Дети Солнца

Никогда в жизни Элии не было так больно. Рождение Рейнис далось ей нелегко — ещё два месяца ноги вовсе не держали её. «Первые роды обычно даются тяжелее всего», — говорили мейстеры, но боль, что была тогда, не могла сравниться с нынешней. Голоса неслись сквозь пелену: — У леди слишком узкие бёдра, ребёнок слишком большой. Даже щипцы не помогут. — Спасти можно либо мать, либо ребёнка. И голос Рейгара Таргариена, спокойный, безмятежный: — Мне нужен наследник. Чья-то рука влила ей в рот маковое молоко. Кажется, это было оно — Элия не ощущала вкуса, не чувствовала запаха, а скоро все голоса исчезли. Она надеялась увидеть Семерых и потребовать справедливости. Надеялась увидеть мать — и обнять её. Вместо этого была темнота, непроглядная темнота, в которой она плыла, словно в водах Зеленокровной, словно сама вернулась в материнскую утробу. Потом снова пришла боль — и свет. Первым, что она увидела, было бледное, измученное лицо Эшары. Стыд кольнул её — Эшара ждала ребёнка, дитя Харренхолла. На Драконьем Камне не достать было лунного чая — быть может, мейстеры боялись, что его выпьет сама Элия, как-то отыскав. Отчасти она жалела, что не сделала этого — но тогда бы Рейгар Таргариен продолжил приходить к ней. Интересно, когда он придёт теперь? — Я жива? — Этот вопрос был бесконечно глупым, Элия знала это, но ничто больше не пришло ей в голову в этот момент. Губы потрескались и спеклись, и она сама едва расслышала свой хриплый, сорванный голос. — Семеро и Матерь-Ройна, Элия, ты жива! — Голос Эшары сорвался, и она тут же торопливо потянулась к кувшину с водой. — Вот, только осторожно. Элия попыталась приподняться, но тут же со вскриком упала обратно на подушки. Живот прорезало разрывающей болью. — Не шевелись, я помогу тебе. — В голосе Эшары была ласка, но и скрытая боль. Пара глотков воды показались слаще всякого вина. — Чем... чем всё закончилось? — На этот раз вопрос получился немногим лучше. — У тебя сын, здоровый мальчик. — Эшара улыбнулась, но по щеке её скатилась слеза. — Пока не дали ему имени — ждали, пока ты очнёшься. — Если очнусь, — спокойно поправила Элия, и Эшара вздрогнула. — Но ты жива. — Она упрямо нахмурила брови. — И будешь жить, несмотря на... — Она замялась. — Несмотря на что, Эшара? — Элия сама поразилась своему спокойствию, но ей казалось, что уже ничто на этом свете не может её напугать. Эшара опустила глаза. — Ребёнок был слишком крупный, ты не могла его вытолкнуть, — тихо сказала она. — Мейстеры решили... решили вскрыть тебе живот и вытащить его. Это... это могло тебя убить, но спасло — внутри всё разорвалось. Пришлось вырезать. — Что именно? — Ей было очень холодно, и, казалось, этот холод питал её бесстрастие. — И матку, и лоно... почти целиком, — прошептала Эшара и с силой прикусила губу. Почему-то Элия не ощутила ничего — только холод усилился. — Хорошо, что у меня сын. Я больше не смогла бы родить наследника Железного Трона. Во всём этом холоде была только одна спасительная мысль — «Рейгар Таргариен больше не придёт». Близость сама по себе его никогда не интересовала — он только стремился зачать ей детей. У Эшары были очень горячие, почти обжигающие ладони — или у самой Элии ладонь была слишком холодна? — Меня не пустили к тебе, я бы... — Эшара кусала губы, кажется, на них уже выступила кровь. — Ты не смогла бы ничего сделать, — тихо ответила ей Элия, сжимая её руку. — Я жива, мой сын жив — это уже чудо. У меня двое детей, живых и здоровых — это уже счастье, Эшара. Успокойся. Всё обошлось. Эшара ухаживала за ней — обтирала её тело, подставляла судно, кормила с ложки. Элия потребовала увидеть своего сына — и его принесли. Рейнис унаследовала от неё всё, кроме цвета глаз. Редкие волоски на голове младенца, пока не имевшего имени, были белыми, драконьими. Глаза его были глазами Рейгара Таргариена — или глазами королевы Рейлы, Элии было приятнее думать именно так. Но кожа у него оказалась оливково-смуглой, а