Глава четвёртая, в которой Арсений наблюдает за кораблекрушением

Выходных в мае у Антона всего два, и первый он без какой-либо жалости тратит на Клаву. Ну, вернее на этапе планирования жалости не было, ближе к семи вечера, когда они оба сидят на пляже и смотрят на то, как солнце старательно закрашивает небо и море оранжевым цветом, какое-то сожаление всё-таки приходит. Это не свидание, во всяком случае, никто из них это так не называет — днём, пробравшись к Клаве через толпу гомонящих детей, Антон предложил сходить вместе поужинать, и она легко согласилась. Правда, тут же начала уточнять, обязательно ли будет сидеть в ресторане за столом для шишек, потому что Арсения Сергеевича она побаивается, а вот если бы Антон сел за столик аниматоров, все бы только обрадовались. Хотя это было вообще не то, что он имел в виду, надеясь позвать Клаву куда-то за пределы отеля, но спорить не стал. После ужина, который они проводят в зале для сотрудников, за столом, где ещё четверо Клавиных коллег — все смешливые и никак не затыкающиеся, — Антон предлагает пойти на пляж. Незатыкающиеся коллеги тянутся вслед за ними, что окончательно ставит жирный крест на идее свидания, которую Антон лелеял в мыслях. Они отправляются к той части пляжа, которую негласно выбирают сотрудники — чуть более скалисто и пустынно, а на спасательной вышке дежурит худощавый Дрон, который вряд ли бы справился со спасением самого себя. Клава, к её чести, всё-таки старается больше внимания уделять Антону, и после заплыва — вода едва прогрелась, но в сегодняшнюю жару это приятно, — усаживается рядом, чтобы поболтать. Вместе с сожалением о проёбанном свидании приходит ещё одна странная вещь, которую Антон мысленно называет «А-вот-Арсений-бы». Началось это у него не так давно, потому что, очевидно, для проникновения Арсения в его мыслительные процессы потребовалось время, но всё ускорили интенсивный график и необходимость по двенадцать, а то и больше, часов находиться рядом. Иногда Антон смотрит вокруг и видит только то, что мог бы сделать Арсений. И сейчас, слушая, как Клава рассказывает о своей прошлой работе — каком-то детском центре, — он никак не может перестать подставлять: а вот Арсений бы тут добавил: «Ну, смотри, не то чтобы я говорю, что они идиоты, но они идиоты», а вот Арсений бы тут улыбнулся чуть грустно, как бывает, когда он хочет сохранять благожелательное, приличествующее управляющему отеля выражение лица, но на самом деле внутри у него уже закипает раздражение. — А потом он говорит: «Клавочка, я больше не буду», и, ох, Антон, наверное, ради таких моментов я с ними и работаю! Больше не буду, ну как это мило, — говорит Клава. Антон мысленно добавляет: а вот Арсений бы сказал, что он будет ещё больше и жёстче. — Здорово заниматься тем, что любишь, — отвечает он и сам морщится, от того, как скучно звучит. Нет, он вполне искренен, действительно же классно любить свою работу, но у Клавы это работа с детьми, а Антон никогда… — Хочу себе минимум четверых детей, — мечтательно говорит она. — И чтобы старший мальчик. Так здорово иметь старшего брата! Арсений в его голове на всё это генерирует только пошлые шутки. — А ты? — Клава тянет его за рукав футболки — чуть обсохнув, Антон тут же натянул её, но в некоторых местах ткань всё ещё льнёт к телу. — Ты бы сколько хотел? — Не знаю, не думал как-то. Дети — это здорово. Такие вопросы Антону задавали почти все предыдущие девушки, и уже знает, что если у барышни горят глаза во время разговора о будущих детях, то стоит сказать, что он детей вообще не хочет, — гореть они тут же перестанут. Иногда он бывает честен, но это в тех случаях, когда не так отчаянно хочет понравиться. — Очень! Очень