предупреди Дорана. У меня есть предчувствие, что ждать осталось недолго — к добру или к худу. Оберин медленно кивнул. Элия улыбнулась ему — устало, но бесконечно тепло. — Иди сюда, — позвала она, и Оберин отозвался на её улыбку. В детстве и юности он часто клал голову ей на колени, а она перебирала его волосы, гладила по макушке, мягко и успокаивающе. Никогда он не чувствовал себя так тепло и спокойно, как в эти мгновения — ему бесконечно не хватало их, и сейчас, чувствуя хрупкую ладонь Элии в своих растрёпанных прядях, Оберин прикрыл глаза и задышал ровнее. Он не знал, сколько они сидели так, прежде чем он почувствовал чувствительный толчок в затылок и подскочил, а Элия легонько охнула. — Что это было? — ошеломлённо спросил Оберин, смутно догадываясь об ответе. Элия улыбнулась ему, светло и счастливо, как ни разу не улыбалась на его памяти с самого момента свадьбы. — Ребёнок пинается, впервые! Когда Оберин ковал свои серебряные звенья, то видел и делал многое. Ему доводилось осматривать беременных и даже принимать роды... но это был ребёнок Элии. Быть может, он ощутил бы подобное, если бы не узнал своих дочерей в их сознательном возрасте. Быть может — и не ощутил, потому что не любил их матерей и на сотую долю так же, как Элию. Алисса запала ему в душу больше других, но о Тиене он узнал, когда ей сравнялось три года. Это был ребёнок Элии, и Элия положила его руку себе на живот, а ребёнок толкнулся снова. — Он узнал тебя. — Элия улыбалась и смотрела на него так, что Оберин едва не признался ей в том, что таил годами. — Не Рейгара Таргариена. Тебя.