Путь во тьме

Все религии лгали — за краем оказалась только темнота. Оберин плыл в ней и гадал — есть ли вовсе боги, есть ли что-то, или он будет вечность дрейфовать в темноте? Прошло очень много времени — или нет, здесь не было времени — прежде чем впереди показался проблеск света. Он поплыл к нему — здесь не было и почвы, только бесконечная пустота, и свет всё приближался, и вот он понял, что чувствует своё тело, чувствует боль, чувствует сырой воздух, хлынувший в лёгкие. Оберин открыл глаза — перед ними всё расплывалось, но он, хоть и с трудом, понял, что лежит в чьей-то палатке. Всё тело ныло, а каждый глоток воздуха отдавался болью в голове и рёбрах. Свет казался слишком ярким, а малейший шум, даже собственное тяжёлое дыхание, бил по барабанным перепонкам громовым раскатом. — Где я? — спросил он шёпотом в пустоту, не надеясь на ответ, но секунду спустя услышал негромкий голос, показавшийся криком: — В лагере повстанцев, в моей палатке и на моей кровати, — ответил ему Нед Старк, и голос у него был бесконечно усталый. — Из этого стоит полагать, что вы победили? — Язык у Оберина ворочался с трудом, а повернуть голову казалось задачей не легче, чем свернуть горы — но он сделал это. Нед выглядел осунувшимся, будто пару дней не спал — Оберин часто видел такое лицо в зеркале, поэтому не смотрелся в них с отъезда из Солнечного Копья. — Ты прав. — Нед кивнул. — После того, как Хоуленд огрел тебя по голове и оттащил в лагерь, подошли войска Простора, но мы отбросили их и гнали чуть не три лиги. Роберт очень хотел найти Рейгара, но тот скрылся с остатками своих сил. — И сколько у него осталось? — спросил Оберин. Нед покачал головой: — Мы не сильно-то могли сосчитать, но несколько тысяч — не больше. — Из сорока... — прошептал Оберин. — Сколько уцелело моих людей? — заставил он спросить себя, до дрожи боясь услышать ответ. Нед молчал. — Сколько? — повторил Оберин дрожащим голосом. — Из тех, чьи раны не смертельны... — Нед запнулся и закончил очень тихо: — Двести человек. Воздух куда-то исчез. — Оберин, дыши! — Нед схватил его за плечи и затряс. Оберин будто со стороны слышал, как хрипит, задыхаясь, как пытается закричать, но воздуха не было. Из десяти тысяч, что он привёл на Трезубец, выжило двести человек. Доран доверил ему своих людей, дорнийцев, родившихся под тем же солнцем, что Оберин. Знатных и простых, но равно дышавших и смеявшихся, равно издававших первый крик. Девять тысяч восемьсот человек замолчали навеки. Кажется, Оберин плакал — он не помнил этого; кажется, Нед обнял его. В памяти остался только вкус сонного вина, которое влили ему в рот, и на какое-то время снова вернулась тёмная пустота. Оберин вновь очнулся. Всё ещё стояла сырость и серая хмарь, в палатке он на этот раз был один. Очень хотелось пить, но он не нашёл воды и заставил себя подняться на дрожащие, затекшие ноги и медленно побрести к выходу. За пологом шли обычные будни военного лагеря — сновали люди, слышалось конское ржание. Кажется, был вечер — разгорались костры, над ними вешали котлы, а солдаты рассаживались вокруг. Звучали шутки и нестройные песни, кто-то передавал по кругу фляги с вином. Жизнь продолжалась — и это почему-то казалось неправильным. — Принц, — раздался рядом тихий голос. — Вы бы вернулись в постель. Хоуленд Рид внимательно смотрел на него снизу вверх, откидывая полог. — Спасибо, — сказал Оберин хрипло, облизнув пересохшие, спекшиеся губы, и пояснил на недоуменный взгляд: — За удар по голове. Хоуленд улыбнулся. — Я принесу вам воды и поесть, — сказал он и исчез, будто растворился. Помимо огромной кружки с ледяной, чистейшей водой, помимо хлеба с копчёным мясом и твёрдым сыром, в палатке вскоре очутился и Нед — собственно, это всё принёс именно он. — Лорд Джон и Роберт хотят тебя видеть, — сказал ему Нед. — Если, конечно, ты сможешь прийти. — Я вполне способен ходить, — вскинулся