здорово! Я рада, что мы в этом сходимся! Во рту у Антона становится кисло. Сложно понять, скучно ли ей с ним, но даже если да, вряд ли она это уже поняла. Клава тут же с каким-то подбешивающим оживлением начинает рассказывать о своей семье — у неё есть брат и сестра. Антон откидывается на подставленные за спиной руки, пальцы тонут в песке, и смотрит на Клавин профиль — она ужасно миленькая сейчас, оранжево-розовая в лучах солнца, увлечённая своим же рассказом о том, как брат её сначала где-то потерял, а потом героически спас. Истории девочек всё-таки отличаются от мальчишеских. Арсений вот утром, когда попросил заглянуть в офис, чтобы утрясти расписание (у него выходного сегодня не было, так что работал он за двоих), походя рассказал ему про множественный оргазм. — Этот график, — сказал Арсений, впихивая в гугл календарь блок с дегустацией вегетарианской еды для форума тарологов, — выглядит так же невозможно, как множественные оргазмы у мужчин. — Что, прости? — сказал Антон. — Был у меня знакомый, — продолжил Арсений, не отрывая взгляда от экрана, — который в девяностые годы очень любил влезать во всякие культы. И вступил он как-то в то, что мы все поначалу приняли за альтернативное сообщество кришнаитов. Не брился, оранжевое не носил, но ходить начал просветлённый весь, блаженный. Мы сначала думали, что он начал наркотики употреблять, шутили над ним, — Арсений озадаченно нахмурился. — Время такое было. — Не-не, — подначил его Антон. — Стебались над несчастным человеком с зависимостью, всё нормально, я вас понял. — Ну тебя. В общем, дошутились до того, что он нам рассказал правду. Оказывается, он начал практиковать дао-секс. — Дао-что? — Серьёзно? — Арсений откинулся на спинку кресла, чтобы посмотреть на Антона, который стоял над ним. — То есть, часть про «дао» тебе понятна, а вот «секс» не очень? Антон Андреевич, — он поцокал языком. — Ну да ладно, в общем, дао-секс — и я сейчас не лекцию тебе читаю, а по памяти пересказываю, — заключался в том, что мой друг намеренно задерживал оргазм, чтобы затем достичь оргазмов множественных. Что-то там было про глубокое дыхание, какие-то точки на теле и прочие манипуляции, которые обещали, что следующий оргазм будет оргазмом всех оргазмов. — И как? — Никак, вместо множественного оргазма получил простатит, — вздохнул Арсений. — Мораль истории в том, что у тебя от расписания простатит будет? — Я оргазмы стараюсь не задерживать, — фыркнул Арсений. Эта дурацкая история кажется сейчас Антону во много раз интереснее того, что рассказывает Клава, хотя её речь, обрывками долетающая до сознания, должна вдохновлять куда больше: что-то там про детей и семейную жизнь. Он вежливо кивает и улыбается, потом улыбается чуть пошире, чтобы передать весь свой энтузиазм. Смотрит на неё внимательнее, ведь если на Клаву смотреть, то в грудной клетке снова начинает трепетать и сжиматься что-то сладкое и воздушное, будто у него там машина для сахарной ваты. И он смотрит, любуется, даже почти снова включается в диалог, когда из-за уже чуть загорелого плечика Клавы появляется Арсений. Он на ходу стягивает красную футболку: мышцы перекатываются под светлой кожей. Изгиб спины — одна упругая линия, на пояснице — ямочки, вид которых почему-то заставляет Антона застыть. Двигаются только глаза, почти против его воли сползая ниже: Арсений расстёгивает шорты, игриво трясёт бёдрами, чтобы они упали на песок, и кричит что-то девочкам в воде. А потом вдруг срывается на бег. Антон не успевает смотреть, каждая мышца напрягается, и вот Арсений влетает в воду, ещё пара широких шагов, и вытягивается в струнку, ныряя. Вся сахарная вата внутри Антона нагревается, превращаясь в горячую тягучую