Кровавый брод

Серое небо наливалось тьмой сквозь мелкую, мерзкую морось, дул стылый ветер, но Оберин не замечал холода. Он всматривался в другой берег, и безо всякого мирийского стекла мог сказать — армии повстанцев занимали позиции перед завтрашним боем. Завтра всё решится — и, быть может, он этого уже не увидит. Раньше Оберин никогда не боялся умереть, хотя сражался десятки раз. Раньше он не ценил жизнь. Раньше у него не было за плечами тех, ради кого он поднимал копьё. Его дочерей, его сестры, его племянников. Он едва дремал в те несколько дней, что корабль плыл от Звездопада к Солнечному Копью, но сил ему хватило на то, чтобы наорать на Дорана последними словами и разбить вазу в углу — только потом он отметил, что Доран специально приказал поставить туда что не жалко. Оберин оценил бы заботу, будь это любой другой день и любой другой повод. — Ты же не думаешь, что только тебя это злит? — негромко и спокойно спросил он, устало потирая лоб. Доран и вправду выглядел так, будто спал никак не лучше Оберина вот уже месяц, если не больше, но Оберин был слишком зол, чтобы устыдиться. — Мы могли бы увезти Элию с Драконьего Камня ещё в самом начале! — прошипел он в ответ. — И в таком случае если бы мы и подняли знамёна — то никак не драконьи! — Если бы ты не умчался охотиться за принцем Рейгаром — ты мог бы её увезти. Меня там не было, — холодно сказал Доран, и несколько мгновений Оберин думал, что мог бы сейчас его убить. Ярость сменилась ужасом. Они с Дораном могли спорить, ругаться, не соглашаться ни в чём. Они были бесконечно разными — но Оберин любил брата и был любим в ответ. Он бы не дождался казни, если бы сделал это. Он сам бы выпил яд. — Катись в семь преисподних. — Голос Оберина выцвел до полной пустоты, и он, подняв опрокинутый стул, тяжело опустился на него. — Оберин, у нас нет выбора. — В глазах Дорана была боль и горечь. — Цена жизни Элии — десять тысяч копий, которые мы можем собрать за срок, что дал нам... его величество. Последние слова были пропитаны ядом настолько, что Оберин не был уверен, будто смог бы повторить этот тон. — Не ты один во всём мире любишь Элию. — Доран смотрел на него со странной смесью сострадания и гнева. — Не тебе одному больно. Ты слишком привык думать только о себе, но настали тяжёлые времена. Ты не безродный наёмник, не мейстер, не авантюрист — тебе давно было пора вспомнить, что ты дорнийский принц и мой младший брат, вспомнить о том, что у тебя есть не только желания, но и долг. — Когда я его не исполнял? — Оберин вскинул голову. Лицо Дорана прорезала короткая, невесёлая усмешка. — Ты даже не пытался. Я рос как будущий правитель — и я им стал. Хорошим или плохим — не мне судить, но я каждый день защищаю то, что завещала мне наша мать. Мою страну, моих людей, мою семью. Элия вышла замуж ради Дорна, ради того, чтобы внук нашей матери стал королём — и ты знаешь лучше меня, чего ей это стоило. Что сделал ты? Четверых бастардов, карьеру наёмника, шесть звеньев мейстерской цепи и несколько новых ядов? Доран был безжалостен — и прав. — Я никогда не задумывался том, что что-то должен, — прошептал Оберин, не поднимая глаз. — И мать, и я, и Элия — мы подарили тебе это как твоё наследство, потому что тебе не завещали ни королевство, ни короля. У тебя было четверть века жизни в твоё удовольствие — ты ни в чём не знал отказа. Но за всё приходится платить. Всегда. Повисла тишина. — Когда выступать? — тихо спросил Оберин, пытаясь справиться с собой. Ему нужно было думать о деле — иначе он утонул бы в своей ярости, в своей боли. Он потерял Гарина, своего лучшего друга. Он потерял Эртура, которого знал с детства — потерял задолго до того, как пронзил его своим копьём насквозь. Он мог потерять Элию, Рейнис, Эгга... Он не мог позволить себе сойти с ума. Доран был прав — у Оберина был долг. — Десять дней, не больше. — Доран бросил взгляд на карту Семи Королевств, висевшую на стене. — Мы торопимся, и те, кто ближе к Красным Горам, соберутся на границе, у Поднебесья. — Снова Принцев перевал... — Оберин покачал головой. — Костяным путём вы упрётесь в Чёрный Приют, и либо с боем будете прорываться в Простор через Дорнийские Марки, либо придётся идти до Штормового Предела, а войска Тиреллов наверняка выгребли там всё до последнего зёрнышка — они стоят там уже несколько месяцев без всякого толка. — Доран хмыкнул. — Станнис Баратеон и не думает сдавать замок. — Знаю и то, и другое, — досадливо отозвался Оберин. — Значит, десять дней... Девочки в Водных Садах? — Как и всегда. — Впервые