Глава третья, в которой Антон начинает ошибаться

Небо затянуто предгрозовыми тучами — тяжёлые, тёмно-серые, а у самого горизонта почти чёрные. Утренняя прохлада сегодня ощущается иначе, никакой приятной свежести, а пронизывающий ветер с моря заставляет Арсения вернуться домой и надеть ветровку, хотя за последние дни он привык бегать только в майке и шортах. Но он всё равно бежит. Уже привычный маршрут — от дома до главного входа, затем к ресторану, а оттуда, по небольшой лестнице, к пляжу. Он наматывает полтора километра по деревянному настилу набережной и лишь затем, после приятного писка часов, переходит на быстрый шаг и спускается к берегу. Отдыхающих мало, но они как раз из тех, кто в семь утра уже будет у воды: пенсионеры. С вышки поста береговой охраны ему сонно машет Журавлёв — гора мышц, обтянутая спортивной формой, на перилах стоит кружка, наверняка с кофе. Апрельский контингент не по его душу, старички редко делают что-то прикольное типа ныряния и попыток заплыть слишком далеко в море, поэтому Журавлю, в общем-то, можно было ещё поспать. Но Арсению приятно, что он уже работает. Он разувается, стягивает носки и подходит ближе к воде. Набегающие волны приятно облизывают и холодят разгорячённые ступни, и Арсений подставляет лицо ветру и закрывает глаза. Вспоминается питерская квартира, с которой они едва успели привыкнуть друг к другу за последний год, пока он ждал, когда достроится «Макадамия». Как ни странно, настоящий дом гораздо больше напоминает ему отель — место, куда он приезжает, чтобы провести короткий отпуск. Нынешний отель за пару месяцев постоянного присутствия быстро становится гораздо ближе. Арсений перекидывается приветствиями с гостями, пока медленно идёт обратно к деревянному настилу, обувается и, под уже срывающийся дождь, возвращается. Его дом — двухэтажное бунгало, белые стены и оранжевая крыша, рамы и двери, которые до сих пор пахнут деревом. Внутри всё светлое, средиземноморский дизайн, который Арсений пока не разбавил личными штуками — на тумбочке у входа лежат рамки с фотографиями родителей, сестры и племянниц, руки никак не доходят развесить. Он обещает себе, что в выходной обязательно этим займётся, и идёт к лестнице на второй этаж, чтобы помыться и переодеться, как краем глаза замечает какое-то движение на кухне. Саша. — Будешь завтракать? — спрашивает Шульгин и машет ему ножом, измазанным в творожном сыре. — Нет, — Арсений останавливается в дверном проёме. — Ты чего ещё тут? — Ем? — Саша прикидывается дурачком. Арсений проверяет время — без пятнадцати восемь, почти начало рабочего дня. — Алехандро, какого хуя? — спрашивает он. — У себя поешь. — Звезда полночная скатилась и не оставила следа, — декламирует Шульгин какие-то стихи — когда-то это казалось Арсению очаровательным, но теперь привычка к месту и не к месту цитировать поэтов раздражает. Как и сам Саша. — Я так надеялся, что ночь любви плавно перейдёт в утро любви. — Саш. Иди давай, пока тебя не заметили. — Да и пусть заметят, — он пожимает плечами, но кладёт нож в мойку и вытирает руки кухонным полотенцем. Арсений непонимающе хмурится: такого раньше не было. Прелесть отношений с Сашей стоит на трёх китах: первого кита зовут Никаких Обязательств, второго — Ноль Сентиментальных Разговоров, а третьего — Секс Не Влияет На Работу. С последним китом вышло неудобно: Арсений почти всё испортил, потому что именно Шульгина он собирался назначить помощником управляющего, и в команду «Макадамии» позвал только для этого. Тут дело не в какой-то там привязанности, нет, Саша действительно классный специалист, и Арсению легко с ним работать. И он бы и работал, если бы не Шастун, с появлением которого пришлось быстренько отыграть всё обратно и вернуть Шульгина на привычную для него должность начальника отдела кадров. — Заметят что именно? — сухо уточняет Арсений. — Меня. Нас. Ты же не скрываешь, что ты гей, какая разница, в отношениях ты гей или нет. Каждое слово не