Глава пятая, в которой воображаемый Антон задаёт воображаемые вопросы

В конце месяца Антон оказывается загорелым. Арсений видит его каждый день, но замечает это как-то внезапно. Заходит в понедельник в офис, а Шаст сидит за его столом, и он загорелый-загорелый, кожа карамельного оттенка контрастирует с почти белыми волосами, корни уже чуть отросли, а зелёные глаза яркие невыносимо, с бликами от света экрана — в них мелькают быстро пролистываемые страницы. Арсений часто думает: вот бы это был всё-таки не Антон. Вот бы кто-нибудь другой: Шульгин, к которому он даже в лучшие дни такого не чувствовал, другой ребёнок Маи Шастун, которого не существует, кто угодно. — Только не кричи, — говорит Антон и поднимает на него взгляд. — Когда я это делал на работе? — Не будем создавать прецедентов. — Не будем, Шаст, — Арсений садится на край своего стола. — И что случилось? Антон медленно и тяжело вздыхает, потом вытягивает губы трубочкой и с присвистом выпускает воздух. — Вегетарианского меню не будет. Арсений запрокидывает голову и смотрит в потолок. На потолке рябит солнечный луч — кондиционер дует на жалюзи, отчего те дрожат, как нимфы при виде пана. Где-то в горле у Арсения тоже начинает дрожать. Гид-служба привезёт первых гостей форума к двенадцати. У них меньше четырёх часов. — Так, — говорит он и прокашливается, чтобы снять спазм. — И что ты делаешь? — Я? Э-э-э, ищу переписку с кейтерингом. На моём компе её почему-то нет, так что я решил, вдруг сохранилось… — Ага, — Арсений спрыгивает со стола, на мгновение застывает, напрягая каждую мышцу в теле, а затем резко расслабляется. И только потом смотрит на Антона. Как же мешает то, что это именно Антон. Воображаемого Кого-Угодно-Другого он бы уже давно испепелил, с Антоном же хочет — даже не вынужден! — подбирать слова. — Значит, смотри. Мне сейчас плевать на причины не потому, что я не твоя мамочка. И когда ты сам станешь управляющим, пусть и под её начальством, это совершенно не будет иметь значения в таких ситуациях. В нашей работе, когда проёбываешься, в первую очередь надо быстро всё исправлять, чтобы гости ничего не узнали. Виноватых можно искать позже, чтобы не повторять ошибок, но сначала — всё исправить. Понял? — Шаст кивает. — Раз понял, то закрывай, нахуй, мою почту и брысь из-за стола. Антон кликает по крестику браузера и поднимается так резко, что стул врезается в стеклянную стену. — Серёжа ж не сможет, — говорит он. Ни черта это не помогает — Арсений и сам знает, что Серёжа, шеф-повар, не сможет приготовить за один день полный рацион для почти ста гостей. Ни черта не помогает, но хорошо, что мысли Антона хотя бы пошли в нужном направлении. — Разве что напитков должно хватить. — Во-от, молодец-молодец, — Арсений открывает приложение карт и ставит фильтр по ресторанам. — Напитки это хорошо, сейчас побежишь на кухню уточнять. Я пока вызвоню все ближайшие рестораны и узнаю, кто из них сколько нам сможет доставить. Потом делим их пополам и сами составляем меню из того, что получится. Понял? — Понял, — кивает Антон. — Ну так давай, — Арсений не глядя машет на него рукой. — Марш на кухню. Через десять минут чтобы был снова тут! — кричит он ему вслед. День превращается в экранизацию Безумного Макса, у которого вместо дороги ярости горящая задница. Да и вместо Макса только Арсений и Антон. Шаст договаривается о напитках, влетает в кабинет — на загорелых щеках и носу румянец, вид взъёбанный, но сосредоточенный. Они умудряются обзвонить восемь ресторанов за полчаса — управились бы быстрее, если бы в одном из них Арсению не попался какой-то долбаный Игнат то ли из Авокадо Квин, то ли из Манго Принцесс, в общем, из чего-то пафосного и оверпрайснутого. Игнат почему-то ставит своей целью узнать, что у них такого случилось, что им за три часа нужно доставить все позиции меню. В какой-то момент Арсений прижимает телефон к груди и говорит: «Да тебя ебать не должно!», и Антон вскидывает на него удивлённый взгляд, одними губами спрашивая: «Чего?» Но до Игната удаётся