за весь разговор улыбка Дорана, пусть скупая, оказалась тёплой. — Все в порядке и все очень скучают. — Я тоже, — едва слышно прошептал Оберин. Коня до Водных Садов он гнал сплошь галопом, едва не загнав беднягу до смерти. Оберин хотел увидеть своих детей, хотел увидеть, что с ними всё хорошо, что хотя бы кому-то дорогому в его жизни ничто не угрожает. Обара уронила копьё древком себе на ногу, но вскрикнула не от боли, а от радости, хотя застыла на месте — она никогда не обнимала его первой. Оберин сделал это сам — осторожно и бережно. Он до сих пор не знал, что ей довелось пережить и видеть, и надеялся, что однажды Обара расскажет — тогда он найдёт и убьёт каждого, кто причинил ей боль. — Я скучала по тебе, — прошептала его старшая дочь, неразборчиво, почти неслышно. — Я тоже, Бара, я тоже. — Оберин осторожно поцеловал каштановую макушку, и Обара прижалась крепче. Потом прибежала Ним, почти волоча за руку Тиену — её коротенькие ножки не успевали за старшей сестрой. Оберин подхватил на руки обеих и закружил, чувствуя, что стало чуть легче дышать. — Ты надолго? — Ним всегда умела задавать очень верные и очень неприятные вопросы. Оберин вздохнул. — Думаю, что на неделю — потом я уеду в Солнечное Копьё. А через три дня — на север. Тиена нахмурилась, кажется, готовясь заплакать. — Тиа, не бойся, я обязательно вернусь, — поспешил утешить её Оберин, и поцеловал младшую дочь в лоб и обе щеки. Краем глаза он поймал взгляд Обары — не по-детски серьёзный. Она никогда не верила обещаниям — и особенно не верила сейчас. Всю неделю они четверо были неразлучны — будто у него отросли три хвоста разного роста. Он тренировался с Обарой, читал с Ним историю Волантиса, и показывал Тиене, как заваривать успокаивающие травы — ничего опасного, кроме кипятка. Даже засыпали они все вместе на его кровати — Ним и Обара по обе стороны, а Тиена сворачивалась прямо у него на груди, как котёнок. Оберин засыпал, хотя и не сразу, и спал, окружённый их живым теплом, которое хотя бы на несколько часов могло согреть его и успокоить, и подарить милосердное забытье. На рассвете восьмого дня он осторожно переложил Тиену рядом с Ним и, поднявшись, начал собираться. Тиена подложила ему в сумки крошечный букетик полевых цветов, набранный где-то на задворках два дня назад — тот уже увядал, но Оберин, задумавшись на мгновение, положил его назад, рядом с серёжкой Ним. Когда он уже выводил коня, Обара показалась на пороге конюшни. — Я хочу отправиться с тобой, — упрямо сказала она без предисловий. — Тебе десять, и лучшее, что ты можешь сделать — защищать своих сестёр, — устало отозвался Оберин. На глазах дочери он впервые увидел слёзы. — Я знаю, что идёт война. И что король угрожает убить тётю Элию и кузенов, если ты не приведёшь войска, — сказала она просто, и все вопросы, утешения, уверения застряли от этого простого тона у Оберина в горле. Он кивнул. — Я знаю, что ты не можешь остаться. — Обара зло вытерла глаза рукавом, и этот детский жест воткнулся в сердце Оберина зазубренной стрелой. — И с Ним и Тией ты тоже не стал прощаться... — Потому что я струсил, — тихо сказал Оберин. — Я написал им записки, но если бы... Обара кивнула. — Пусть они запомнят тебя спокойным, весёлым и безупречным, — сказала она без всякого осуждения. — Для меня ты никогда таким не был. И прежде, чем Оберин смог выдавить из себя глупые извинения, Обара взглянула ему прямо в глаза и тихо добавила. — Но я всё равно тебя люблю. Осторожно, как к клетке с тигром, она подошла к нему и протянула руки, закусив губу, и Оберин крепко обнял её, сглатывая слёзы. — Я знаю, ты можешь не вернуться, — шептала Обара взахлёб, сквозь прерывистые всхлипы. — Я буду защищать Ним, Тию и Рели, когда она приедет, я обещаю тебе, что бы ни случилось, но пожалуйста, постарайся вернуться! — Изо всех сил, Бара. — Слёзы всё же покатились по его щекам, и ещё не высохли, когда он выезжал за ворота Водных Садов, чувствуя взгляд Обары. Дочери, что была умнее и сильнее его самого. Доран долго и внимательно смотрел на него, и под его взглядом Оберину стало неуютно. — Я сделаю всё, чтобы спасти Элию, — пообещал он. — Или погибну сам. Глаза Дорана сверкнули тёмным пламенем. — Не смей, — прошипел он, схватив Оберина за плечи мёртвой хваткой. — Не смей погибнуть там. — Мне кажется, Элию ты будешь рад видеть куда больше, чем меня. — Оберин попытался увести всё в шутку, но осёкся под тяжёлым взглядом старшего брата. — Ты дурак, Оберин, — устало и тяжело ответил Доран. — И я не хочу, чтобы ты