то чтобы кинжал в спину, нет, скорее тычки тупым детским мечом из пенопласта — не больно, но раздражает. С Сашей они знакомы три года, и Арсению нравилось думать, что он хорошо его изучил. Даже не как друга с привилегиями, собрата по ебле и всё такое прочее, а просто как человека. Как и все толковые эйчары, Шульгин знатный манипулятор, но на Арсения он никогда воздействовать не пытался: то ли понимал, что его переиграют, то ли просто относился с уважением — неважно. Важно, что сейчас почему-то решил перестать. — И да, ты сейчас скажешь, что мы не в отношениях, — продолжает Саша и смотрит на него как-то странно, Арсений за ним таких взглядов прежде не замечал и это, вкупе со словами, ему очень и очень не нравится. — Но хороший мой, драгоценный, может, дело в том, что ты просто не отдаёшь себе отчёт в том, что на самом деле происходит? — Иди уже, — отмахивается он. — Я скоро начну опаздывать. Проходя мимо, Шульгин тычется губами в его щёку, но Арсений не шевелится. Только когда входная дверь закрывается с тихим щелчком, он отмирает и начинает убираться: Саша всегда умудряется развести невероятный бардак на кухне, даже если хочет просто попить воды. Он не отдаёт себе отчёт, надо же. Именно сейчас он прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что с Сашей он просто трахается. И что это, кажется, пора заканчивать. Арсений ругается вслух, с грохотом ставит чашку в сушилку и идёт, наконец, в душ. Вот бы сейчас на пробежку — раздражение и недовольство самим собой всего за несколько минут почти достигли критической отметки, а быстрый способ привести мысли в порядок уже использован. Он сверяется с распечаткой, заткнутой за уголок зеркала: во всех отелях сети Вячеслава Зарлыкановича дресс-код на каждый день. В понедельник — белый низ и зелёный верх, и Арсений выискивает в шкафу подходящую рубашку. Пока что он не очень строго гоняет персонал по этому поводу, но у них остаётся всего пара недель, в течение которых ещё можно будет ошибаться. С мая поток гостей начнёт нарастать, и тогда он уже будет безжалостен. Когда Арсений выходит, дождь как раз стихает, но так здесь всегда — то пару минут тропического ливня, то часы духоты, прерываемые мелкой моросью. В офис сразу не хочется, поэтому он сворачивает в противоположную сторону и идёт к ресторану, чтобы проверить, как подают завтрак. На территории, несмотря на пасмурную погоду, буйство красок — зелень от дождя кажется насыщенно-изумрудной, листва глянцево поблёскивает; цветов пока мало, но все яркие — розовые, фиолетовые, жёлтые. Ребята из садоводства говорили ему, что это за сорта, но Арсений из всех запомнил только гиацинт. В любом случае, красиво. Две бабульки, которых он, возможно, видел сегодня утром на пляже, тоже так считают: одна присела среди цветов, а вторая её фотографирует. — Дамы, — нежно говорит Арсений, и играет он лишь самую малость — своим гостям он всегда рад вполне искренне, — хотите, сфотографирую вас вдвоём? Его осыпают ворохом комплиментов, занижают возраст лет на двадцать, делают несколько селфи с «очень красивым мальчиком» и обещают оставить отзыв на трипадвайзоре. Настроение чуть улучшается, и когда Арсений замечает у задней части главного корпуса большую фуру, он не напрягается и не бежит срочно разбираться, а лишь замедляется, пытаясь вспомнить, что это может быть. Точно, закупка стульев для конференц-зала, которую организовал Антон. Вряд ли там что-то может пойти не так, но Арсений всё-таки сворачивает в сторону зоны разгрузки — он просто удостоверится. И не зря. Потому что то, что выгружают из машины, — совершенно точно не стулья. Нет, сидеть на этом можно, так что технически Антон справился. Одна проблема — на этом с огромным удовольствием будут сидеть дети, а никак не мужики за сорок, которые занимают высокие посты в строительных компаниях. Приедут на этот свой форум в костюмчиках с иголочки, на запястьях — патеки и ролексы, в номерном фонде забронированы люксы, а