карамель. Хочется облизать пальцы, и он поднимает руку ко рту, останавливаясь в последний момент. Сладко только внутри, на пальцах — мелкие песчинки. — А у тебя, — он слышит голос Клавы, будто она в нескольких десятках метров отсюда, — есть братья или сёстры? — Да, — заторможенно отвечает Антон. — Да, сестра. У нас разные матери, поэтому как-то не сложилось с особой близостью. — Мне очень жаль, — бормочет Клава так, будто кто-то умер. Это Антона немного остужает. — Если бы у меня такое было, я бы ещё больше хотела много детей. И чтобы они все между собой дружили! Не представляю, как можно не дружить со своими братьями и сестрами, — а это уже начинает подбешивать. Чтобы не смотреть на Клаву с покосившимся лицом, Антон снова переводит взгляд на море как раз тогда, когда Арсений выныривает. — Арсений Сергеевич! — зовёт одна из девочек. — Давайте наперегонки! — Ага, Маша, — отзывается Арсений и проводит руками по волосам, зачёсывая их назад, по плечам и бицепсам скатывается вода, бликуя в закатных лучах, — а спасать тебя кто будет? Андрей? — Ну так вы и спасать! — Во мне слишком силён дух соперничества, нет! Да и вообще, — он возвращается к берегу, — я только окунуться. Он выходит, и вода льётся по его телу, Антон всё смотрит и смотрит, и никак не может перестать — шея, ключицы, плечи, грудь, живот, оранжевые шорты облепили бёдра, и господи-ты-боже, эти ноги. Он вдруг почти чувствует, как обхватывает пальцами узкие лодыжки, как ведёт ладонью по икрам, как— — Ну красавчик! — восхищённо говорит Клава. — А? — Арсений Сергеевич. Красавец. Сколько же он впахивает в зале, чтобы в сорок так выглядеть? — В сорок два, — машинально поправляет Антон и успокаивается. Ускорившее свой бег сердце спотыкается, замедляясь: ну конечно! Всё нормально. У всех такая реакция на Арсения. Это как смотреть на статую Давида. Антон, правда, хихикал над маленьким членом, но ему тогда было двенадцать, это простительно. — И он в тренажёрку ходит почти каждый день, — на этих словах Антон поправляет влажную футболку, чтобы не так облепляла его живот. На лицо вдруг падает тень, а на ноги — капли. Он задирает голову, чтобы, конечно, увидеть нависающего над ним Арсения. Взгляд по нему тянется и тянется, как жвачка, Антон собирает глазами все бисеринки воды, все округлости и впадины, пока не добирается до арсеньевского лица. Тот, склонив голову, внимательно за ним наблюдает. — Воркуете, голубки? — говорит он и улыбается Клаве. — Да что вы, Арсений Сергеевич! — хихикает Клава, и Антон поворачивается к ней чуть ли не в слоумо. — Мы с Антоном друзья. — Ещё лучше, — улыбка Арсения становится шире. — Антон — замечательный друг. Если бы он не посмотрел на него так быстро, что это можно было принять за зрительный спазм, то Антон бы и не обратил внимания, слишком уж его возмутило Клавино высказывание. Сначала ужин в общей столовой, потом это. Зачем он тогда полчаса слушал про детей? Но Арсений посмотрел, как ужалил — коротко, остро, с издёвкой. — Честно сказать, я больше надеялся, что ты похвалишь меня как сотрудника. — Как сотрудника? — Арсений изгибает брови. — Клава, хочешь смешную историю? — Конечно, Арсений Сергеевич! — она хлопает ладонью по полотенцу рядом с собой, но Арсений это игнорирует и садится перед ними на песок, задевая Антона коленкой. — Тогда слушай. Ты в офисе ведь редко бываешь? — Клава энергично кивает, будто ребёнок, к которому на день рождения пришёл фокусник. — Только на планёрках по вечерам. — Ага. Но ты знаешь, что у нас везде стоят кулеры — недавно ещё несколько поставили, жара невыносимая. И я попросил Шастуна закупить для них воду, — Антон закатывает глаза и отворачивается: Клавины коллеги выбрались из воды и