дураком и умер. Разве что лет через полсотни. На языке Дорана это означало — «ты мне дорог», и Оберин обнял его, потому что никогда не умел говорить с Дораном о чувствах начистоту. Быть может, это было и не нужно, но, в последний раз оглядываясь на старшего брата, Оберин пообещал себе, что тот не останется один. С ним обязательно будет Элия, а сам Оберин — что ж, он постарается. Он неотвратимо возвращался на север, а за его спиной прибывала людская река. Десять тысяч дорнийских копий отправлялось сражаться за драконьего короля: две тысячи лёгкой кавалерии, восемь — пехотинцев. Из Поднебесья он отправил письмо в Старомест, в тихую зелёную обитель святых сестёр. Оберин плохо умел молиться что Семерым, что Матери-Ройне — пусть Алисса помолится за его брата, за его сестру, за его племянников и дочерей, считая их общую дочь. А он будет сражаться. Старая башня осталась по правую руку — Оберин видел её отблеском вдалеке, и лишь на мгновение подумал о том, как поживают сумеречные коты, объевшиеся королевскими гвардейцами. Сейчас тот день казался сном — не лучшим, но и близко не таким маетным, как каждый из бесконечных дней, что дорнийская армия шла через Простор, обойдя Ночную Песнь, и у Эпплтона выйдя на Дорогу Роз. Дни не стали от этого лучше, а ночи не перестали полниться зыбкими кошмарами почти наяву — несколько раз Оберин не выдержал и опрокинул кубок сонного вина. Кошмары от этого становились ещё хуже, а голова с утра трещала, как от бочки вина самого обычного, но если бы он почти не спал от Солнечного Копья до сих пор, то свалился бы с лошади на ходу ещё в Дорне. Оберин едва не сорвался с места в галоп, когда показались стены Королевской Гавани, но сдержался — за ним было десять тысяч людей Мартеллов, и он отвечал за них. Только после того, как все его люди были устроены, он смог отыскать дядю. Казалось, за последний год принц Ливен Нимерос Мартелл постарел на добрый десяток лет. — Что с Элией? — Оберин начал без приветствий. Вместо ответа дядя крепко, до боли схватил его за запястье. — Ты не сойдёшь с этого места, племянник, пока не пообещаешь не делать глупостей, — глухо и жёстко сказал он. — Потому что Элия в порядке, насколько можно быть под стражей, но один косой взгляд от тебя или от меня на короля или наследного принца — и всё может измениться к худшему. — Под стражей?! — Оберин рванулся, но, несмотря на годы, дядя не потерял ни силы, ни ловкости. — Обещай мне, Оберин. — Голос дяди был спокойным и стальным, но в глазах горело пламя. — Ты талантлив в том, чтобы создавать проблемы на ровном месте, а когда они есть и так — превращать их в катастрофу. Оберин растянул губы в ядовитой улыбке. — Мне больше не пять лет, дядя Ливен, если ты забыл. И я в состоянии держать себя в руках, даже при виде его высочества. Рука дяди не разжалась. — Если этого потребует безопасность твоей сестры, ты будешь сдувать с Рейгара Таргариена пылинки и лично чистить его сапоги, — холодно сказал он. — Да, — с шипением выдохнул Оберин. — Я буду. А теперь отпусти меня и скажи подробнее, что и как. Дядя вздохнул, плечи его резко опустились — только сейчас Оберин понял, сколько усилий на деле ему стоило держать Оберина на месте. — Элию, Рейнис и Эгга держат под стражей с тех самых пор, как их под конвоем, словно пленников, доставили в Королевскую Гавань. — Он коротко стиснул зубы, справляясь с собой. Мать говорила когда-то, что её младший брат в юности был вылитый Оберин по нраву, но те годы давно минули — и сейчас мало что указывало на семейное сходство характеров. — И чем это мотивировал его величество? — Оберин заставлял себя произносить спокойно каждое слово. Гнев и ярость сослужат ему дурную службу в Королевской Гавани, и, что хуже — сослужат дурную службу Элии. — Опасность от пиратов Узкого Моря — да, на Драконьем Камне. — Голос дяди сочился сарказмом. — Думаю, Элия всё поняла сразу — она умная девочка, но сопротивление приказу короля — смертный приговор. — А что здесь? — А здесь его величество и не скрывает, что жена его сына и его внуки — заложники. И теперь их охраняют поочерёдно все королевские гвардейцы, кроме меня, и в этом он предусмотрителен. Оберин невесело улыбнулся. Принц Ливен принёс клятвы гвардейца в те времена, когда принцесса Лореза только приглядывалась к Рейгару Таргариену как к жениху для своей дочери. Быть может, дядя тоже сказал несколько нужных слов, нужных в итоге для того, чтобы Элия оказалась здесь под стражей. — И мы можем только подчиняться, — тихо и зло подытожил Оберин. — Можем ли мы