Единственное решение

По всему королевству слагали песни о Барристане Отважном. Его ставили в пример оруженосцам, впервые берущим в руку меч. Его имя при жизни превращалось в легенду. В символ храбрости. Был лишь один человек, который считал его трусом — им был сам сир Барристан Селми. Все песни и легенды лгали — в нём было ни капли решимости. Каждую ночь, пытаясь уснуть, он вспоминал больше чем полвека собственной жизни — и признавал, что всякий раз поступал так, как было проще, даже если для этого надо было совершить то, что потом называли подвигом. Всю жизнь он отдавал другим право решать за него, потому что не мог ни на что решиться сам. Он отказался от наследства и вступил в Королевскую Гвардию — потому что там не решали, там повиновались. Он обнажал свой меч против тех, на кого указывал король. Он побеждал на турнирах, защищая чужую честь — или, как в Харренхолле, поддавался своим владыкам. Он спасал жизни, потому что это было частью его клятв. Барристан не шёл против течения — он спас короля, потому что его смерть означала перемены. Но перемены настали — и теперь он служил безумцу. Все они, семеро братьев по гвардии, служили ему — и каждый справлялся по-своему. Эртур поверил красивым историям принца Рейгара, который был безумен едва ли не больше, чем сам король. И пошёл за своим принцем, искренне уверовав, что все жертвы, какие только тот принесёт, будут во благо. Освелл — другое дело. Ему всегда хотелось тех самых перемен, которых так боялся Барристан, перемен к добру или к худу, хотелось обнажить меч — и по-настоящему сражаться, покрывая себя славой. Он тоже пошёл за принцем. Герольд верил в клятвы гвардейца — и больше не верил ни во что. Он исполнял свой долг ради него самого, и видел в этом честь — какой бы чудовищный приказ ни отдал король. Джонотор просто выбрасывал всё из головы и делал вид, что всё в порядке, а если в свободное время он временами напивался до беспамятства — так то было его личное дело. Ливен жил ради племянницы и её детей. Ливену было плевать на клятвы — в нём всегда было жизни больше, чем в прочих, слишком много для королевского гвардейца — и это привело его сюда, на смерть. Джейме, самый младший, ещё совсем мальчик. Барристан иногда просыпался по ночам, если спал вообще, и слышал, как за стенкой тот кричит во сне. Его было жаль до слёз — он не должен был оказаться среди них, тех, кого боготворили, тех, кто этого не заслужил ни капли. Барристан... он не солгал принцу Оберину — тому, что сейчас, должно быть, был уже мёртв — или скоро будет. Лучше, чем сражаться, он умел только торговаться с собственной совестью, потому что этого не прекращал ни на миг. Жалкие попытки что-то изменить — спрятать какого-нибудь испуганного мальчишку и сказать королю, что жечь больше некого. Король приказывал найти новых — и мальчишка жил ещё несколько дней, прежде чем сгореть. Пытаться отвлечь короля возле спальни несчастной королевы. Она только ждала лишние мгновения перед неизбежным — а Барристан слушал её крики и молчал. Однажды сказать принцу Визерису, что брать пример ему стоило бы не с отца, а с прадеда. Почему-то в Эйгоне Невероятном принца больше всего увлекла его смерть в огне. И Барристан молча стоял на страже, когда его высочество пришёл попрощаться со своей женой, женой, что он оскорбил дважды перед всем королевством — и которую отдал в заложницы своему безумному отцу. — Я вернусь с победой, Элия, — донёсся его голос из-за двери. — Не сомневаюсь, ваше высочество. — Принцесса отвечала ему неживым, безразличным голосом. С братом она говорила совсем иначе — кажется, только в его присутствии в ней пробуждалась жизнь; его — и детей. — Я благодарен тебе, Элия, — продолжал принц благодушно, и Барристану хотелось закричать на него: «Остановись, уйди, хватит!», но он молча стоял на страже, как повелевал его долг, как повелевали его нерушимые клятвы. — Ты с достоинством переносишь жертвы, на которые тебе пришлось пойти, и они окупятся сторицей. Наши дети и их сестра — они однажды спасут весь наш мир. И любовь... — Что вы знаете о любви, ваше высочество? — Голос принцессы был усталым и безразличным. — Что вы можете сказать мне о любви? — Я могу сказать о любви к человечеству. К каждому человеку, Элия. Мужчине, женщине, ребёнку. Всё это ради них. Всё это было ради них. — А что до тех, кто не доживут до победы? — тихо спросила