теперь строили у самой её кромки то ли замок, то ли зиккурат. — Отдел закупок сейчас в запаре из-за наплыва гостей, так что я просто передал своему замечательному сотруднику контакты поставщика и попросил купить пятьдесят девятнадцатилитровок, — острая коленка Арсения елозит по его лодыжке, и от этого волоски электризуются. — И что ты думаешь? Прихожу я на следующее утро, а у нас вся приёмная заставлена бутылками с вином. — Вино-о-ом?! — тянет Клава, и Антон недовольно фыркает: надо же, на него она так живо не реагировала. — Изабелла Прекрасная, если я правильно запомнил, — Клава заливисто хохочет. — То ли это была шутка, — взгляд Арсения из-под полуопущенных ресниц мажет по Антоновым обгоревшим щекам, — то ли намеренный саботаж, но мне оба варианта не понравились. — Но пару бутылок ты в кулеры всё-таки поставил, — напоминает Антон. — Конечно, я же хороший начальник. А что может быть лучше домашнего вина в середине рабочего дня? — Для протокола, — Антон смотрит на Клаву, но она не обращает на него внимания — утирает выступившие слёзы, прижимает ладонь к бедру Арсения в очередном приступе смеха. Антон не верит, что это действительно настолько смешно. — Для протокола, — громче повторяет он, — я заказал эту вашу лонгавиту или как там её. — Лонгавита, Изабелла, какая, в сущности разница, — хмыкает Арсений. — Я заказывал воду. Произошла какая-то ошибка. — М-м-м, или чудо. Чудо превращения воды в вино. Клава снова смеётся, и это уже ни в какие ворота. Ноль, ровно ноль раз она посмеялась сегодня над шутками Антона. Он обречённо выдыхает и откидывается на спину, опираясь на предплечья. Хочется то ли уйти самому, то ли чтобы ушла Клава. Она это неожиданно и делает — подружки, закончив сооружать всё-таки зиккурат, начинают собираться, и Клава, для которой это, теперь уже точно, никакое было не свидание, тоже поднимается. — Мне пора, пойдём готовиться к вечернему шоу, — она отряхивается от песка, и от вида точёной фигурки в Антоне что-то шевелится, но это что-то тут же прихлопывает каменная плита раздражения. — Спасибо, Арсений Сергеевич, было очень весело! Антон только охуевше моргает. Ещё и спасибо Арсению Сергеевичу. — Что такое, Шаст? — игриво спрашивает он и вдруг скользит по песку, укладываясь на живот рядом. Слишком рядом. Бедро касается ступни Антона. Арсений устраивает голову на сложенных руках и смотрит на него. — Не клеится? Чего надулся? — Да оно и до вашего появления не клеилось, — бурчит Антон, стараясь не пялиться на его задницу. Получается плохо — она такая округлая, и, если смотреть прямо перед собой, на море, всё равно попадает на периферию зрения. Это просто, думает он, просто восхищение чужой физической формой. Арсений, наверное, присед делает с весом, превышающим его собственный раза в три. А может, как муравей, раз в пятнадцать. — Просто показалось, знаешь, что это… типа любовь с первого взгляда. Но, получается, только у меня. — Любовь с первого взгляда? — повторяет Арсений и прячет лицо в сгибе локтя. — Да нет такой вещи. Как можно влюбиться в человека, совсем ничего о нём не зная? Симпатия — возможно. Влечение — ещё как. — У тебя что-то такое случилось? — спрашивает Антон, потому что ходить вокруг этой темы на цыпочках кажется глупым. Намеренно не забредать на эту территорию — нормально, но избегать? Что он, боится, что ли? — Ну, тогда, когда мы познакомились. — Мы тогда не познакомились, — глухо говорит Арсений. — Да, ты упорно не спрашивал, как меня зовут, а я решил подыграть. Так и что это было? Типа уан-найт-стенд? — Типа. Ты разве никогда себе таких не находил? Ни в жизнь не поверю. Антон на него наконец-то смотрит, но Арсений всё ещё лежит, уткнувшись в свои руки, и смотреть