достучаться, правда, запасы выдержки после этого истончаются, и когда в кабинет заходит Поз с каким-то вопросом по отчёту, Арсений даже не старается сделать вид, что ему интересно. К сожалению, Дима обладает уникальным талантом говорить без пауз, так что его почти невозможно прервать. — Я всё-таки настаиваю, что нам надо поднять цену на бунгало, запрос в головной офис я уже отправил, и если ты сейчас начнёшь опять орать, что я что-то делаю через твою голову, то я напоминаю, что это ты всё делаешь через меня, а мне Вячеслав Зарлыканович разрешил! — Поз, — говорит Антон и смотрит на него с очень несчастным видом. Хорошая тактика, Арсений уже с первых трёх слов был готов начать орать. — Не еби мозг, а? Заняты. — И чем же? — Шаст опять проебался, — быстро вставляет Арсений и не видит, но чувствует, что теперь несчастный взгляд обращён на него. — Исправляем. Ты, тем более, всё равно уже всё сделал, так что и правда, Дим, не еби мозг. Потом всё, потом! Поз бухтит что-то себе под нос, оставляет на столе бумаги, которые Арсений тут же засовывает в ящик, чтобы не мешались, и уходит. — Не отвлекаемся, — напоминает Арсений, но у Антона, кажется, нет запала вновь отстаивать свои честь и достоинство. И хорошо, потому что времени нет: без кейтеринга они вынуждены самостоятельно обустраивать приветственную зону и накрывать столы у конференц-зала. Из-за нехватки рук приходится подключаться, и к половине двенадцатого, когда они заканчивают, Арсению нужно переодеться — тщательно выбранная синяя рубашка липнет к спине, а на белых брюках пятна от зелёного смузи. Но благодаря совместным стараниям оформителей и несчастных работников кухни, которых Серёжа нехотя, но всё-таки выделил, веранда у зала выглядит прекрасно: тропические цветы, свечи, ветерок едва колышет белые скатерти и эти плавные движения успокаивают растревожившееся сознание Арсения. — Молодец, — говорит он и хлопает Антона по плечу. Тот прикрывает глаза. Плечо под пальцами Арсения острое, твёрдое, и в голове вдруг ярко вспыхивает воспоминание: вот он тянет за эти плечи, заставляя прижаться ближе, и выцеловывает его губы так, будто не целовался по меньшей мере год. Арсений убирает руку и идёт к своему бунгало. Ничего не помогает. Ни секс с Сашей, которого перестало даже хотеться, потому что он не собирается представлять, что это секс с кем-то совсем другим. Ни мысль о том, что этот кто-то считает себя натуралом. Не помогает и преувеличивать свою же злость на Антона, когда он ошибается, вот как сегодня: как на него злиться, если он в итоге помог всё оперативно исправить, а пока они сервировали столы, баловался, пытаясь поймать ртом виноградины, и то, что поначалу было смешно (в восьми случаях из десяти он промахивался), быстро превратилось в персональную пытку для Арсения. Антон поймал виноградину, зажал её между пухлыми губами, кожица треснула, и сок, и этот рот, и, в общем, всё было плохо. Настолько, что, зайдя домой, он прислоняется спиной к входной двери и осуждающе смотрит на свой член. Который стоит. Тебе сорок два года, с грустью думает Арсений, а он просто ел виноград. Своим большим ртом с очень красивыми губами, которые так здорово бы смотрелись на члене. Чьём-нибудь. Не арсеньевском точно. В душ он идёт обречённо, с ещё теплящейся глупой надеждой, что мозг сможет рационализировать в пыль это идиотское влечение, но вместо этого затуманенное сознание только подкидывает образов. Вот Антон сидит на пляже и влажная белая футболка облепляет его плечи. Вот он откидывается на спину, становится ещё длиннее — узкий торс, бесконечные ноги — щурится от солнца, хмурит уже чуть выгоревшие брови. Вот он оттягивает галстук, такое простое движение, но тонкие пальцы слишком близко к длинной шее, и у Арсения приливает кровь к щекам. Вот он сидит на диване в офисе, уткнувшись в телефон, — делает вид, что работает, но на самом деле играет в игрушку, — ноги вытянул почти до противоположной стены, губу закусил, а потом вдруг провёл по ней языком, медленно, мягко, вряд ли осознавая, что