хотя бы её увидеть? Дядя пожал плечами. — Мне король отказал. И не советую тебе пробовать — у его величества как раз заканчиваются арестанты в тюрьмах. — Заметив непонимающий взгляд Оберина, он пояснил: — Если ты слышал слухи о том, что король что ни день, то кого-то сжигает на костре — то это не слухи. Оберин скрипнул зубами. — Поправь меня, дядя. — Голос его дрожал от плохо сдерживаемой ярости. — Мы собираемся сражаться за короля, сжигающего людей на костре за малейший косой взгляд. За его наследника, который позволяет, помимо прочих своих... поступков, держать свою жену и детей в заложниках. Мы готовы сложить за них свои головы и головы подданных дома Мартеллов — и это всё за жизнь моей сестры? Дядя мрачно кивнул: — Именно так. — А что мы будем делать, если победим? — Оберин упрямо вскинул подбородок. — Продолжим глотать эти оскорбления, как шлюха — немытый член? — Для начала было бы неплохо победить. И выжить, — многозначительно отозвался дядя и добавил, тихо, по-ройнарски: — И тогда, быть может, мы с тобой проверим, насколько горяча драконья кровь на дорнийских копьях. Оберин заставил себя улыбнуться, хотя проверить драконью кровь хотелось здесь и сейчас, но он сдержался. Он поклонился при встрече Рейгару Таргариену, мимоходом злорадно отметив его сломанный нос. — Должно быть, вам достался грозный противник, — вот и всё, что Оберин позволил себе сказать как можно более светски. Лицо Рейгара Таргариена на мгновение дёрнулось, но тут же его вечная благостная маска снова заняла своё место. «Интересно, ты с таким же лицом насиловал Лианну Старк?» Все три дня, что они пробыли в столице — и их войскам, и части армии Простора, что привёл Рэндилл Тарли, и наспех собранным знамёнам Королевских Земель нужен был отдых — Оберин ломал голову, как увидеть Элию. Драконий принц ему, конечно же, отказал, а самого короля он даже не видел — тот что ни день запирался со своими пиромантами, что ни вечер — из тронного зала доносились жуткие крики сгоравших заживо людей. Хуже этого были только крики, что он услышал ночью, без сна бродя в богороще неподалёку от покоев королевы. — Больно! Эйрис, ты делаешь мне больно! — Это был голос королевы Рейлы, и Оберин не мог заставить себя сдвинуться с места, пока её крики не затихли, хотя больше всего на свете он хотел убежать прочь. Рейгар Таргариен оказался сыном своего отца и в отношении женщин. Эта мысль заставила Оберина застыть на пороге своей комнаты, куда он всё же дошёл от богорощи, больше всего мечтая разорвать себе барабанные перепонки первым попавшимся гвоздём. Родить наследника Дома — первая из задач женщины в браке, это было известно всем. По северную сторону Красных Гор это должен оказаться мальчик, непременно мальчик — они были порядочными идиотами. Элия понимала это, выходя замуж, Элия должна была решить, что если она родит Эгга... Но они оба знали историю своего появления на свет, и любой мейстер с серебряным звеном сказал бы то же самое. Элия слишком любила своих детей — не наследников, детей — чтобы рисковать их здоровьем, пусть даже ради укрепления трона и своего места возле него. Прошло всего полгода между рождением Рейнис и зачатием Эгга, и Мелларио как-то обмолвилась при Оберине, что здоровье Элии всё ещё оставляет желать лучшего. — Она даже ходит с трудом, и швы у неё внутри... — Мелларио кинула тогда взгляд на Оберина и сконфуженно прижала ладонь к губам, а Оберин, закатив глаза, объяснял ей, что никакие подробности о здоровье сестры не могут его смутить или оскорбить его слух. Всё это мелькало в голове Оберина, стеклянной от недостатка сна, не желая складываться в единую картинку до последнего момента. Быть может, он сам отчаянно не хотел, чтобы эта картинка сложилась, не хотел смотреть правде в глаза, потому что не знал, как сможет жить с тем, что не защитил свою сестру. Не защитил Элию Мартелл от того, что ту насиловал её собственный муж, клявшийся её защищать. Оберин на подгибающихся ногах ввалился в комнату и сполз на пол, привалившись к захлопнутой двери. — Эту белёсую тварь надо было убить в Харренхолле! — Кажется, он пытался закричать во всю силу лёгких, но вышел задушенный хрип. — Нет, его стоило задушить в колыбели! Гнев, боль, ужас и вина душили его, зажав в кольцо, ослепив, оглушив. Оберин со всей силы ударил затылком в дубовую дверь, ещё и ещё, пока не почувствовал слабый, отрезвляющий отголосок боли. Когда он смог отодвинуться от двери, на ней остался кровавый след. Оберин прикоснулся к нему рукой, размазывая красное пятно, двоившееся