Глава вторая, в которой Арсений недостаточно одет

Косой солнечный луч, протиснувшись под полуопущенные жалюзи, расчерчивает его заваленный стол пополам. На одной половине — стопки бумаг. На второй — тоже. Как это произошло всего за неделю с начала работы, Антон не понимает. И это ещё два дня до официального открытия, настоящая работа не началась. А он-то думал, что быстренько во всё вникнет, а оставшееся время до приезда первых гостей будет чилить. Чилит он в итоге в офисе. Офис хотя бы классный — у него и Арсения отдельный кабинет, стеклянный куб посреди просторного опенспейса. Два одинаковых стола, но арсеньевский выглядит как-то поувереннее, хотя стоял тут всего на пару месяцев дольше, шкаф для документов, кофейный столик, крошечный диван, на котором ни один из них не может разместиться с комфортом — ни сесть, сразу коленки у ушей, ни лечь невозможно. Пальма в кадке — Антон всё пытается дать ей имя, но Арсений никак не хочет соглашаться («Маргарита Николаевна? — Нет. — Василий Петрович? — Ты зачем её оскорбляешь?»). Панорамные окна, за которыми вечнозелёный газон, пальмы не в кадках и вид на море. Если смотреть в его сторону, то все остальное — белое и серое наполнение, заваленный стол, Арсений ещё этот — меркнет. Но потом приходится оборачиваться. — Филфак? — Арсений откидывается в кресле, чтобы лучше видеть его из-за монитора. — Серьёзно? — Чё? — Антон стоит над своим столом и пытается понять, какая из стопок бумаг хранит в себе стандарты обслуживания. Этими самыми стандартами обслуживания Арсений его уже заебал. Что ни спросить, сразу: «Так это в стандартах обслуживания, ты что, до сих пор не прочитал?» У Антона скоро появится нервный тик — ему кажется, что когда он до них доберётся, то там окажется вообще всё на свете и ещё перечень всех его прегрешений, даже тот раз, когда он в десять лет спиздил в дьюти-фри шоколадку, просто чтобы проверить, заметят ли его. Не заметили, шоколадка была очень прикольная, но с лёгким привкусом стыда. — Ты учился на филфаке? — повторяет Арсений. — Ага, — бормочет Антон и наугад открывает папку. «Оценка искусственного света в отеле» значится на верху страницы, а дальше идёт мелкий убористый текст. Вообще Антон это всё пиздец как любит. Ну, не оценку искусственного света и не стандарты обслуживания (хотя как знать, он их ещё в глаза ни разу не видел), но отели — очень. Всем кажется странным, что он вообще хочет работать, если имеет свободу этого не делать, но отели никогда не казались ему настоящей работой. Они для него — дом. Особенно тот, первый, даже не отель, а скорее гостевой дом, который мама открыла в Анапе в двухтысячном, заняв кучу денег у знакомых. Четырёхэтажное здание с дизайном «дорого-богато»: золото и красный синтетический бархат, завитушки с ангелочками на перилах, дешёвые двери, с которых он отколупывал шпон, а потом получал за это пиздюлей, тупое название «У Андрея», потому что мама открывала его ещё вместе с отцом. Отец потом уйдёт, у мамы появится своя сеть, но самое главное у Антона останется — желание всегда жить в большом шумном доме, который на короткий промежуток времени объединяет под своей крышей незнакомых людей. У него был недолгий период отдыха от этого мира: в семнадцать лет он отчаянно бунтовал, поэтому все мамины робкие попытки отправить его учиться в какую-нибудь школу гостиничного бизнеса были забракованы, и Антон, гордо хлопнув метафорической дверью, пошёл учиться на филфак. Учился он там хуёво, а после третьей, что ли, летней сессии уехал в Анапу, в ту самую первую мамину гостиницу — не работать, а просто слоняться по