приходится на затылок с мокрыми, но уже завивающимися крупными колечками волосами, и на напрягшиеся широкие плечи. На них россыпь родинок, много-много, и ему хочется провести по ним пальцем, соединяя, словно это картинка из точек с номерами. Какая бредовая мысль. Он глубже зарывает руки в песок. — Я никогда не хотел. Мне предлагали несколько раз. Возможно, когда-то ещё намекали, но я обычно туплю, так что считаю только те случаи, когда сказали прямо. Не вижу прикола трахаться с незнакомым человеком. — А целоваться? — Арсений Сергеевич, — Антон усмехается, чтобы скрыть подступающую нервозность, — чё началось-то? — Просто пытаюсь понять, — Арсений вдруг поднимается одним рывком, становится на колени — живот и грудь облепляют песчинки, а он не спеша отряхивается. Бля, только не сейчас, взмаливается Антон и тоже садится. Это оказывается неправильным решением, потому что так Арсений оказывается ближе. Антон почти чувствует, как нагрелось его тело от песка и солнца. Член, который вообще, казалось, атрофировался в присутствии Клавы, начинает твердеть. — У меня сложилось впечатление, что ты очень… обаятельный. Что тебе как раз легко заводить отношения, потому что, в самом-то деле, кто не захочет замутить с богатеньким симпатичным мальчиком? — Ну, как видишь, походу не Клава. Но то, что она не вешается на меня тупо из-за того, кто моя мама, как-то даже неплохо о ней говорит? — Ага, — Арсений садится на пятки, — если тебе нравятся дурочки. — Клава не дурочка, — но он сам в это не очень верит. Нет, она, конечно, не идиотка, но каким-то образом событие, о котором Антон мечтал целый месяц, — провести с ней время, — превратилось в едва ли не скучнейшие два часа в его жизни. — Она не обязана в меня влюбляться. — Никто не обязан в тебя влюбляться, — фырчит Арсений и легко поднимается на ноги. — Чего тогда возмущаешься? — спрашивает Антон и снова смотрит на него снизу вверх, зажмурив один глаз, в который светит солнце. И нет, совсем он не думает о том, что этот бугорок под шортами — член Арсения. Ну, хорошо, если и думает, то только потому, что они сейчас вспоминали ситуацию, когда этот самый член тёрся о его бедро. — Я? Возмущаюсь? — говорит Арсений с таким же лицом, с каким вчера сказал Позу, что его совсем не парит, что они до сих пор не вышли в плюс: всё нормально, отель открылся два месяца назад, кто вообще ожидает доходов, ха-ха. — Ну хорошо, если ты хочешь это так назвать. — Возмущаешься. Тебе-то я понравился сразу. — Очень, — Арсений прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу. У него очень гладкие подмышки. Зачем Антон на это обращает внимание? — Потом, правда, обнаружилось, что ты не видишь разницы между стульями и креслами-мешками, и очарование спало. Кстати, — он оглядывается, находит в сторонке свою брошенную футболку, подбирает её и валяющиеся рядом кроссовки. — Я завтра приду чуть позже, с утра пересчитай ебитду и ГОП, пойдём ругаться с Позом. — Ебду и ГОП, так точно, — повторяет Антон и, приложив руку к виску, отдаёт честь. — Начинаю понимать Клаву! — громко говорит Арсений и, уходя, машет ему рукой. Антон провожает его взглядом: на пирсе Арсения поджидает начальник эйчаров — то ли Шельгин, то ли Шельмин, никак не запомнить, Саша, короче. Саша — нормальный тип, все бумажки, которые Арсений пытается скинуть на Антона по кадрам, Саша делает сам, а потом сверяет с ним уже сделанное. Если бы так поступали все начальники отделов, Антону жилось бы гораздо лучше. Но Шельгин-Шельмин такой один. Он сидит на пляже, пока окончательно не темнеет, а когда на синем небе начинают проступать звёзды, вспоминает, что на следующей неделе начинается форум тарологов. Выходной ощущается просранным.