в глазах, и вдруг рассмеялся, взахлёб, невесело, и какой-то толикой разума он понимал, что с этого начинается сумасшествие. Он плакал и смеялся, распластавшись на полу, и, кажется, впал в забытье, потому что когда он очнулся, в окна брезжил рассвет, а пропитанные кровью волосы присохли к ковру на полу. Оберин с трудом поднялся на ноги — наступал новый день. Следующий рассвет они встретят на северной дороге, выступая навстречу повстанцам, и это последний день, который он проведёт в одних стенах с Элией. Не увидев её, всё ещё не увидев. Он уже отчаялся, когда молчаливый слуга передал ему записку. Оберин не сразу поверил своим глазам, прочитав: «Приходите на закате к комнатам вашей сестры — у вас будет несколько минут наедине». Это была ловушка, это обязана была быть ловушка, но если бы он не попытался — жалел бы всю оставшуюся жизнь, сколько бы ему ни было отведено. Охраны на подходе к покоям не обнаружилось, и Оберин заозирался по сторонам, прежде чем услышал тихий голос: — Я отправил всех патрулировать коридоры, и несколько минут у вас есть. Барристан Селми смотрел на него немигающим, пристальным взглядом голубых глаз, и Оберин не понимал ровным счётом ничего. — Зачем? — глупо спросил он, и королевский гвардеец посмотрел на него бесконечно устало. — Потому что я не могу преступить свои клятвы. — Голос у него был негромким и глухим. — Но я не клялся не пускать к принцессе Элии её брата — мне приказано было заворачивать посторонних. Оберин усмехнулся. — С таким подходом в Цитадели вам досталась бы латунная маска. Сир Барристан покачал головой: — Я не хорош в законах, принц Оберин. Мне досталось бы золото — со своей совестью я торгуюсь отлично. Пока они шли к дверям покоев Элии, Оберин успел отметить, что выглядит Барристан Селми едва ли не хуже дяди Ливена, хотя тот был старше на десяток с лишком лет. Тени залегли у него под глазами, скорбные складки тянулись от губ, и на мгновение Оберин почти испытал сочувствие. Сир Барристан отомкнул дверь. — Пять минут спустя я вернусь, — предупредил он бесцветно, но через миг Оберин забыл и о нём, и о всех опасностях Красного Замка, и обо всём мире. Элия вскочила ему навстречу. В следующее мгновение он обнимал её, крепко и бережно, уткнувшись в её мягкие волосы, чувствуя, как она исхудала, как судорожно прижимается к нему. — Прости меня, — шептал Оберин по-ройнарски. — Я должен был забрать тебя, я должен был... Элия отстранилась и прижала палец к его губам. — У этих стен слишком много ушей, — едва слышно отозвалась она. Мгновение он смотрел в её глаза, измученные, полные боли, но на самом их дне горела такая любовь, которой он ни капли не заслуживал. — Что с Рейнис и Эггом? — спросил Оберин, потому что иначе бы упал на колени и целовал её руки, и помнил бы на всех языках только слова «люблю» и «прости», потому что он схватил бы на руки и её, и её детей, и попытался прорубиться сквозь все королевские войска. Он не мог. Он погубил бы их всех. Элия устало, но тепло улыбнулась. — Рейни завела себе здесь котёнка и назвала Балерионом, сейчас играет с ним в спальне. А Эгг уже ползает чуть ли не быстрее, чем я хожу. «Неудивительно», — чуть не ляпнул Оберин. Она выглядела прозрачной, кожа из оливковой стала мертвенно-жёлтой, и она казалась старшей сестрой не ему — Дорану. Но стань она в следующий миг старухой восьмидесяти лет — он не любил бы её ни на волос меньше, и не перестал бы считать прекраснейшей женщиной, что когда-либо рождалась на свет. Рейнис подпрыгнула от звука открывшейся двери. Так поначалу подпрыгивала Обара, и сердце Оберина сжалось от злости и боли. Он ничего не мог сделать — поэтому улыбнулся ей и присел рядом. — Бале-ион, — представила она крошечного чёрного котёнка, немедленно зашипевшего и вцепившегося Оберину в рукав. — Воистину Балерион, — проворчал он, отцепляя зверя от ткани, а Элия тихо, чуть надтреснуто рассмеялась. Эгг спал, свернувшись клубочком прямо среди игрушек. — Он вообще много спит, — поделилась Элия, — но лучше бы ему делать это в колыбели. Прежде чем она успела тяжело наклониться, Оберин опередил её. Эгг не проснулся, только чуть завозился во сне, и Оберин отнёс его в колыбель, осторожно укачивая. — Завтра на рассвете королевская армия выступает на север, — сказал он, выпрямившись. Элия положила руку ему на плечо. — Я буду молиться за тебя, — тихо отозвалась она. — Вряд ли меня пустят и в септу, и к ручью, но я надеюсь, что боги андалов и ройнаров услышат меня, где бы я ни была. Мгновения утекали сквозь пальцы. «Я люблю