было Оберин, но рёбра прорезала резкая боль, и он поморщился. — Сломаны, да? Нед кивнул. — Три ребра и сотрясение, — ответил он. — По-хорошему, тебе лежать бы ещё неделю, не меньше. — Некогда, — отрезал Оберин. — Отведи меня к лордам, коль скоро они этого хотят. За то время, пока он лежал в беспамятстве, кто-то успел переодеть его в чистое. Чужая одежда была немного коротка и свободна в плечах — видимо, и она досталась ему от Неда Старка, который вёл его под руку через весь лагерь. Несколько раз Оберин чуть не упал — голова кружилась — но упрямо шёл вперёд до самого шатра под знаменем оленя. Первым навстречу поднялся Джон Аррен и тут же пододвинул ему кресло. — Садитесь, принц Оберин. Нед, — он обернулся к бывшему воспитаннику, — тебе стоило бы обеспечить носилки. — Лорд Аррен, — с трудом отозвался Оберин, — я в полном порядке. Тот окинул его взглядом, доверия в котором не было ни на каплю, но только покачал головой. Роберт Баратеон прищурился. — Досталось же вам, принц, — пробасил он. — Мне, спасибо лорду Эддарду, досталась жизнь, — сухо ответил Оберин. — Моим людям повезло меньше. Роберт опустил глаза. — Мне искренне жаль, принц, — тихо сказал Джон Аррен. — Я распорядился похоронить достойно всех павших, на чьей бы стороне они не сражались. Все исполняли свой долг и проявили отвагу. — Мой дядя... — Мы нашли доспехи, — ответил Джон Аррен и на мгновение прикрыл глаза. — Доспехи и... фрагменты тела, что в них остались. Если пожелаете, их отправят в Дорн, когда война закончится. Оберин рвано кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Полог шатра распахнулся, и Оберин с изумлением увидел носилки. Барристану Селми повезло куда меньше его самого — бинтами было покрыто почти всё его тело, грудь, голова, руки, ноги... Было чудом, что с такими ранами он остался жив и пребывал в полном сознании без макового молока — глаза у него были ясные, а взгляд — твёрдым. Чуть позже пришёл Хостер Талли, без приветствий усевшийся в дальний угол палатки, а за ним — Рикард Старк, остановившийся перед Оберином и склонивший голову. — Мой Дом в долгу у вас, принц. За мою дочь, — негромко сказал он, и прежде, чем Оберин сообразил, что к чему, отошёл к своему креслу, коротко кивнув. — Все в сборе, — устало подтвердил Джон Аррен. Роберт Баратеон возглавлял мятеж, но, кажется, всеми делами, не относящимися к войне, заведовал именно лорд Долины. — Принц Оберин, сир Барристан, мне жаль, что пришлось потревожить вас, но вы единственные уцелевшие из вражеских командиров. Джонотор Дарри мёртв, принц Ливен — тоже, а Рэндилла Тарли, как и Рейгара Таргариена, до сих пор не нашли. Мы хотели бы расспросить вас... — он замялся. — Расспросить, что за семь преисподних в голове у этого драконьего ублюдка! — не выдержал Роберт Баратеон и досадливо стукнул кулаком по подлокотнику. — Убейте меня Семеро, но я представить не могу план дерьмовее того, что он учинил! — Было бы интересно услышать, какова была его задумка — мы ломали над этим голову все пять последних дней, — смягчил Джон Аррен речи своего воспитанника. — Больше нам спросить не у кого. — Принц Рейгар решил, что его цели оправдывают его средства. — Сир Барристан говорил еле слышно, и единственная фраза далась ему с трудом — он зашёлся тяжёлым, булькающим кашлем, откинувшись на подушку. — Что в голове у Рейгара Таргариена — я бы сам хотел знать. — Оберин решил, что продолжить стоит ему. Он коротко изложил план сражения королевских войск, и с невесёлой, усталой усмешкой наблюдал, как вытягиваются лица мятежных лордов. — Жертвуя четвертью армии, он погубил девять десятых. — Роберт Баратеон зло усмехнулся. — Он не только мразь как человек, но и полное дерьмо как полководец. — Не скажи, Роберт, — отозвался Джон Аррен, нахмурившись. — Если бы у него вышло всё чётко по плану — быть может, мы бы здесь не сидели. — Атака сира Барристана спутала все