переполненным курортным улицам и драматично курить на балконе навсегда зарезервированного для него номера. Он бы так пассивно-агрессивно ебланил весь месяц, но в гостинице его все хорошо знали, поэтому то просили помочь с бронью, то что-то передать на кухню, то проводить гостей в номер, и однажды Антон подхватил сумки постояльцев, чтобы отнести, и вдруг поймал себя на том, что никто ему не говорил этого делать. В общем, да, он это всё пиздец как любит, и про священные стандарты обслуживания тоже, конечно, слышал, просто ему всегда казалось, что это ну, типа, общие вайбы. Но новый статус вынуждает разбираться глубже, и это непривычно. — А чего ж не какой-нибудь Ле Рош? — спрашивает Арсений. — Я-то думал, мне подсунули высококвалифицированного специалиста, а тут неуч. — Ну, не такой уж я и неуч, — бурчит Антон и решает перестать искать папку со стандартами, а проверить в общем облаке. Арсений почему-то любит распечатывать все бумажки, как дед какой-то, но вроде в первый день говорилось что-то про копии документации на компе. — Я опытный. — Опытный, — ехидно повторяет Арсений. Антон кривовато улыбается. Вот в чём прикол: Арсений нормальный мужик. Никак не напоминает о том, что между ними случилось, и не устраивает никакой драмы. Понаблюдав за ним несколько дней в естественной среде обитания, Антон всё ещё удивлён, как не заметил сразу: Арсений же гей. Нет, в нём нет ничего излишне феминного и жеманного, просто, ну… Антон смотрит на то, как он двигается, как говорит, и сразу понимает, что его ориентация совершенно очевидна. У Арсения звонит мобильник, что спасает Антона от чего бы он там ещё ни собирался сказать про его опыт. — Утречко, — с ленцой говорит Арсений. — И что говорят? — он поднимается, подходит к кофейному столику, берёт из корзинки яблоко и, подкинув, вопросительно смотрит на Антона. Антон кивает, и Арсений кидает в него яблоком, берёт себе ещё одно и вгрызается в него, будто у них какие-то личные разногласия. — Дим, ну ты давай без этой мутотени. Мутотень я тебя как раз и отправил слушать, а мне только сухие факты. Что он хочет? В смысле, на что я готов? Я надеюсь, ты сказал ему, что за десять миллионов я готов на всё. Я на минет готов. На позу раком. Я даже яйца ему почешу, ну. А, соображает Антон. Дима Позов — начальник финансового департамента — на встрече с инвесторами. Антон вчера доделывал его презентацию. — П-ха! — фыркает Арсений. — То есть он нам ещё и зубные щётки закупит? Что ты мне вообще тогда звонишь, Поз? Нет, если серьёзно, то возьми чемодан этих щёток и привези сюда, надо будет их проверить на качество. Какое-нибудь говно я в номерной фонд не отправлю. Ну, съездишь ещё раз. Ну не манди, Поз. Ты молодец. Большой молодец, всё, целую, пока. — Норм? — спрашивает Антон. Арсений неопределённо пожимает плечами: — Растянется ещё на неделю, а нам эти деньги нужны позавчера. У нас через две недели конференция, а через месяц — форум этих, — он крутит пальцем у виска. — Поехавших. — Тарологов? — Да. Но ладно. Кстати, про конференцию, стулья заказал? — Ещё во вторник, — кивает Антон. — Послезавтра будут. — Хороший мальчик, — Арсений засовывает в рот огрызок яблока и замирает с черенком между губ, задумчиво уставившись вдаль. — Сегодня про А-Дэ-Эр и РевПАР почитай, через пару часиков погоняю, потом сходим сверим часы с гид-службой, а потом я тебя отпущу гладить платьишко и краситься на дискотеку. — Спасибо, Арсений Сергеевич, будет сделано, Арсений Сергеевич, — шутливо бормочет Антон и поспешно записывает названные аббревиатуры прямо на обложке папки, пока они не вылетели из головы.