нос — острым. «Он пошёл в мою прапрабабку, в Дейнерис Таргариен», — Элия повторяла это про себя, пока впервые прикладывала сына к груди — каким-то чудом у неё было молоко. «Он пошёл в неё». Ребёнок сосал её грудь — и она чувствовала, что любит своего сына, любит уже сейчас, когда он не имел даже имени. Крепкий, здоровый, красивый мальчик. Он пошёл в её прапрабабку. Рейгар Таргариен мог зачать его, заронить в неё своё семя, но Элия поклялась — он никогда не будет отцом её ребёнку. Она не позволит. Она никогда не делила постель ни с одним мужчиной, кроме Рейгара Таргариена, ей не удавалось представить никого. Но у её ребёнка были тонкие брови вразлёт, острый нос и смуглая кожа, как у неё. Как у Оберина. «Я хотела бы, чтобы и ты, и Рейнис — чтобы вы родились его детьми, его Песчаными Змейками. У вас были бы сёстры — трое, четверо, больше? — и лучший отец, которого можно было бы пожелать». Глубоко в своей душе, куда не добирался ни единый луч света, в том её уголке, который она решила запереть навеки, в который не отваживалась заглянуть, Элия Нимерос Мартелл решила, что для неё отцом её детей будет Оберин. Рейгар Таргариен пришёл на следующий день, вежливо справился о здоровье. «Зачем тебе это? Я не смогу родить третью голову, я не смогу родить Висенью». — Его зовут Эйгон. — Рейгар Таргариен не взял на руки её ребёнка, даже не взял его на руки. С Рейнис он хотя бы делал себе труд — пел ей свои песни. — У него будет песня? — спросила она — одарит ли он сына хоть такой малостью? — У него уже есть песня — песнь льда и пламени. — Голос его был торжественным, и Элия едва не рассмеялась, но от следующих слов её затошнило. — Должен быть ещё третий, — сказал он, не глядя на Элию, куда-то в сторону. — Должна быть Висенья. — Я не смогу родить её вам, принц. — Голос Элии был спокоен. Рейгар Таргариен обернулся к ней, посмотрел на неё — как смотрел бы на трёхлапую собаку, на больного уродца. В его глазах была тошнотворная жалость, и впервые ей страстно захотелось плюнуть ему в лицо. — Мне жаль, Элия. Жаль, что ты больше не женщина. «Ты больше не женщина». Элию затошнило, и она покрепче прижала к себе сына. — Откуда возьмётся третья голова? — спросила она, хотя это было ей почти безразлично. «Как ты выкрутишься на этот раз, Рейгар Таргариен, теперь, когда твоя племенная кобыла больше не может рожать?» Он улыбнулся, как улыбался всегда — светло и безмятежно. — Я благодарен тебе за то, что ты подарила мне Рейнис и Эйгона. — Он говорил мягко, будто с неразумным ребёнком, будто она, принцесса Элия Нимерос Мартелл, была бесконечно ниже и глупее его. — Но мне придётся породить Висенью. Мне жаль. «Ты присмотрел новую матку?» — Могу лишь пожелать вам удачи. — Элия смотрела только на своего сына. — Мне придётся отлучиться, возможно, надолго. — Голос у него стал отстранённым, как всегда, когда он погружался в мысли о своих пророчествах. — Ты можешь услышать нечто, что оскорбит тебя, но знай — это будет необходимая жертва. «Почему-то всегда жертвуешь не ты. Что тебе стоили твои головы дракона — несколько капель семени и несколько утомительных минут? Почему-то жертвую я. Почему-то пожертвует ещё какая-то несчастная женщина, которую ты выберешь мне на замену». Ей стоило бы его убить — эта мысль обожгла холодом, но вопреки всему не испугала. Ей стоило бы просто перерезать ему глотку и спасти неведомую ей женщину от уготованной ей участи, но Элия не могла даже подняться с постели. Она не рискнёт жизнью Эшары. Она не пожертвует ею. Рейгар Таргариен уехал на следующий день, и без него, кажется, стало легче дышать, даже здесь, на Драконьем Камне, где на каждом шагу всё кричало о Таргариенах. Элия стыдилась своих мыслей — сейчас он ехал причинять боль ещё какой-то женщине, выбранной по ему одному известным причинам, но со своей радостью она ничего не могла поделать. Швы, к счастью, понемногу начинали зарастать, и она потихоньку пыталась садиться в