в ресторане — отдельный зал, фэнси меню, на которое только способен повар отеля. А сидеть придётся на креслах-мешках. — Доброе утро, — Арсений находит мужика с бумажками, который с очень серьёзным видом следит за грузчиками, перетаскивающими разноцветные мешки. — Я управляющий отеля. — О, утречко-утречко, — мужик стягивает перчатку и протягивает руку, которую Арсений жмёт. — У меня уже расписались тут, всё в порядке, почти заканчиваем. — А можно посмотреть? — Конечно, — мужик протягивает ему листок. Подпись стоит Шевелева — хаускипинг-менеджера. Этот сейчас тоже получит, мысленно отмечает Арсений. — Нормально? Нет, конечно, он может сейчас ответить, что ни черта не нормально, но тогда придётся самому разбираться, а ему надо воспитывать подрастающее поколение. Поэтому Арсений рассеянно кивает, возвращает бумагу и идёт к чёрному входу. Номерной фонд в отелях — всегда немного отдельное государство. Гости больше всего внимания уделяют своим номерам: в отзывах в первую очередь пишут о кроватях, видах из окон и частоте уборки. Подавляющая часть чаевых достаётся именно горничным и батлерам, что неминуемо вызывает напряжение в отношениях хаускипинга и бухгалтерии, а также зависть всех остальных сотрудников. Вообще у всех, кто работает в номерном фонде, возникает ощущение, что отель только на них и держится. Арсений сам там начинал, поэтому хорошо представляет себе размеры короны у начальника. И прекрасно понимает, что чем раньше он эту корону превратит из позолоченной в бумажную для детского дня рождения, тем лучше для него. Кабинет Шевелева находится в самом начале череды технических помещений — навстречу Арсению идёт горничная и толкает перед собой тележку с чистым бельём. Он помнит её лицо, но ещё не запомнил имени, поэтому просто кивает и ласково улыбается. Горничная улыбается в ответ, щёки чуть розовеют, ресницы трепещут — ах, понимает Арсений, совсем новенькая. Ещё не знает, что он не по её душу. Арсений стучится, но дверь открывает, не дожидаясь ответа. — Та-а-ак, — тянет он, заходя в кабинет. Шевелев вскакивает из-за стола. Вообще Сергей ему нравится, не в последнюю очередь потому, что он чем-то напоминает Арсению его самого: очень себе на уме, но, когда надо, всегда найдёт и шуточку, и доброе слово. Задницу никому не лижет, держится с достоинством, не перебарщивает — впрочем, сегодняшний случай может быть первым звоночком, и Арсению этот колокольчик надо немедленно перехватить и вырвать из него язычок, чтобы Сергей и дальше продолжал ему нравиться. — А я за накладной по креслам. Мешкам. — Конечно, — Шевелев снимает со стопки на краю стола пару листов, скреплённых степлером. — Я бы и сам занёс, Арсений Сергеевич. — Арсений, — напоминает он. — И не сомневаюсь. Тебя, кстати, ничего не смутило? — Да, — Шевелев улыбается с каким-то облегчением. — Я, конечно, в ваши дела там не лезу, но что-то не помню, чтобы нам были нужны кресла-мешки. — А чего ж ты тогда их принял? — спрашивает Арсений и машет листом с его подписью. И без того длинное лицо Сергея удлиняется ещё больше. — В следующий раз зови меня, пожалуйста. Или Шастуна. Потому что кресла-мешки нам действительно не нужны, а теперь это ещё и твоя проблема. — Не мела баба клопоту, — вздыхает тот. Точно, он же беларус. Снисходить до уточнения Арсений не будет. — Возвращать надо? — Это вы там с Антоном уже порешаете, — бормочет он и разворачивается к выходу. — А это я забираю с собой! — и вскидывает руку с накладной. Ну, этого не было в его списке дел на сегодня. Как и разговора с Шульгиным. Как и наметившегося теперь следующего пункта — настучать по мозгам Антону. Антон. На улице снова начал накрапывать дождик, и Арсений прячет бумаги под мышкой. Чёрт с ним, с завтраком, всё равно сейчас кусок в горло не влезет, решает он и возвращается в офис. Здание уже полно гомона, ставшего привычным за последний месяц, — звон чашек с чаем и кофе, смешки, обрывки фраз про дождливую погоду, Идочка за своим