карты, — задумчиво покачал головой Рикард Старк. Он бросил на израненного рыцаря пристальный взгляд. — Сир, вы изменили историю этой войны — почему? Барристан Селми с трудом приподнял голову и, собравшись с силами, тихо, едва слышно ответил: — Потому что этот план был бесчестен. Роберт Баратеон усмехнулся. — Сир, мне тут предлагали вас казнить... — начал он, внимательно вглядываясь в лицо рыцаря, но тот не повёл и бровью. — Но я подумал и решил — когда я стану королём, не хотите ли возглавить гвардию? Подумайте на досуге, благо его у вас сейчас будет в достатке. Мятежные лорды задали Оберину ещё несколько вопросов, на которые он бездумно отвечал. — Какова будет судьба пленных? — задал он встречный. — Кормить их нам встанет в немалые деньги, — впервые встрял Хостер Талли. — Запасы Речных Земель, милорды, не бесконечны, а весна пока что и не думает возвращаться. — Мы с Севера мало что можем прислать. — Рикард Старк покачал головой. — Из Долины уже идут обозы, милорды, — отозвался Джон Аррен и перевёл взгляд на принца Оберина. — Ваши люди, как и прочие пленные, будут содержаться по всем законам войны. Когда наступит мир — мы договоримся с вашим братом об условиях их освобождения. Что касается вас самого... Нед взял вас в плен и волен поступать по своему разумению. Оберин коротко кивнул. Лучшего он не мог и ожидать. Он настоял на том, чтобы увидеть останки принца Ливена. В деревянном ящике он нашёл окровавленный, помятый доспех — и жалкие клочки плоти, похожие на залежалый товар мясника. От его дяди не осталось ничего — только этот доспех и множество историй. «Я передам Лорезе...» Оберин вышел из скромной палатки. Вокруг шумел лагерь, сновали люди, ржали кони, слышались ругань и смех. Всё здесь было ужасно живым, и ему хотелось заткнуть уши и кричать, пока всё не исчезнет. — Нед... я не могу, — прошептал он. — Когда я узнал про Брандона, мне хотелось уехать в поле и кричать, пока хватит сил. Я так и сделал, — тихо ответил Нед. — И как, помогло? — Оберин обернулся к нему и увидел в его глазах жалость, но отчего-то это не показалось оскорблением. Нед кивнул. — Тогда достань нам лошадей, — попросил Оберин. Вскоре они выехали из лагеря. Оберин окидывал взглядом серые холмы, на которых возились люди — живые хоронили мёртвых. Сколько хватало глаз — были живые и мёртвые, и он пришпорил коня, не боясь упасть, потому что новый удар головой позволил бы ему хотя бы погрузиться в спасительную тьму, хоть ненадолго забыться. Они ехали по раскисшей дороге, пока лагерь не пропал из виду. Было слышно только журчание реки и шум ветра в голых кронах деревьев. Оберин молча остановил коня, молча спешился и пошёл прочь, бросив: — Я никуда не сбегу — хорош бы я был. Он брёл между чёрными стволами, хватаясь за них, когда кружилась голова, брёл, сам не зная куда. Дядя погиб. Погибли тысячи дорнийцев, что были под его началом. И теперь, после поражения — кто защитит Элию? Казалось, он остался один во всём мире. Больше не было никого и ничего — только косые, неровные ряды деревьев, колючий подлесок, серое небо и проблески сизой реки невдалеке. «Я не справился. Я никого не спас. Я никого не защитил». Вся его жизнь, полная авантюр, веселья и смеха казалась ему пустым самолюбивым ребячеством, жалкой бравадой, за которой оказалась жалкая, пустая судьба. Он научился убивать, он научился оскорблять, он научился причинять вред тысячей разных способов. Ничто из этого ему не помогло — и не поможет тем, кого он любит. Оберин закричал, падая на колени. Он кричал до тех пор, пока не сорвал голос, а после — хрипло выл, катаясь по мокрой, мёрзлой земле, вцепляясь в неё пальцами, срывая ногти. Он бился головой о древесные корни и хотел содрать с себя кожу, царапая лицо и руки. Безумие подхватило его, понесло штормовой волной, и он плакал и смеялся, и снова бессловесно кричал израненным зверем, пока не выбился из