***

Территория у отеля «Макадамия» — огромная. Антон должен знать, насколько конкретно, но цифр в последние дни в голове так много, что вспоминает он только про восемьсот метров пляжа. Городок — а «Макадамия» это не одно здание с небольшой площадкой вокруг, к чему он привык в маминых отелях, — раскинулся на несколько гектаров. Пересечённая дорожками, а в некоторых местах ещё и петлёй бесконечного бассейна, территория настраивает на отпускной лад с одного взгляда, и по утрам Антон не сразу вспоминает, что он тут вообще-то работает. Все постройки невысокие, не больше четырех этажей: самое большое — главный корпус, в котором, помимо номерного фонда, ещё и несколько конференц-залов и казино. Остальные разбросаны по территории: административный корпус, два ресторана и кафе, крытый спортивный комплекс с кортом и бассейном и, конечно, бунгало. Здесь нет какой-то единой аллеи, домики расположены хаотично — лишь бы вид из окон был хороший. Часть из них занимает персонал гостиницы. Сезонные сотрудники или те, кто просто на более мелких должностях, живут в главном корпусе, а вот шишки чуть больше — в бунгало. Самая большая шишка в этом лесу — Арсений, конечно, — живет в одиночестве, а остальным приходится делиться: Антона поселили с Димой Позовым. Поз вроде бы прикольный, но толком познакомиться они не успели: за всю эту неделю он ночевал дома только два раза, слишком много командировок. Арсений успел представить его всем начальникам департаментов, но тут уже времени не было у Антона — во время коротких встреч генерируется такое количество новых задач, что концентрации не хватает даже на смол-токи. На сегодняшней вечеринке — чем-то среднем между празднованием грядущего открытия и попыткой сплотить персонал — можно попробовать пообщаться поближе, но, если честно, Антон так заебался, что когда видит Лёху у бара, то раздумывает недолго. Пивко и лиричный Сапёр — это всё, чего ему хочется после рабочего дня. — А всё в итоге сводится к одному выбору, — монотонно говорит Сапрыкин где-то через час и помешивает трубочкой свой девчачий коктейль. — Поэтичный ты обыватель или воинствующий созерцатель? — Слушай, Лёха, — Антон останавливается, чтобы рыгнуть внутрь себя, это его вторая бутылка пива, — а напомни мне ещё раз, ты кто вообще? — Поэтичный обыватель, наверное, — отвечает Лёха, не меняясь в лице, — как, впрочем, и всегда, Антон пока не разблокировал другие выражения лиц Сапёра и уже сомневается, что они вообще существуют. — Да я про работу. — А. Начальник службы безопасности. Но кому это интересно. — В самом деле, — усмехается Антон и смотрит на группку людей у бассейна — собрались они, конечно, вокруг Арсения, ничего удивительного, это не человек, это какой-то магнит. Антон вот тоже попался. Что это всё-таки такое было? Воспоминания о той ночи смазанные, но приятные: Антону точно было весело. С Арсением и сейчас неплохо, только чуть странно. Он вообще никак не показывает, что между ними что-то было, в то время как Антон никак не может перестать об этом думать. Но слишком на этих мыслях фокусироваться он не будет, а то был уже прецедент. Поэтому он отмахивается от размышлений — это просто мимолетное помутнение, с кем не бывает, — и вдруг видит её. Замирает абсолютно всё вокруг, хотя Лёха, кажется, и до этого не особо шевелился, но отблески в воде бассейна, музыка, шум голосов — это всё стихает. Антон видит только спину и, хотя раньше у него таких кинков не наблюдалось, ему сразу всё становится понятно. Миниатюрная и невысокая, светлые крашеные волосы собраны в два высоких хвостика, платье обтягивает худенькую фигурку, а вокруг будто сияние. Он моргает, на всякий случай смотрит в небо — вдруг там ангелы с дудками и фонариками спустились и светят на неё. Небо синее, чуть затянутое облаками. Без ангелов. Она оборачивается — милое открытое лицо, не потрясающая красавица какая-то, но дело же не в красоте. Дело в странном зудящем чувстве, которое повисает в грудной клетке, будто кто-то засунул туда вибрирующий от звонка мобильник. — А ты, я смотрю, воинствующий созерцатель, — говорит Лёха откуда-то справа. Антон моргает и поворачивается к нему. — Это Клава. — Что? — Друг мой сердечный, — он вытаскивает из бокала дольку лайма, скептически её осматривает и суёт в рот, — какой ты редкий всё-таки индивидуум. Всё на лице