постели. Эгг — только так она называла сына, он не был Эйгоном, головой дракона, он был её маленьким Эггом — был её миром, он и Эшара, почти не отходившая от неё. Эгг рос и креп на глазах. У него был громкий голос и аппетит на зависть — пришлось звать кормилицу, но Элия и сама прикладывала его к груди. Отчего-то в эти моменты она чувствовала отчётливее всего, что это — её сын. Её. Не голова дракона — живой ребёнок. Она кормила Эгга, когда в коридоре послышался изумлённый — и радостный, в кои-то веки радостный! — голос Эшары. И другой голос — бесконечно знакомый, бесконечно родной до последней ноты. Голос её младшего брата. — Ты бы хоть умылся с дороги, Оберин, страх глядеть! — Эшара смеялась, впервые за долгое время смеялась, как и должна всякая девушка её лет, и Элия сама улыбалась, неудержимо улыбалась, когда дверь распахнулась, и Оберин застыл на пороге. — Элия... — Отчего-то у него получилось совсем негромко, отчего-то его шаги были медленными, почти робкими. Он подошёл к кровати, но опустился не в кресло, что притащила из угла и облюбовала Эшара. Он опустился на колени и прижался лбом к её свободной руке. — Я так за тебя боялся... — Еле слышный шёпот, и его горячие, пересохшие губы коснулись её ладони. Элия вздрогнула. — Со мной всё почти что в полном порядке, — заверила она поспешно, потому что этот поцелуй пробудил то, что она заперла на замок, на семь, на семьдесят семь замков. Если она выпустит это — погибнет и она, погибнет Оберин, погибнут дети. — И со мной, и с Эггом. С Рейнис тоже — она сейчас спит, но скоро проснётся. Оберин поднял голову. «Не стой на коленях. Прошу тебя». — Если ты соизволишь нормально сесть, то сможешь подержать Эгга, — сказала Элия вместо этого. — Никогда не держал таких маленьких детей. — В голосе Оберина слышалась опаска. — Не сильно отличается от тех, что постарше. Смотри, вот так. — Она показала ему и передала Эгга, осторожно и бережно. Эгг завозился у него на руках и сыто икнул. — Он и вправду такой маленький… — Нечасто она видела брата растроганным, но сейчас он был. Эгг прижался к Оберину, к его пыльному, не слишком чистому камзолу и засопел. — Он похож на тебя, — вырвалось у Элии прежде, чем она успела себя остановить. Оберин посмотрел ей в глаза, и на мгновение ей показалось, что время остановилось. Только чёрные, словно обсидиан, зеркала напротив. У неё, она знала, такие же. — Я никогда не спал так спокойно, как Эгг, — отозвался Оберин наконец, хотя его усмешка казалась принуждённой. — Ты же помнишь. Она помнила — Доран рассказывал ей. «Когда ты родилась, то все думали, что ты не выживешь. Мама дважды видела пустую колыбель — и не пережила бы третьего раза. Мейстеры говорят, что две беременности совсем подряд вредны и для матери, и для самих детей, но она решила, что так будет лучше». Между ней и Оберином было одиннадцать месяцев. Она родилась слабой и больной — Оберин казался сильным, здоровым ребёнком, но не переставая кричал, плакал и извивался, выпутываясь изо всех пелёнок. «Однажды нянька, измученная его криками, по ошибке положила его рядом с тобой, в твою колыбель. И Оберин почти тут же успокоился и заснул». Они спали в одной постели всё детство — только рядом с ней Оберин мог спокойно уснуть, хотя всё равно ужасно брыкался и вертелся во сне. Только Элия могла его успокоить и днём, когда он вскакивал посреди урока и бегал кругами, когда вечно устраивал драки с мальчишками старше себя, когда вспыхивал от каждой мелочи. Она звала его, клала его голову себе на колени и гладила по волосам, чувствуя, как его вечно напряжённое, натянутое в струну тело успокаивается, и он замирает, доверчиво подаваясь навстречу её прикосновениям, словно маленький ласковый котёнок. Элия впервые вручила ему иглу, нитки и пяльца, чтобы чем-то занять. Когда Оберину было семь, его отослали в Песчаник, но всякий раз, приезжая домой, он забирался по ночам в её кровать и засыпал, прижавшись, и спал долго и