сил. Он лежал на спине, глядя в темнеющее небо остановившимся взглядом, и не сразу понял, что тёмная фигура, появившаяся над ним — это Нед. Оберин принял его в первое мгновение за какое-то лесное чудище из детских сказок, и отстранённо подумал, что это — его смерть. Он обрадовался бы ей, как самому дорогому дару. — Оберин, — позвал Нед, но у него не было сил ответить. Со вздохом Нед наклонился над ним, подхватил за плечи и поднял почти одной собственной силой. Оберин не сопротивлялся — шёл, пошатываясь, туда, куда вели, как неразумный ребёнок. Трезубец спокойно катил перед ним свои тёмные волны. — Тебе нужно искупаться, а то сам себя в зеркале не узнаешь. Оберин дрожащими руками сдирал грязную, мокрую, заледеневшую одежду, и не почувствовал холода, проваливаясь в тихие волны. Нед вошёл в реку вслед за ним, тоже не вздрогнув. — Я всё-таки северянин, — коротко улыбнулся он на взгляд Оберина. Волны смывали грязь, а вместе с ней — и безумие, что охватило его. Оберин нырнул, задержав дыхание, вода сомкнулась над его головой, и, будь она теплее — он поверил бы, что это Водные Сады, а ему снова на двадцать лет меньше, чем было сейчас. Он вынырнул собой — Оберином Нимерос Мартеллом, дорнийским принцем. Он зачерпнул полные горсти воды, как его учили, и прошептал слова, что едва помнил с детства. «Матерь-Ройна, я больше ничего не могу сам. Помоги мне». — У нас тоже есть свои старые боги, — объяснил он Неду. — Ройнарские боги. Все дорнийцы, кроме Сирот Зеленокровной, поклоняются Семерым, но всё же те, в ком есть ройнарская кровь, иногда молятся и Матери-Ройне. Мне она всегда нравилась больше, чем Семеро. Нед помог ему выбраться на берег — только сейчас Оберин понял, что его колотит от холода, да так, что зуб на зуб не попадал. Нед предусмотрел всё — и чистую сухую одежду, и кремень с огнивом, и фляжку с вином. Они сидели по обе стороны костра в молчании, в тишине, которую ни один из них долго не решался нарушить, но первым это сделал Нед. — Ты помог спасти мою сестру, — негромко, но твёрдо, убеждённо сказал он. — Теперь мы спасём твою. Оберин поднял на него недоверчивый взгляд. — Жизнь за жизнь, Нед, — ответил он. — Мы вместе спасли Лианну, а ты в ответ — меня. Между нами нет долгов. — Это не долг. — Нед покачал головой, пристально глядя ему в глаза. — Просто иначе я не могу. Иначе будет неправильно. Оберин прикусил губу. Они выехали поздним утром следующего дня. Нед долго спорил с лордом Старком — Оберин слышал это краем уха, потому что до сих пор спал в палатке Неда. Лорд Рикард боялся отпускать и второго сына в столицу — Оберин более чем мог его понять. Будь его воля, он держался бы подальше от Королевской Гавани всю оставшуюся часть жизни. — Возле башни было всего двое гвардейцев, а вас — четверо. — Голос лорда Рикарда звучал досадливо, будто он заранее знал, что сына не переубедит. — Ты хочешь пойти вдвоём с принцем туда, где у вас будут тысячи врагов. Ты погибнешь. — Даже если так. — Оберин едва различал тихий голос Неда. — Созывать знамёна после смерти Брандона было опасно, но это было дело чести. Так же и здесь. — Нед, я уже потерял одного сына. — Теперь голос лорда Рикарда зазвучал глухо. — Одного наследника. Подумай о Кейтилин. — А если бы там была она? — Голос Неда упал до дрожащего шёпота. — Если бы она была там, и наш ребёнок — тоже? — Ты не можешь спасти всех, Нед, — устало ответил лорд Рикард. — Не могу, — согласился Нед. — Но я не спасаю всех — я хочу помочь спасти принцессу Элию и её детей. На весь мир мои полномочия не распространяются, — в его голосе послышалась невесёлая усмешка, — только на женщину и двоих детей. Я должен попытаться. — Я тебя не отговорю, — подытожил лорд Рикард. — Что ж, поступай, как сочтёшь нужным. Отрядить с тобой людей? — Нет. Я не возьму даже Хоуленда, — ответил Нед и, после явно недоуменной паузы, пояснил: — Ты сам сказал, что мы идём