тебя! — хотел закричать он, срывая голос. — Я никого и никогда не любил так, как тебя — и не смогу, я люблю тебя с рождения и буду любить до смерти». Он молчал и просто смотрел на лицо Элии, пытаясь запомнить каждую чёрточку и надеясь, что сможет увидеть её ещё хоть раз. Живую. Невредимую. — Время вышло, принц и принцесса, — раздался голос Барристана Селми. Они обнялись в последний раз, и Оберин, не выдержав, поцеловал её руку, быстро и горячо. Он не смотрел Элии в глаза, он вовсе не оглянулся, потому что знал — тогда всему настанет конец. И сейчас Оберин вспоминал эти мгновения, вглядываясь в серую хмарь, и впервые в жизни боялся умереть. Он должен был вернуться и спасти их. Тяжёлая рука легла ему на плечо, и Оберин вздрогнул, отшатываясь. — Попить бы тебе успокоительных настоев, Оберин, — проворчал дядя. — Нам ещё сражаться завтра. — Успокоительные настои туманят разум, поэтому я отложу это до победы, — не задумываясь, ответил Оберин. — До чьей? — с невесёлой усмешкой спросил его дядя. — До нашей. — Оберин зло оскалился в ответ. Дядя покачал головой: — Нас ждут у принца на военном совете. Они едва не опоздали — все были в сборе. И хмурый, как сама погода, Рэндилл Тарли, и невозмутимый Джонотор Дарри — ему отдали знамёна севера и востока Королевских Земель. И Барристан Селми, которому достались остальные — он упрямо смотрел в землю. И Рейгар Таргариен во главе стола, как всегда бесстрастный и благостный. — Итак, все в сборе, — озвучил он очевидное. — Я рассмотрел планы, которые предоставили мне вы все, но решил внести свои поправки. Он поднялся и облокотился над картой с расставленными на ней фигурками. — Нас с мятежниками разделяет вот этот безымянный брод. — Он мягким жестом указал нужную точку. — Тот, кто перейдёт его, окажется в слабой позиции, и мы не можем рисковать армией, чтобы выманить мятежников. Но мы рискнём её частью. Рэндилл Тарли нахмурился. — Мы можем уйти в оборону, ваше высочество, — ответил он своим резким, вечно недовольным голосом. — У нас надёжный тыл, а разведчики доложили, что с провизией и фуражом у мятежников могут начаться перебои. Если послать лёгкую кавалерию в рейд по тылам, то можно перерезать им доступ к ним вовсе. — И мы будем ждать здесь, пока не увязнем по уши в грязи, — фыркнул Джонотор Дарри. — С мятежниками лучше расправиться как можно быстрее. Рэндилл Тарли бросил на него острый и тяжёлый взгляд. — Я победил Роберта Баратеона при Эшфорде, имея численный перевес. Но не скажу, что эта победа досталась Простору дёшево. Жертвовать попусту хорошими солдатами — бессмысленное расточительство. Они, знаете, не всходят в поле, сколько его ни паши. — Он презрительно усмехнулся, намекая на герб Дарри. — Я собрал вас не затем, чтобы вы спорили. — В голосе Рейгара Таргариена появились металлические нотки, но лицо его не дрогнуло. — Жертвы неизбежны, но если мы не победим сейчас, то проиграем, даже не вступив в битву. Нам нужна быстрая и блистательная победа — и я уже решил, как мы её достигнем. На лице Рэндилла Тарли промелькнуло сомнение, но даже его прямота не распространялась настолько, чтобы вслух подвергать сомнению способности наследного принца. Оберин очень хотел, чтобы его собственная прямота распространилась на это прямо сейчас, но дядя регулярно бросал на него уничтожающие взгляды. — Итак, — начал Рейгар Таргариен, — как я уже уговорил, мы должны выманить мятежников. Они бросят главные силы в атаку, а мы — замкнём ловушку с флангов и тыла силами Королевских Земель. Сир Джонотор, сир Барристан, вы поведёте вот здесь и здесь, — он указал по карте на невысокие гряды холмов, — свои отряды, атакуете тогда, когда противник завязнет в бою — и вы закроете ему отступление. Тем временем с фронта подойдёт засадный полк — это выпадет войскам Простора. Тяжёлая конница довершит разгром. — И оруженосцу известно, принц, что тяжёлой кавалерии не хватит скорости преследовать отступающих. — Рэндилл Тарли недоуменно нахмурил брови. — Для этого предназначена лёгкая. — Думаю, это известно каждому оруженосцу и по другую сторону реки, лорд Тарли, — холодно отозвался Рейгар Таргариен. — Они ждут от нас именно этого, и тяжёлая конница завязнет на переправе, а их лучники обстреляют её с холмов. У нас не так много рыцарей, чтобы ими рисковать — поэтому они довершат разгром, понеся как можно меньше потерь. — Вы не сказали о дорнийских войсках, ваше высочество. — Дядя заговорил впервые за этот совет. — Вы не глупы, принц Ливен. — В голосе Рейгара Таргариена Оберин с тошнотой уловил