столом поправляет макияж и, промокнув губы, замечает Арсения и посылает ему воздушный поцелуй. На лестнице завис Сапрыкин — стоит, подбоченившись, одна нога на ступеньке повыше, будто он не в кабинет свой поднимается, а на мостик корабля. Арсений огибает его, даже не пытаясь заговорить, на лице у Лёши задумчивое и мечтательное выражение, ему сейчас не до приветствий. Антона он видит сразу, как поднимается в опенспейс на втором этаже — в их стеклянном кубе он выглядит, как рыбка в аквариуме. Очень мокрая рыбка — на плечах зелёной толстовки мокрые пятна, волосы облепили череп. Волосы — это отдельная печаль Арсения. В марте Шастун приехал без этих своих кудряшек, коротко подстригся и ещё и покрасился. Арсений тогда подумал, что это даже хорошо: так ему точно меньше нравилось, да и не надо будет вспоминать, как его кудри ощущались между пальцев, когда они целовались. Спустя несколько недель пора было признать, что это вообще никак не помогло: новая стрижка ему начинала нравиться, воспоминания никуда не делись. И всё остальное тоже. Об этом он старается думать поменьше. — О, привет, — говорит Антон, когда он заходит. — А у нас тут нет никакого полотенца? — и трёт мокрое лицо рукавом кофты. Вместо ответа Арсений кладёт на его стол чуть намокшую накладную и припечатывает сверху ладонью. — Что? — спрашивает Антон. — Давай сверимся, коллега, — говорит Арсений. — Краткая летучка в верхах. Верхи — это мы. — Мы, — кивает Антон. — Как минимум по росту. — Через два дня у нас бизнес-конференция, — он щёлкает пальцами, будто забыл, и Шастун с готовностью подсказывает: — Ассоциации строителей. — В точку. Какие у нас там были главные задачи? — Забронировать семнадцать люксов и два бунгало, — начинает перечислять он и загибает пальцы — Арсений вроде бы весь сосредоточен на том, чтобы загнать этого бестолкового лабрадора в угол, но на мгновение всё же отвлекается. Пальцы у Антона длинные и красивые, на указательном и безымянном кольца: одно широкое и плоское, а другое — тонкая витая полосочка. — Отдельный зал в ресторане и персональное меню. Кейтеринг на последний день. Яхта на первый. Аппаратура в первый бизнес-зал, стулья туда же. А, ну, фэнси-шменси трансфер от аэропорта. Вроде ничего не забыл. — Ничего не забыл, но кое-где проебался. Антон вскидывает на него взгляд — ресницы мокрые, слиплись стрелочками. — Где? Арсений подталкивает к нему накладную, и некоторое время наслаждается сменой выражений на физиономии: от недоумения до шока, а сразу после — к панике. — Это что… это что, мои стулья?! — Интересно, — голосом Пятачка из мультика говорит Арсений. — Что это так бумкнуло? И где, интересно знать, мой воздушный шарик? И откуда, интересно, взялась эта тряпочка? Где стулья, Шастун? — Я заказывал стулья, — выглядит он, надо признать, искренне расстроенным. — Вот даже, — он поворачивается к монитору, набирает что-то на клавиатуре, — вот даже в заказе… — и откидывается на спинку стула, таращась в монитор. — Дай угадаю, — Арсений заходит за его спину. — В заказе тоже кресла-мешки? — Но там были стулья, — почти шепчет Антон. — Там честно были стулья. — Где-то стулья точно должны были быть, — соглашается Арсений. — Но на каком-то этапе они превратились в кресла-мешки. Хотя мне и любопытно узнать, как ты умудрился так продолбаться, но сейчас гораздо важнее, чтобы ты нашёл нормальные стулья к самой конференции. И вернул кресла-мешки. На мониторе у Антона открыт пдф с заказом: сорок кресел-мешков, всё по-честному. Арсений вздыхает и отходит к своему столу. — Я заказывал стулья, — с нажимом говорит Шастун. — Антон. Мне важно, чтобы послезавтра стулья стояли в первом бизнес-зале. Всё остальное меня не волнует. Исправь, — бросает он напоследок и, открыв свою почту, делает вид, что больше в кабинете никого нет. Антон ещё какое-то время сверлит его напряжённым взглядом, но до момента, как приходит время отправиться на встречи с начальниками отделов, больше ничего не говорит.