делает, так сосредоточен, и уж точно не осознавая, что это делает с Арсением. Он раздевается, включает холодную воду в душе, но быстро сдаётся. Член болезненно ноет, Арсений выкручивает кран горячей воды и опускает руку. Не обманывает себя тем, чтобы представлять в голове что-то из порно или, хотя бы, из воспоминаний о реальном сексе. Врать некому, он прижимается лбом к холодной плитке, закрывает глаза и под веками только Антон. От почти безобидного — хриплый голос по утрам, след от подушки на щеке, потому что проснулся минут пять назад, — всё быстро разгоняется: когда Арсений сжимает член, он представляет, что это пальцы Антона, и почти чувствует холодок от колец. Оттягивает кожу, обнажая головку, обводит её пальцами, собирая вязкое и скользкое, Антон в его голове улыбается, немного нервно, и вдруг говорит: — Арс, как тебе нравится? Арсению сейчас нравится быстро. Он скользит ртом, приоткрытым от не слышного за шумом воды стона, по кафелю, запрокидывает голову, упирается свободной рукой в стену, пальцы скребут по плитке в поиске чего-то, кого-то — и он знает, кого. Антона. Его волосы, — неважно, те кудри или нынешняя короткая стрижка, — его шея, сжать бы покрепче, его плечо, опереться и вцепиться так сильно, чтобы остались следы от ногтей. А потом воображаемый Антон наклоняется, открывает рот и— И Арсений кончает, захлёбываясь бьющей в лицо водой. Ещё немного сидит на дне душевой кабины, по ощущениям — просто на дне. Потом, наконец, возрождается способность к рационализации. Подумаешь, убеждает себя Арсений и выключает воду, подрочил на коллегу. С кем не бывает. Смотрит на себя в зеркало — в отражении видит обманщика. Если бы дело было только во влечении, он бы дрочил на Антона по пять раз на дню.

***

— Ну смотри, мой хороший, — говорит Олеся. — Дела не так чтобы очень. Или очень, но не у тебя. Перспектива, на всё смотрим в перспективе, — она щёлкает пальцами, и Арсений закатывает глаза. Но для начала чуть отворачивается, потому что показывать свой скептицизм главной звёздочке форума тарологов, которая за всё это заплатила, он не собирается. Это его минимум на сегодня. Максимум отрабатывает Шаст — сидит напротив этой потомственной ведьмы в седьмом поколении, смотрит во все глаза и периодически облизывает губы, чтоб его. Арсений подозревает, что где-то в этом таится отыгрыш, но Антон то ли очень хорош, то ли и правда заинтересован. Вечер сегодня жаркий совсем по-летнему. Небо синее и низкое, затянутое душными облаками, а огоньки подсветки кажутся маленькими звёздами, излучающими вполне настоящее тепло. Арсений делает мысленную пометку: пора устанавливать системы туманообразования, скоро ветра с моря перестанет хватать. Хочет сказать об этом Антону — оказывается, он уже привык, что им можно пользоваться как приложением для заметок. Но тот занят. — Значит так, семёрка жезлов, да ещё и перевернутая, — Олеся цокает языком. Арсению кажется, что она точно откуда-то из этих мест, потому что её красота совершенно южная: тёмные блестящие волосы, крупные черты лица, переодеть её из чёрного бюстье с ремешками в платье с широкими рукавами, а вместо сложной причёски с мерцающими в прядях кристаллами — заплести косу, и настоящая казачка. — Это нечестная игра. Обман, может быть, воровство даже. Какие-то, знаешь, Антон, интриги подковыристые. Подковёрные. Подковровые. Скрытые! — Арсений закусывает губу, чтобы не хмыкнуть. Хмыкать тут, если честно, нечего, у Олеси денег больше, чем Арсений заработал за всю жизнь, она может говорить хоть «подкустовные». — Дальше, пятёрка мечей. Пятёрочка — это у нас потеря. Потеря по пятёрочке! — Может, мне надо акции икс пять продать? — вставляет Антон, и из-за зажатых губ у Арсения вырывается не смешок, а поскуливание. У Антона чуть напрягаются плечи, но он не оборачивается. — Какие акции? — хмурится Олеся. — Мы говорим о высоком! Духовном. Предначерчённом! Акции, пф-ф. — Всё-всё, — Шаст поднимает руки ладонями вверх. — Простите. — Богиня, дай мне сил, — Олеся вздыхает и собирает пальцы в