снисхождение. — Если я уже отправил войска по флангам к тылу противника и оставил засадный полк с фронта — как вы думаете, кто первым примет на себя удар? Глаза дяди расширились. — Ваше высочество. — Он старался говорить спокойно, но взгляд его был ошеломлённым. — Простите, но я не могу поверить в то, что вы бросите на верную смерть четверть своей армии. Рейгар Таргариен спокойно пожал плечами. — Принц Оберин возглавит первую атаку кавалерии через брод. Спровоцируем мятежников на контратаку. Их рыцарская конница замедлится, и удар в копейный строй, который, принц Ливен, возглавите вы, придётся слабее — он продержится до подхода войска Простора. Повисла тишина. — Ваше высочество. — Оберин слабо удивился, что первым заговорил Рэндилл Тарли. — Дорнийскую кавалерию втопчут в землю. Когда мы подойдём к копейщикам, там будет некого спасать. Это четверть вашей армии. Подобные жертвы неразумны. — Подобные жертвы оправданы, — парировал Рейгар Таргариен. Барристан Селми впервые поднял глаза от карты — и в них было ошеломление. — Ваше высочество, — раздался его тихий голос. — Это... подло. Рейгар Таргариен посмотрел на него в ответ, будто знал больше, чем другие в этой палатке. — На войне людям свойственно умирать, сир Барристан, — сказал он спокойно и почти с состраданием. — Не думаю, что мне нужно объяснять это убийце Мейлиса Чудовища. Дядя был бледен, как его плащ королевского гвардейца. — Ваше высочество. — Оберин словно издалека слышал свой голос, дрожащий от ярости и отчаяния. — Где же будете вы в то время, когда родню ваших детей будут резать, точно овец? Вероятно, в полной безопасности? Рейгар Таргариен посмотрел на него так, будто слова Оберина были самым глупым, что он слышал в этой жизни. — Я главнокомандующий, а ему неразумно идти в бой в первых рядах. — Роберт Баратеон наверняка назвал бы вас трусом. — Оберин усмехнулся ему в лицо, зная, что безнадёжно проиграл. — Мнение Роберта Баратеона для меня значит не больше, чем мнение любого мертвеца. Хотелось броситься вперёд, хотелось вцепиться в спокойные, печальные лиловые глаза и выдавить их, разбить безмятежность, уничтожить, раздавить белёсого червя в чёрных доспехах с рубиновым драконом, но дядя до боли стиснул его запястье. — Если таков ваш приказ, ваше высочество, — ледяным тоном сказал принц Ливен, — то мы исполним его. Думаю, вы как-нибудь решите, что скажете моей племяннице — я бы высказал своё мнение, но вы ясно дали понять, что оно вам неинтересно, — язвительно закончил он. Джонотор Дарри будто невзначай положил руку на рукоять клинка. — Джонотор, оставь это. — Дядя даже не взглянул на собрата по гвардии. — Принц Рейгар достаточно позаботился о том, чтобы я блюл свои клятвы. Когда они вышли прочь, с неба накрапывал мерзкий ледяной дождь. Отчего-то Оберин донельзя разозлился на это — он хотел бы увидеть в последний раз закат, но теперь больше не увидит. — За что, дядя? — не выдержал он. — За что он так с нашими людьми? Дядя покачал головой и не ответил — вместо него отозвался другой голос: — Полагаю, лично за вас, принц Оберин. Оберин повернулся к Барристану Селми, чувствуя досаду: — В чём я виновен на этот раз — я лично взорвал Летний Замок? — Нет. — Сир Барристан покачал головой. — Из того, что я услышал, стоя в карауле... его высочество просто не простил одной леди, что она любит вас, а не его. Оберин окаменел. Дядя бросил на него взгляд, полный подозрений, но вопросов не задал. — Что уж там, завтра это перестанет быть важно. — Он пожал плечами. — Ливен... мне жаль. — Сир Барристан сгорбился, опустив голову. — Ты удивительный человек, Барристан. — Дядя с невесёлой усмешкой покачал головой. — Сожалей не о мёртвых. Сожалей о живых — или спаси их, если отважишься. Сир Барристан ничего не ответил, а дядя, стиснув руку Оберина, повёл его прочь. Оберин почти не помнил обратной дороги — только дождь, дальние раскаты грома и руку дяди, ведущего его, словно бы они перенеслись лет на двадцать назад. Он как-то оказался в дядиной палатке, а в его руках — кубок с горячим дорнийским вином. — Я не стал спрашивать при Барристане, но сейчас — спрошу. — Дядя смотрел на него пристально. — Завтра я умру и унесу твои тайны в могилу, так что можешь не скрываться. Оберин молчал, глядя в огонь. Он говорил это вслух только однажды, и было это довольно глупо. Он исповедался Алиссе, пытаясь найти покой — но сам признался под конец, что не чувствует за собой греха. — Отчего тебе его чувствовать? — Она тогда покачала головой, и в глазах её было тепло. — Пусть