на верную смерть. Двое или десять — скрытность важнее, и мне не хочется в случае неудачи утянуть за собой ещё восемь человек, которые доверились мне. И они отправились вдвоём. Мейстер крепко обмотал рёбра Оберина бинтами, чтобы те не мешали ему, когда дойдёт до битвы. Он нашёл себе новое копьё в груде оружия, собранного с поля боя. На обычном дорнийском копье осталась кровь, быть может, прежнего хозяина, и Оберин несколько мгновений смотрел на алое пятно. «Спи спокойно. Твоё оружие послужит Дорну и Мартеллам». На неприметных лошадях и в неприметной одежде они пустились в путь, ни дать, ни взять — два дезертира, которых, должно быть, ещё с год будут ловить по лесам. Оберин чаще прятал лицо под капюшоном плаща — внешность Неда была непримечательна для любых земель к северу от Красных Гор, но солёного дорнийца в Оберине не опознал бы только слепой, и это привлекло бы ненужное внимание. Дороги были пустынны. Завидев их, редкие крестьяне предпочитали исчезнуть из вида, и не иначе чудом Матери-Ройны они не наткнулись на разбойников. — Хотел бы я знать, куда пропал белёсый червяк... — протянул Оберин однажды, разрушая обычную тишину. — Забился в свою королевскую нору? Уплыл на Драконий Камень? Скрывается в выгребной яме трактира «Королевское Золото»? — Последнее наименее вероятно, — задумчиво отозвался Нед и добавил чуть погодя, — но наиболее занимательно. Оберин бесцветно улыбнулся и легонько пришпорил лошадь. Ему хотелось скакать галопом всю дорогу от Трезубца до Королевской гавани, но их лошади были обычными лошадьми Речных Земель — хоть под седло, хоть в соху — а не резвыми дорнийскими скакунами, да никто и не дал бы им других, пади они посреди дороги. Время тянулось одуряюще медленно. Они проехали Хэйфорд, когда Оберин, прищурившись, уловил движение впереди, тусклый блеск металла. Не очередной крестьянин, не торговец, не дезертир. Армия. Они, не сговариваясь, пришпорили лошадей. Впереди высился холм, и с его вершины Оберин разглядел знамёна и выругался. — Тайвин Ланнистер наконец-то собрал войска, — подтвердил Нед. — И я дорого бы отдал за ответ, на чьей он стороне. — На своей, — отозвался Оберин, мгновенно вспомнив слова Элии, сказанные, казалось, вечность назад. — И он присоединится к тому, кто даст ему больше. — Можно подумать, у него недостаточно золота. — Нед пожал плечами. — Нет, ему нужно не золото, — тихо сказал Оберин. — Ему нужна власть. Вопрос, на чьей стороне он больше надеется её получить. — Его сын — заложник своих клятв. — Нед покачал головой. — Не думаю, что он рискнёт выступить против Эйриса. — А Роберт Баратеон всё ещё не женат, — парировал Оберин. — И у Тайвина очень красивая дочь подходящего возраста. Впрочем, для Рейгара тоже сойдёт. — Он сплюнул горечь, вдруг появившуюся во рту. — Другими словами, он может быть на чьей угодно стороне, только не на нашей, — подытожил Нед. — Если его пропустят в город — мы можем пройти с его войсками, — заметил Оберин и добавил, поймав взгляд Неда: — Но ему об этом знать не обязательно. Нед усмехнулся, и они тронули коней. Несколько часов спустя Оберин ругался последними словами, пытаясь застегнуть на себе трофейный доспех. Нед справился со своим и поспешил помочь ему. — Надеюсь, эти двое не очнутся до того, как мы окажемся внутри. — Оберин кивнул на бесчувственные тела двух ланнистерских солдат — Нед настоял на том, что, коль скоро Тайвин Ланнистер не объявлял войну ни Эйрису, ни повстанцам, не стоит провоцировать его парой трупов. В суматохе, с которой снимался лагерь под стенами, никто не обратил на них внимания — просто ещё двое солдат, вставших в строй. Оберин боялся, что кто-то из знакомцев этих двоих заподозрит неладное, поэтому они смешались с людским морем. — Интересно, кто убедил Эйриса открыть ворота, — пробормотал Оберин. — И сколько этому человеку заплатили полновесным золотом Утёса. Нед не ответил, напряжённо