написано, счастье так жить. Я как ни старался, так ни одной буковки изобразить и не смог. — Клава?.. — Антон пытается вернуть его к тому, что ему действительно интересно: лёхины рассуждения вообще-то забавные, но сейчас не время. — Клава, — кивает он. — Аниматор, будет работать с детьми. Это я на случай, если ты оценишь свои перспективы и решишь познакомиться попозже, когда получится лицо собрать. А сейчас не беспокойся — у вас впереди целый сезон. Антон повторяет её имя у себя в голове на разные лады. Ну, надо признать, имя чудное. Кла-ва. Но любовь не выбирают, и если ту, от которой его сердце никак не может решить, что делать — стучать быстрее или вообще перестать функционировать, — зовут Клавой, то он не возмущается. Проблем с девушками у Антона никогда не было, с его привилегиями — богатый, высокий, вполне себе симпатичный — ему легко понравиться почти кому угодно. Но пользуется он этим не так уж часто: идти на контакт с новым человеком не пугает, только не всегда приятно будоражит, а самое главное, Антон всегда искал Большую Любовь. Когда у него появилась эта идея, он не помнит. Может, слишком много диснеевских мультиков, но, хотя он и смотрел всяких Русалочек и Белоснежек, всё же больше часов он потратил перед телеком с включёнными Трансформерами и Черепашками-ниндзя, а к жизни в канализации тянуть не начало. Наверное, дело было в мамином разводе и последовавшем втором браке. Он знал, что она себя за это корила, но в первые, самые острые, месяцы после распада отношений с отцом, мама много жаловалась на то, как сильно она его любила и как это ничего не значило в конечном итоге. А потом она встретила Игоря и, хотя на Антона в этот раз не лился поток эмоций, по разговорам с бабушкой и подружками, по тому, как мама преобразилась, он отчётливо понял: то, что было с папой, не было тем самым. А это — было. Да в общем, какая разница, откуда у Антона это взялось, гораздо важнее было то, что Большая Любовь никак не находилась. Было пару раз, когда ему казалось, что это она, но каждый раз всё быстро шло по пизде и Антон продолжал ждать. Клава же, с этой её спиной, с этим сиянием — всё это точно должно что-то значить. — Сапёр-Сапёр, — раздаётся рядом. — Не на ту должность я тебя назначил. Надо было тебя не в охрану брать, а дегустатором коктейлей. Всегда выбираешь лучшие. Арсений отпивает коктейль из батареи напитков, которые назаказывал себе Сапёр, прижимается спиной к барной стойке, ставит на неё локти. Он в узких белых джинсах и распахнутой гавайской рубашке — посадка у джинсов низкая, а рубашка очень, очень распахнутая. — Простые радости жизни, Арсений Сергеевич, — меланхолично отвечает Лёха. — Простая радость жизни, Сапёр, это ты, — Арсений наклоняет бокал с розовым коктейлем и чокается с Лёхой. — Насчёт тебя, — взгляд искоса на Антона, — я ещё раздумываю. Ты пока карандашиком. — Да я вообще тут случайно, — кривовато улыбается Антон и пытается удерживать глаза на лице Арсения, но взгляд предательски утекает к его обнажённому торсу. У него потрясающее тело — ничего удивительного, чувак бегает каждое утро, а в обед ещё и в тренажёрку мотается вместо того, чтобы есть. Антон не понимает, как можно отказаться от законного времени на похавать и потупить в стену и потратить его на дрочку с железками, но очень хорошо понимает, что результаты его э-э-э… впечатляют. У Арсения не кубики, хотя есть пару наметившихся, но скорее чёткие линии пресса, плоский живот, очерченные мышцы груди и, Антон присасывается к бутылке пива, соски. Ночь тёплая, как всегда тут в конце марта, но всё же не жарища, поэтому маленькие аккуратные соски чуть торчат, и вот по ним скользит ткань рубашки, и… Краш. Краш на мужика — это вообще-то нормально. Антон абсолютно уверен, что полный стадион мужиков на футболе, гетеросексуальный процентов на девяносто, испытывает к футболистам примерно то же самое, что он сейчас к Арсению. Типа, заебись, мужик, давай, эге-гей, ух, классные ноги, всё такое. — Не случайно, — мурлычет Арсений, и от его голоса у Антона по шее ползут мурашки. — А очень даже запланированно. Так что не пытайся прикинуться ветошью. Ты у нас тут по делу, и я планирую тебя заездить так, что имя своё забудешь. Член Антона неожиданно принимает решение начать жить своей собственной жизнью. Так уже было в подростковые годы, но потом они вроде