спокойно. Мама едва не силком разогнала их по разным комнатам, когда Элии исполнилось двенадцать, и у неё впервые пошла лунная кровь. Иногда ей казалось, что большая часть женщин и мужчин оказались в постели Оберина просто потому, что он не мог засыпать в одиночестве. Элия хотела бы вернуть детство, даже если это означало пройти всё заново, и в первую очередь — этот брак. Она хотела, чтобы всё снова было просто и ясно, как день, чтобы снова слышать плеск и смех в Водных Садах, а Оберин катал её на спине, как сказочная рыба. Она хотела бы быть смелее и эгоистичнее. Отказаться от предложения Рейгара Таргариена. Прожить жизнь старой девой — или плюнуть на все запреты. Опозорить имя Мартеллов. Бежать от своего долга, как глупое и избалованное дитя. В любом случае, у Элии уже не было выбора — она умрёт женой Рейгара Таргариена, рано или поздно. Оберин осторожно укачивал Эгга и улыбался. — Он крошечный... — прошептал он нежно и будто чуть испуганно. — Он вырастет. — Элия улыбнулась. — Все дети вырастают. «Не все». Но она не хотела об этом думать. Оберин был здесь, здесь были её дети. Рейнис прибежала, ещё не проснувшись толком. — Дядя Обе-ин! — крикнула она с порога, и он, осторожно передав даже не поморщившегося во сне Эгга Элии, подхватил на руки племянницу. — Ты меня помнишь? — Оберин закружил её на руках, а Рейнис смеялась, и Элия улыбалась, неудержимо и свободно, как не случалось уже слишком, слишком давно. Оберин часами сидел рядом с ней — рассказывал новости из дома, какие-то совершенно невероятные истории о своих приключениях в Эссосе, что-то о его новых опытах. Даже различными зельями — яды были только частью его увлечения, пусть и самой скандальной — он увлёкся, допрашивая в детстве мейстера о её здоровье. — Я обязательно придумаю, как вылечить Элию, — сказал упрямо семилетний мальчик, и с тех пор впервые всерьёз уселся за книги. За окном было холодно, но солнце светило ярко — на Драконьем Камне это бывало редко. — Жаль, я не могу выйти хотя бы на балкон, — посетовала Элия. Швы уже почти зажили, но осталась слабость, и она и шага не могла сделать самостоятельно. — Зато я могу тебя отнести. — Оберин улыбнулся ей в ответ и потянулся навстречу. — Ты сошёл с ума! — Элия вопреки собственным словам рассмеялась и протянула к нему руки, обхватывая за шею. Оберин подхватил её легко, как пушинку — стоя, Элия едва доставала макушкой ему до плеча. В его руках было тепло и спокойно. Дверь на балкон распахнулась одним толчком, морозный воздух ударил в лёгкие, и Элия крепче прижалась к брату, потому что среди зимы он был раскалённым солнцем. — Ворон летит. — Оберин прищурился, выглядывая чёрную точку на фоне голубого неба. Не хотелось возвращаться обратно, в духоту комнаты — но письмо обязательно принесут к ней. Дела ждали её, дела супруги наследного принца, коль скоро он сам продолжал пропадать неизвестно где. Юная, почти детская радость всё ещё таилась у неё в груди, когда служанка вошла с письмом. — Печать Талли. — Элия нахмурилась. — Что у них за дело к... Драконьему Камню? Оберин недоуменно нахмурился вслед за ней, и Элия поспешила сломать печать — её отчего-то терзало нехорошее предчувствие. Она вчитывалась в письмо — и чувствовала, как холодеют руки. «Принцессе Элии Нимерос Мартелл, жене наследного принца Рейгара Таргариена, от леди Кейтилин Талли-Старк. Миледи, мои вести недобры к вам, но недобры они и к моей семье. Ваш супруг поддерживал переписку с сестрой моего мужа, леди Лианной Старк, хотя это было неуместно с его стороны, особенно после преподнесённого на турнире венка. Этот жест оскорбил как Старков, так и Мартеллов, но ещё худшее оскорбление нанёс принц обеим нашим семьям. Обманом выманив леди Лианну из Риверрана, он увлёк её в неизвестном направлении в компании двух королевских гвардейцев, а также других спутников, чьи имена мне неизвестны. Репутация леди Лианны будет разрушена этим поступком принца, но я опасаюсь, что пострадает