вслушиваясь. — Город — наша законная добыча! — слышалось повсюду, не от солдат — от командиров. — Когда окажемся в городе, — прошептал Оберин, — держись рядом. Не останавливайся. Мы не сможем спасти всех. — Я обещал помочь тебе, а не всей Королевской Гавани, — так же тихо отозвался Нед, но в голосе его была горечь. Оберин понадеялся, что Нед не забудет своих слов. За воротами началось то, что обычно бывает в захваченном городе. Оберин стиснул зубы — напоминать не останавливаться пришлось и себе самому. Он видел несколько раз, как брали поселения, видел жертвы, видел много ужасных вещей — это неизбежно сопровождало всякую войну. Он понял, что за эти дни возненавидел войну как ничто в своей жизни. Он был сыт кровью по горло. Во сне к нему едва ли не каждую ночь приходил Трезубец, приходили две волны конницы и захлебнувшийся клич — имя его сестры. Ему снился дядя — каким он видел его в последний раз, и гордый принц Ливен разлетался клочьями плоти на его глазах. Гарин смотрел на него снисходительно и ласково, придерживая разрубленную грудь. Оберин будил своими криками Неда, спавшего рядом, и тот будил его в ответ, отпаивал водой и сидел рядом до рассвета, потому что Оберин боялся вновь закрыть глаза. Крики резали уши, кровь текла по улицам, а Оберин, стиснув зубы, почти бежал к Красному Замку. Тайвин Ланнистер не щадил город, он предал Эйриса — к чему ему Элия и её дети? Он захочет расчистить дорогу к трону, не Визерису, нет. Бабкой Роберта Баратеона была Рейль Таргариен — чем не новый король по праву крови и завоевания разом? Оберина мутило. Стража была мертва, в коридорах Красного Замка уже звенели мечи. Нед растерянно огляделся вокруг. Оберин отбросил шлем — ему надоело скрываться, надоело казаться одним из ублюдков, набранных по помойным ямам Западных Земель. — За мной! — Он дёрнул Неда за руку, и они побежали к Твердыне Мейгора. Им пытались преграждать путь, но Оберин даже не различал, кто был их противниками. Стражники Эйриса или псы Тайвина — сейчас и те, и другие были им врагами, и он пробивал им кишки своим копьём, а меч Неда свистел по правую руку от него. — Детские наверху. — Оберин задыхался, но не от бега. — Проверь их. Нед кивнул и бросился вверх по лестнице. Оберин тоже перешёл на бег. Солдаты Ланнистеров то и дело встречались ему на пути, и он снова молился — Семерым, Матери-Ройне, Старым Богам, от отчаяния вспомнив ещё тысячу богов, а то и придумав пару десятков. «Только бы успеть. Только бы успеть. Держись, Элия, я здесь, я бегу, пожалуйста, Матерь-Ройна, Семеро, Старые Боги, смилуйтесь, ещё пару минут!» Вдалеке он услышал крик. Он знал этот голос, он первым научился его различать, когда был младенцем. Крик повторился снова. Затем — детский плач, горький и испуганный. — Убирайся прочь! — Это был голос Элии. — Не тронь моего сына! Оберин бежал, почти не касаясь земли, и боялся так, как никогда в жизни. Новый крик Элии прервал удар и грохот. Оберин ворвался в распахнутую дверь её солярия, и первым, что он увидел, была огромная, закованная в доспехи фигура, неспешно идущая к колыбели Эгга. Элия лежала на полу, силясь подняться, её лицо заливала кровь, но, не в силах стать на ноги, она зарычала и поползла наперерез неведомому чудовищу. Тот отшвырнул её ногой с дороги, как детскую куклу. Всё это заняло мгновение, а в следующее Оберин ударил. Копьё соскользнуло с лат, и чудовищная фигура обернулась. На груди у неё был герб с бегущими псами — где-то из глубин памяти всплыло имя. Григор Клиган. Рыцарь огромного роста и, по слухам, такой же жестокости. Подходящая персона для убийства женщины и ребёнка. — Ты кто такой? — рыкнул Григор Клиган, и Оберин оскалился ему в лицо. — Твоя смерть, — ответил он и ударил снова. Всё смешалось. Огромный двуручный меч мелькал в руке Григора Клигана, как лёгкий кинжал, а щит его больше походил на дубовую дверь. Оберин