договорились, контакт с мозгом установился, и все начали вести себя прилично. Но сейчас слова Арсения почему-то полностью минуют его голову, мозг даже не запаривается над тем, чтобы начать там что-то осмыслять, а сразу отправляет их в член. Антон незаметно, как хочется верить, ёрзает на стуле. — Да я после этого А-Дэ-Эра и РевПАРа и так ничего не помню, — отшучивается он. — А это я ещё даже не начал, — хмыкает Арсений. — Послезавтра примусь за тебя по-настоящему. — Готов, — Антон прикладывает ладонь к виску. — Антон Шампунь или как там меня. — Хорошо, что готов, — он улыбается и допивает коктейль. — Мамочке потом не жалуйся, Шампунь. Антон морщится: в отеле, конечно, все уже знают, кто у него мамочка. Он этого не стыдится, да и никакого заискивания, которое неминуемо бы ждало его в маминой сети, не встречает, но всё равно это каждый раз как ногтём по стеклу. — Никаких мамочек, понял, — недовольно бурчит он. — М-м-м, — Арсений улыбается, и Антон примеривается к этой улыбке: он её уже видел, хитренькая такая, губы чуть подрагивают — точно хочет что-то сказать, но не решил, стоит ли. — Теперь у тебя только папочка. Бинго. Лучше бы он этого, конечно, не говорил. Арсений салютует им пустым бокалом, возвращает его на барную стойку и уходит, пританцовывая. — Вижу, — медленно говорит Сапёр, провожая его взглядом, — к конструктивным впечатлениям и далеко идущим выводам ты сейчас не готов. — Что? — спрашивает Антон. — Потрясающая ты натура, говорю, — улыбается Лёха. Антон машет бармену, получает ещё одну бутылку пива и прижимает к щеке её запотевший прохладный бок. Хочется прижать его к члену. И это же, блядь, уже второй раз. Нет, хуже — третий, если считать их первую встречу, но тогда Антон был пьян и сам себя прощает. Во второй раз он был трезв. Во второй раз вообще ничего такого не было — ни, боже упаси, поцелуев, ни обнажённого тела, был просто Арсений, который закинул ноги на стол и, грызя кончик ручки, вычитывал предложение для инвесторов. И Антон изначально смотрел на его ботинки. Арсений настаивает на том, чтобы все прилично одевались — брюки, рубашки, туфли. Говорит, что если сейчас дать слабину, то летом они начнут приходить в офис в плавках, а этого он не вынесет. И вот Антон смотрел на его обувь, симпатичные замшевые дерби, — надо себе тоже посмотреть похожую модель, потому что ходить в течение дня приходится много, — а потом его взгляд скользнул выше, и там были эти ноги, икры, коленки, бёдра, и Антон несколько раз туда-сюда, как утюгом, прошёлся по ним глазами, а затем обнаружилось, что и белая рубашка у Арсения очень красивая — свободного кроя, типа оверсайз, почти классическая, но манжеты и воротничок больше обычных, будто для того, чтобы их издалека было видно. И Антон честно рассматривал воротник, рот в его поле зрения попал случайно. Арсений постучал кончиком ручки по зубам, потом снова в него вгрызся, и на секунду мелькнул розовый влажный язык. Где-то в этот момент Антон понял, что ему пиздец. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, опустил голову на стол. Член, наливаясь кровью, дёрнулся и выпрямился, неприятно вжимаясь в ширинку. В общем, второй раз был совсем неудачный. Сейчас Антон хотя бы может себя оправдать — в нём пиво, а Арсений полураздет, хотя это и звучит довольно тухло. Он хочет спросить что-нибудь у Лёхи, чтобы тот размеренно и чуть скучающе пояснил ему, что это всё эсхатологическое желание получить пизды или что-нибудь в этом роде, но вместо этого Антон откупоривает пиво и снова выискивает Клаву в толпе. Клава танцует что-то похожее на танец маленьких утят. Это очень мило, внутри разливается приятное тепло и затапливает почти все мысли об Арсении. Остаётся только одна, и она бьётся внутри черепной коробки, как назойливая муха. Ему уже нравились мужчины. Ну, не в романтическом плане, а как бро — хотелось тусить с ними двадцать четыре на семь, шутить лучшие шутки и играть в фифу всю ночь. Вот только раньше они его не возбуждали. Его братаны могли ходить перед ним в одних трусах, куда там просто расстёгнутым рубашкам. Более того, среди них были и гораздо более атлетически одарённые чуваки. И ни разу, ни единого разочка у Антона на них не привстал. Поэтому единственная оставшаяся мысль об Арсении — это раздражённое и чуть обиженное: «Какого хуя?» Ну, в самом-то деле.