не только она, коль скоро принц так мало беспокоится о её чести. Мой муж и его старший брат разыскивают леди Лианну, но пока я пишу эти строки, от них нет вестей. Не думаю, что принц направляется на Драконий Камень, но, если он всё же прибудет — молю вас, сообщите мне любые сведения о леди Лианне, которые только достигнут ваших ушей. Мне искренне жаль, что моё письмо вызовет у вас печальные чувства. Ваша покорная слуга, Леди Кейтилин Старк». — Что такое, Элия? — Словно из-под толщи воды до неё донёсся встревоженный голос Оберина. Элия несколько раз моргнула, и, кажется, даже это простое действие потребовало от неё всех сил. Сейчас было не время для слабости и немощи. — Прочитай, — почти прошептала она, протягивая ему письмо. Рука крупно дрожала. «Рейгар Таргариен, для своей третьей головы ты мог бы подобрать кого-то попроще, а не единственную дочь Хранителя Севера!». Она ненавидела себя за эту мысль — ни одной женщине она не пожелала бы участия в драконьих пророчествах, но это было не только насилие. Это могло вылиться в войну. Оберин читал письмо, и с каждой секундой его лицо теряло цвет. — Он безумен? — тихо спросил он, и его голос дрожал от ярости. — Он давно безумен, — ответила Элия, не сумев сдержать горечи. Что она могла рассказать Оберину? Того, что он знал и так, было достаточно, чтобы он желал Рейгару Таргариену смерти. Семеро и Матерь-Ройна, ему было достаточно проклятого венка, чтобы желать этого. — Он похитил дочь Хранителя Севера и невесту своего кузена. — Оберин спрятал лицо в ладони и резко выдохнул — раз, другой — пытаясь взять себя в руки, хоть и не слишком успешно. — Если он хотел с кем-то тебе изменять, к его услугам служанки, бордели и множество девиц более низкого рода. В голосе Оберина звучало презрение и брезгливость — как к любому, что нарушал свои клятвы. «Если бы я женился, то был бы верен жене», — однажды сказал он с беспечным смехом и добавил до странности серьёзно: «Поэтому я никогда не женюсь — не стану давать клятвы, которые не в силах сдержать». — Он одержим пророчеством. — Элия всё же решилась приоткрыть некоторые тайны. — Возрождение драконов — всё как водится у Таргариенов. Он вычитал где-то, что у дракона три головы, и решил, что это будут его дети. Оберин воззрился на неё так, будто никогда в жизни не слышал подобной чепухи — впрочем, возможно, так оно и было. — И что, для этого ему понадобилась Лианна Старк? У него есть законная жена! Элия отвела глаза. — Я не могу больше ни родить, ни даже зачать, Оберин. У меня... просто нечем, — прошептала она. — Я больше не женщина. Повисла тишина. — Элия... — Она почувствовала его тёплую ладонь на собственной, заледеневшей как северные снега. — Ты прекраснейшая из женщин. Ты всегда ей будешь. Элия взглянула ему в глаза — и в них было столько любви, столько нежности, что ей показалось, будто она сейчас задохнётся. — Ему нужен... сосуд. — Она с трудом заставила себя говорить, потому что нельзя, нельзя было замолчать. — Для третьей головы дракона. Оберин скрипнул зубами, лицо его заострилось. — Любой мейстер скажет, что зачинать женщине, едва оправившейся от родов, второго ребёнка — глупость и жестокость. Белёсый червь сначала, — он запнулся, и голос его исказился болью и горечью, — искалечил тебя, а теперь бросил, как... как вещь! Он стиснул кулаки так, что Элия знала — под ногтями будет кровь. — Оберин, — позвала она, и на его лице была такая боль и ярость, что сердце пропустило удар. — Если не отыскать их и не вернуть Лианну Старк... я боюсь, что будет война. Оберин смотрел на неё одно долгое мгновение. — Мы с Гарином найдём их. И белёсого червя, и его ручных щенков, и девчонку. — Не причиняйте им зла, — попросила Элия, но тут же поправилась. — Хотя бы Лианне Старк. Иначе отвечать придётся Дорну, а не Рейгару Таргариену. Оберин закусил губу, но коротко кивнул. — Мы найдём их. Я обещаю. От поднёс к губам её руку и коротко, почти невесомо поцеловал.