горсточки, будто она итальянка. — В общем, по пятёрочке, — неодобрительный взгляд на Антона, — у нас какое-то сражение, в котором ты проигрываешь. Вот есть, мой хороший, победитель, но это не ты, ты проигравший. Это уже не изменить. И последняя, — пальчики со множеством колец и цепочек переворачивают карту. — Ой, ну совсем всё плохо. Пятёрка жезлов. Жёсткая конкуренция. Разрушительная. Хотя, я вот думаю, что она, может, и не для тебя разрушительная, так что ты совсем уж не отчаивайся. Может, она для твоего, — чёрный ноготок стучит по другой карте, — для твоего победуна. Может, это ему нехорошо. В поле зрения вдруг попадает Макс — Макс работает диджеем и сейчас как раз должен вести вечернее шоу для гостей отеля, а не отираться у конференц-зала, где проходит закрытая вечеринка для тарологов. Но музыка звучит — сюда доносятся глухие электронные биты, — а Макс вот он, отирается. Арсений не кривит душой — ему тут тоже делать нечего, он заглянул, чтобы убедиться, что доставили ужин и что Антон не успел как-то ещё накосячить. Потом увидел, как тот присел за круглый гадальный столик: зону для выступлений тарологам организовали прекрасную, почти у обрыва, с которого открывается вид на море, с аркой, украшенной созвездиями, и столиком для выступающего, который был похож на спиритический. Наверняка под ним было какое-то устройство, позволяющее приподнять всю конструкцию и заставить её левитировать. В общем, делать Арсению на этом празднике шарлатанов нечего, но он увидел Антона, и уже даже не стал выдумывать оправдания. Он на него сегодня дрочил. В сравнении с этим постоять за спиной, подслушивая, как ему гадают, сущая ерунда. — Макс! — шёпотом зовёт он. — Заяц! — А, босс, — тот расцветает в придурковатой улыбочке и подкрадывается ближе. — Как ваш астрологически прекрасный вечерочек? — Пасмурно, — сухо отвечает Арсений. — Ты чего тут? — Я на пять сек, — отмахивается Заяц. Максима Арсений пытается прижать к ногтю уже не первый год, но то ли ему слишком гладко их полируют на маникюре, то ли Зайца стоило назвать не Зайцем, а сволочью текучей, так или иначе, Макс постоянно соскальзывает и никогда не ведётся на внушения и устрашающие изгибы бровей. — Картишки сейчас попрошу раскинуть и дальше пойду. А вы тоже, это? — он шевелит пальцами, будто собирается пугать детей плохой пародией на Каспера. — Нет, конечно, — усмехается Арсений. — А что так? — вдруг подаёт голос Антон, встаёт из-за стола и приглашающим жестом указывает на освободившееся место. — Мне вот было очень полезно! — Да неужели, — язвительно начинает Арсений, но тут замечает, что на него смотрит Олеся и прикусывает язык. — Конечно, — улыбается он, — мне тоже безумно интересно. Шаст, в отличие от него, даже не пытается остаться незамеченным: когда Арсений садится, он кладёт руку на спинку стула и наклоняется так низко, что кулон с мультяшным медведем цепляет арсеньевское плечо. От него пахнет цитрусовым парфюмом, морской солью и немного потом. Арсений пытается воскресить в памяти воспоминания о потных мужиках в переполненном вагоне метро, чтобы убедить себя, что это точно не тот запах, который входит в список его любимых. Да, потные мужики. Фу. Вонючие, мерзкие. Бисеринки пота над пухлой губой. Влажный блеск между лопаток. Между лопаток такой длинной-предлинной спины. — Да? — прокашливается он. Олеся что-то спросила, но он был слишком занят, представляя потного Ш… мужика. Шмужика. — Какой запрос? — деловито, будто она не гадалка, а сотрудница МФЦ, спрашивает Олеся. — А нет чего-нибудь такого, про будущее в целом? — Нет, надо конкретный вопрос с узкими временными рамками, — сходство увеличивается, ещё чуть-чуть, и она добавит «и форму двести пятьдесят шесть ноль три принесите». — Спроси-спроси, — возбуждённо подсказывает Шаст, — не обманывает ли тебя твой заместитель. — Помощник, — исправляет Арсений. — И не буду я своё гадание тратить на твои вопросы. Нет, хочу узнать, что меня ждёт в этом сезоне. Так можно? — Это сколько месяцев? — До ноября. Олеся кивает, перетасовывает