она. — Что до тех, кем вы пожертвуете, принц? Или в расчёт идут только судьбы принцев? Повисла нехорошая тишина. — Я хотел бы, — сказал его высочество печальным тоном, — чтобы ты поняла. Чтобы ты стала моей соратницей. Чтобы мы разделили эту любовь вместе с тобой. — Ваше высочество, я всю жизнь любила только одного мужчину. — Голос принцессы был полон боли и тоски. Нужно было быть Рейгаром Таргариеном, чтобы продолжать этот разговор. — Любовь ко всем живым начинается с малого, — ласково, словно септон ребёнку, ответил он. — Сначала ты любишь меня... — Вас, ваше высочество? — В голосе принцессы мгновенно прорезались сталь и яд. — Я не говорила о вас. Всю жизнь я любила одного мужчину, и его имя — принц Оберин Нимерос Мартелл. Повисло мгновение тишины — и хлёсткий звук удара, и грохот падающего тела, и злой, восторженный, полубезумный хохот принцессы. Прежде, чем Барристан понял, что делает, он распахнул дверь. — Ваше высочество, ваш отец хочет дать вам последние указания. — Он научился лгать, не задумываясь и не краснея. Рейгар Таргариен обернулся к нему, опуская руку, и впервые на его лице Барристан не видел ни капли благодушия — только душащую ярость. Принцесса с трудом приподнялась с пола. Кровь текла у неё по лицу, но она улыбалась, улыбалась зло и торжествующе. — Доброго дня, принцесса, — выдавил Рейгар Таргариен, поджав губы, и, почти оттолкнув Барристана, умчался прочь. Барристан поспешил к принцессе, протягивая руку, но она встала сама, пошатываясь. — Вы когда-нибудь видели его в таком гневе? — спросила она со счастливой улыбкой сумасшедшей. — Нет, принцесса, — осторожно ответил Барристан, думая, не следует ли послать за мейстером. — Я тоже. Я вообще не видела его без этой его отвратительной, мерзкой, блаженной улыбки. — Она зло оскалилась, до безумия похожая на младшего брата. — Но он проиграл. Он проиграл мне, ударив меня. Белёсый червяк. Она начала заваливаться навзничь, и Барристан подхватил её на руки, отнёс в ближайшее кресло. — Мне позвать мейстера, принцесса? — спросил он. Она покачала головой. — Сир Барристан, я знаю, что вы клялись королю, — тихо сказала она. — Но... я была неосторожна. И если Рейгар захочет отомстить Оберину... пожалуйста, сделайте хоть что-то. Я прошу вас. Барристан зажмурился: — Я клянусь, принцесса. И здесь, под серым утренним небом, вслушиваясь в звуки битвы, он вспоминал это. «Я сделал. Я сказал ему, что это подло. Я не могу сделать большего». «Не должен же я был зарубить его на месте? Я клялся защищать короля, клялся служить Дому Таргариен и исполнять приказы его величества — а он приказал слушаться принца Рейгара, как его самого». Впервые за все годы, что он торговался со своей совестью, сделка раз за разом срывалась. «Я должен выполнить приказ и сражаться за дело короны. Я не могу вдруг повернуть меч против тех, кому присягал». Шум и крики становились ближе, и, спрятавшись под сенью перелеска, он видел, как конница Долины врубается в ряды дорнийских копейщиков. «Я должен исполнять приказ». — Сир Барристан? — позвали из-за плеча. — Мы должны идти дальше, если хотим зайти мятежникам в тыл. Барристан не мог оторвать взгляда от зрелища не сражения, нет. Убийства. — Построиться для атаки, — приказал он дрожащим голосом. — Сир? — Построиться для атаки! — повторил он громко, чувствуя, что впервые за годы может свободно дышать. — Сир, приказ принца... — Мы будем сражаться за принца! — яростно ответил Барристан, поворачиваясь к растерянному рыцарю из Королевских Земель, что волей судьбы оказался его заместителем. — Но мы сделаем это здесь и сейчас — потому что заботимся о его чести больше, чем он сам! Барристан хорошо, очень хорошо научился лгать. Ему не было дела до чести Рейгара Таргариена. Ему не было дела до собственной чести — её у него не осталось, давно не осталось. Ему не было дела ни до какой чести — но он обещал принцессе, хрупкой, беззащитной принцессе, которая была в тысячу раз смелее его самого, что защитит её брата. А единственным, что у него оставалось всегда, были его обещания. — Вперёд! К бою! — крикнул он во всю силу лёгких и пришпорил коня, срываясь с места в галоп во главе тысяч людей, первым среди них отправляясь в атаку, и готовый умереть — ибо, если он сегодня предстанет перед Семерыми, то в кои-то веки у него было, что сказать в ответ на их суд: «Я всегда соблюдал свои клятвы».