***

Стулья приезжают вовремя, Антон снова начинает шутить про имя кабинетной пальмы, и всё вроде бы сглаживается. Арсений не считает себя строгим боссом и не любит держать подчинённых в страхе и напряжении — так они только хуже работают, — но и ошибки просто так с рук не спускает. Про кресла-мешки он Шастуну напоминать, конечно, не будет, тем более, что тот всё исправил. Зато об этом явно помнит сам Антон: начинает чаще показывать ему заполненные формы, черновой вариант бюджета на май по операционке и маркетингу и отчёт по исправлению ошибок для пожарников. Почта полнится пересланными сообщениями — Шастун форвардит ему каждое своё микродвижение. А потом Арсений возвращается домой с вечернего шоу (некоторым сотрудникам их посещать обязательно, чтобы развлекать гостей, а всем остальным — желательно, и он любит подавать пример), и вдруг слышит своё имя. — Да нормальный Арсений тип, — Позова он узнает сразу. — Я и не говорю, что не нормальный! — с пылом отвечает Антон. — Меня просто бесит несправедливость! Арсений делает пару осторожных шагов, в поле зрения появляется кусочек патио за невысоким забором и длинные голые ноги Шастуна в лунном свете. Вечер приятный — тёплый, не так давно зацвела магнолия, и воздух от неё сладкий-сладкий. Арсению тоже бы хотелось сейчас сидеть с кем-то у дома, пить пиво и болтать. — Ну, а какая несправедливость-то, Шаст, — продолжает Дима. — Ты ж проебался. — Я. Не. Проебался. Я заказал стулья! — Угу, а потом волшебный гномик залез в твой комп и подменил заказ. Самому не смешно? — А, может, и правда, — после небольшой паузы говорит Антон. — Что? Волшебный гномик? Антоша, их не существует. — Нет, может, и правда, кто-то подменил мой заказ? — Да кому это надо? — фыркает Дима. — Какая выгода от того, что вместо стульев приехали кресла-мешки? — Ну а схуяли тогда?! — И вообще, чё ты так паришься, ну, заработался, бывает, — примирительно говорит Поз, но возмущённое сопение, которое Арсений слышит даже на расстоянии нескольких метров, даёт понять, что примиряться Антон не хочет. — Ты ж всё исправил. — Но Арсений мне не верит. — А чего тебя это так ебёт? Он не козёл какой-то, припоминать тебе это не будет. — Ебёт, и всё, — бурчит Антон, слышится чирканье зажигалкой. — Хочу комфортную рабочую обстановку, где мне доверяют. — Я тебе, кстати, тоже не верю, — подначивает Дима. — Жопу ставлю, что это ты устал и случайно заказал мешки. — Ну, готовь жопу, получается. — Не, это не ко мне. — Ты чью жопу тогда поставил? — А чью ты хочешь, чтобы я поставил? Шастун, судя по звукам, давится дымом, на этом Арсений решает закончить шпионаж и, тихо отступив, огибает дом и идёт к себе по другой дорожке. Заданный Димой вопрос, какая выгода от того, что вместо стульев заказали кресла-мешки, неприятно скребёт, будто что-то здесь не так, но он никак не может уловить, что именно. Да ещё и такая уверенность Антона в том, что он не проебался и сделал всё правильно. Сейчас Арсений ему почти верит: конечно, он мог бы врать Диме, да и кому угодно ещё, чтобы сохранить лицо, но тон, каким он об этом говорил, цепляет. К тому же, врать Антон мог бы и поизобретательнее, — сочинил бы какую-нибудь правдоподобную версию, свалил вину на кого-то другого, даже на самого Арсения, — но нет, он упорно повторяет то же самое. Он заказывал стулья. Ерунда какая-то. Ситуация мелкая, гроша ломаного не стоит, а Шастун почему-то заартачился. И ещё эти слова о том, что Арсений ему не верит. Он обещает себе быть добрее к Антону — хотя всё это время старался сдерживаться и не сближаться больше необходимого, чтобы не бередить самому себе душу. Душа у него с февраля не на месте, никак не получается заглушить глупый голосочек, который нашёптывает, что это было то самое, чего ему даже никогда не хотелось, но в чём он всегда нуждался. Но Арсений отмахивается от этого романтичного бреда. Он будет добрее к Антону просто потому, что он хороший менеджер, да. И больше ничего.