карты — неловко, он почему-то ожидал от неё умений покерного дилера, потом шепчет им что-то, почти прижав колоду к губам, одаривает Арсения мрачным взглядом и достаёт одну карту. На картинке — анатомическое изображение человеческой ноги, мышцы, сухожилия, вот это всё. И цветочки. — Шут, — торжественно говорит Олеся и кладёт карту на середину стола. — Это… — запинается Арсений. — Предсказание или оскорбление? — Клоун, — ржёт над ухом Антон. — До конца сезона. — Я тебя выгоню из цирка, — обещает Арсений. — Не надо думать, что карта Дурака означает глупость, — говорит Олеся, а Антон выдыхает ему в макушку: «Карта Дурака-а-а». — И даже если означает, то знаете, как говорят, глупость — это обратная сторона мудрости, — никто так не говорит, хочет вставить Арсений, но прикусывает язык. — Шут символизирует новое начало. И не просто новое, а такое, когда надо обязательно отбросить старое. Начать с чистого листа. И быть смелым. — Спасибо, — говорит Арсений. — Буду стараться. Олеся смотрит на него, будто хочет сказать что-то ещё, но тут влезает Заяц, спеша занять освободившееся место, и она отвлекается. Энтузиазм, с которым Макс начинает сыпать вопросами («А колоду можно потрогать? А вас? А если я вас потрогаю, а вы колоду, это не будет слишком интимно?») вынуждают Арсения направиться в сторону танцевальной площадки, чтобы убедиться, что там справятся без Зайца ещё минимум полчаса. Антон, конечно, увязывается за ним. Во влажной темноте одуряюще пахнет цветущим рододендроном — сладко и землянично. Шаст подстраивается под его шаг, и в тишине, лишь чуть разбавленной электронным битом издалека, слышно, как он дышит. — Всё-таки настаиваешь, что тебя кто-то подставляет? — от вопроса Антон резко вскидывает голову и спотыкается. — Конечно, — с жаром отвечает он. — Я, конечно, тупой, но не настолько. И куда могла деться моя переписка с кейтерингом? Когда я договаривался с ними на завтра, уточнил, и они очень удивились, сказали, я на прошлой неделе всё отменил. Ну хуйня же! — Хуйня, — соглашается Арсений. — А ты точно не отменял? — Антон издаёт набор нечленораздельных, но в равной степени возмущённых звуков. — Понял. Арсений думает: Шасту незачем врать. За должность он не держится, заниматься подрывной деятельностью в его положении просто тупо. Да и вряд ли Мая Шастун опустится до того, чтобы пытаться такими глупыми мелочами нарушить работу лишь одного отеля из всей сети Вячеслава. А если же это злонамеренное желание устроить неприятности, то… то Арсений в это не верит. Не получается. Антон слишком добрый и слишком загруженный работой, чтобы успевать ещё пакостить специально. Если Шаст не врёт, то это — особенно кейс с пропавшей перепиской — делает кто-то другой, но тоже свой. — Так, — Арсений останавливается на мостике. Под ногами тихонько шумит дорожка бассейна и проплывает забытый кем-то надувной круг в виде единорога. — Продолжаешь ныть, как обычно. Можешь даже поинтенсивнее, — он понижает голос, и Антон делает шаг и наклоняет голову, прислушиваясь. — Завтра под каким-то удобным предлогом, не знаю, безопасность лифтов в номерном фонде, придумай что-нибудь, идёшь к Сапёру и просишь его проверить камеры в офисе и доступ к своему компьютеру. И вот об этом, — он поднимает указательный палец в назидательном жесте, и Шаст смотрит, будто на кончике ногтя у Арсения там ответ на вопрос о жизни, Вселенной и всем таком, — об этом никому не говоришь. — Хорошо, — отвечает Антон и вдруг расплывается в широченной улыбке. — То есть ты мне всё-таки веришь? Ох, господи, думает Арсений, чувствуя, как сжимается сердце, как же я стар для этого дерьма. — Не слишком радуйся, я пока не исключаю версию с манифестацией параноидальной шизофрении. — Ве-е-еришь, — тянет Антон. — Спасибо. Арсений даже не проверяет, кто там стоит за диджейским пультом вместо Зайца, есть и ладно, а сразу идёт к бару. Расплывающуюся внутри нежность хочется залить чем-то крепким, чтобы схватилась и прекратила свою экспансию во все его внутренние органы. Лучше бы у него встал.