уворачивался и бил в ответ на удары, они кружили по комнате, сшибая всё, что попадалось у них на пути. — Элия, берегись! — крикнул он, улучив мгновение и едва не пропустил удар. — Прочь с дороги! — зарычал ему Григор Клиган, замахиваясь мечом. Оберин отшатнулся, и тот разрубил напополам дубовый шкаф. — Ты не тронешь её! — закричал он в ответ. — Ты не убьёшь её! Ты не убьёшь её сына! Кажется, он повторял это вновь и вновь, как самую святую молитву — Оберин не помнил. Он всё же не смог уберечься — левая рука от удара огромным щитом повисла плетью, и он защищал себя, Элию, Эгга — в этом заключался его мир. Оберин с ужасом понял, что начинает уставать. Каждое движение отдавалось резкой болью в рёбрах — руку он, благодарение всем богам, не чувствовал вовсе. Он оттягивал этот момент — но он всё же наступил, и Григор Клиган повалил его на пол, занося меч. Раздался звон, от доспехов брызнули осколки, и чудовище против воли обернулось. У Оберина было только мгновение — и он, собрав все силы, ударил копьём в щель между шлемом и латным воротником. Григор Клиган взревел и замахнулся снова. Откатываясь, Оберин увидел бледную Элию — она отшатнулась, в её окровавленных руках остались осколки вазы. Он катался по полу, хрустели осколки. От боли темнело в глазах. Григор Клиган ревел, кровь лилась у него из-под шлема, но Оберин не дожил бы до того мгновения, как он успеет ей истечь. И он сделал самое отчаянное, что мог — бросился ему под ноги, схватил и повалил. Казалось, что на него рухнула гора, вышибая воздух. Рёбра трещали, в глазах плясали искры. «Ещё мгновение!», — просил он у богов. Григор Клиган навалился на него и давил, давил всем своим телом, и Оберин знал, что это — его смерть. Как сквозь пелену он вдруг услышал короткий вой — и огромное тело вдруг ослабло, обваливаясь на него всем весом. Кажется, на мгновение он лишился чувств, но его вернул голос Элии, голос, что всегда возвращал его на землю — и возносил на небо: — Оберин! Она безуспешно пыталась столкнуть с него труп Григора Клигана — тот даже не пошатнулся от её слабого усилия. Оберин напрягся всем телом, выворачиваясь, выползая, как истинная гадюка — и хрипло задышал, освободившись из смертельных объятий. Он лежал на полу, а Элия наклонилась над ним. Слёзы и кровь текли по её прекрасному лицу. Оберин собрал все силы на то, чтобы приподняться. Рядом с трупом лежал его окровавленный кинжал, и ему потребовалась секунда, чтобы понять — это Элия подхватила его. Это Элия нанесла смертельный удар. Он смотрел в её глаза, огромные чёрные зеркала, отражение его собственных, и время вокруг остановилось. — Я люблю тебя, — выдохнул он, потому что не знал сейчас больше слов ни на одном языке. — Я люблю тебя. Элия замерла только на долю мгновения — и бросилась в его объятия. У них было несколько секунд, всего несколько секунд на то, чтобы их было только двое в этом мире. Не было ни поцелуя, ни множества слов, которые можно сказать вдобавок — только крепкие объятия через боль во всём теле, но Оберин согласился бы на боль вдесятеро больше ради них, ради этих слов, ради того, чтобы коротко уткнуться в спутанные кудри Элии, его сестры, его возлюбленной, его солнца и неба. Громкие шаги в коридоре прервали их объятия. Оберин вслепую попытался нашарить копьё — но это был всего лишь Нед. В правой руке он держал окровавленный меч, а в левой — заплаканную, испуганную Рейнис. — Ланнистерский ублюдок пытался заколоть её кинжалом. — Нед брезгливо поморщился. — Мама! — закричала Рейнис, и Элия протянула руки к ней, и тут же заплакал Эгг, и мир вокруг снова закрутился. — Нужно найти укрытие, — хрипло сказал Оберин и заставил себя подняться на ноги, выбрасывая из головы всё, что не относилось к необходимости спасти их жизни. Если им повезёт сегодня выжить — у них будет всё время на то, чтобы сказать все слова, которые слишком долго не слетали с губ.