чувствуют его не те, кто любят, а те, кто ненавидят. Больше он не говорил об этом ни с кем — даже с Гарином. — Я люблю Элию, — тихо сказал он наконец, не отрывая взгляда от пламени. — Больше всех на свете. Больше, чем положено любить сестру — потому что мы не Таргариены. Дядя молчал. — Сегодня я узнал, что она тоже любит меня. — Голос Оберина упал до шёпота. — Ты не знал? — У дяди был совершенно непроницаемый тон. Оберин коротко и горько рассмеялся: — Если бы я знал — она не была бы женой Рейгара Таргариена. Если бы я знал — мы, быть может, оказались бы достаточно безумны. Но сейчас я умру, зная, что единственная женщина, которую я люблю и даже ни разу не поцеловал, останется беззащитна перед чудовищами вокруг. Он отбросил пустой кубок и закрыл лицо руками. — Кавалерию возглавлю я, — внезапно ответил дядя, и от удивления Оберин уронил руки и растерянно на него посмотрел. Дядя ответил ему пристальным взглядом. — Кавалерию возглавлю я, — повторил он. — В копейном строе есть небольшой шанс, что ты выживешь. В первой атаке будет нечего хоронить — а тебе нужно выжить, вернуться и спасти Элию. — Рейгар Таргариен приказал... — А мне плевать, что он приказал. — Дядя недобро усмехнулся. — Я командую армией Дорна, мне и решать, кто возглавит обе её части. Я достаточно пожил на этом свете, а ты... Он поднялся, подошёл к Оберину — и внезапно крепко обнял, так крепко, что Оберину показалось, будто у него сейчас треснут кости. — Живи. И сделай её счастливой — как уж сумеешь, — тихо сказал дядя. Больше об этом не говорили, хотя тратить на сон последние часы не хотелось. Большей частью говорил дядя — вспоминал Дорн, их с матерью детство. Оберин несколько раз блекло улыбнулся и почти почувствовал, как его ласкают лучи родного дорнийского солнца. Небо за пологом неумолимо начинало светлеть. — Пора, — сказал дядя, поднимаясь. У Оберина сжалось сердце. — Иди к своим людям, Оберин. Я передам Лорезе — её дети не посрамили имени Мартеллов. Он хлопнул Оберина по плечу и стремительно вышел из палатки, его голос, отдающий приказы, удалялся. Оберин не мог вспомнить потом, как отдавал их сам, как облачался в доспехи, как шли на позиции его люди. Он помнил только серый рассвет, как на мгновение среди облаков ударило солнце, освещая стяг Мартеллов, и волну всадников, на гребне которой был белый отблеск доспехов его дяди. Земля дрожала под топотом тысяч лошадей — навстречу надвигались знамёна с соколом Арренов. Солнце и сокол летели навстречу друг другу, и за мгновение до того, как две волны схлестнулись в пене, над сырыми холмами, над сизыми волнами Трезубца, над всем, что охватывал взгляд, зазвучал клич: — За Элию! Тяжёлая конница Долины прошла сквозь дорнийцев, как нож сквозь масло. Их клич потонул в ржании лошадей и криках умирающих. Оберин, вцепившись в собственное копьё, оцепенело смотрел, как копыта вражеской кавалерии втаптывают в мокрую землю, мешают с ней во мгновение ока десятки людей. Его людей. — Копья наизготовку! — крикнул он каким-то бесконечно чужим голосом. Кавалерия Долины перемолола дорнийскую, переварила её, лишь немного замедлившись — и ринулась на них в атаку. Всё смешалось, и у Оберина не было времени ни на горе, ни вообще на хоть единую мысль. Он убивал — чтобы прожить ещё несколько мгновений, а на подмогу вражеской кавалерии текло море людей — знамёна Штормовых Земель и Севера. Отчего-то он чётко понял — Рэндилл Тарли не успеет. Они умрут здесь — все до единого. Оберин рассмеялся, выдёргивая своё сломанное копьё из чьего-то тела. Три удара спустя оно исчезло из руки — в неё легло чужое, а потом чей-то меч. Несколько раз его повалили на землю, но он всякий раз поднимался — и убивал, убивал, убивал, он сбился со счёта на втором десятке и только рубил, колол, отбивался руками, ногами, зубами, и не переставал смеяться, хрипло, безумно. — Оберин! — раздался крик совсем рядом, и он рубанул на него, оборачиваясь. На него смотрели серые глаза Неда Старка. — Какая встреча! — Оберин оскалился и парировал удар. — Сдавайся, Оберин. — Кажется, тот был серьёзен. И хорош с мечом — лучше, чем Оберин, и у него было куда больше сил, но Оберин только рассмеялся в ответ. — Мне не позволит мой девиз, — ответил он и бросился в атаку. Ему показалось, что Нед Старк успел кивнуть головой — а потом времени не стало, остался только звон мечей, только собственное тяжёлое, хриплое дыхание. «Было бы смешно умереть от его руки», — подумал Оберин за мгновение до того, как кто-то сзади с силой ударил его по голове. И мир исчез.