Глава шестая, в которой Арсений недоволен

Когда Арсений зевает, уже не беспокоясь о том, чтобы прикрыть рот, Антон встаёт и идёт на офисную кухню. В коридорах и за столами пусто, за окном — ночь и чёрное небо уже даже не взрывается всполохами подсветки. Вечернее шоу закончилось пару часов назад, а они до сих пор не закончили с отчётом. Обычно — за три месяца работы у Антона появилось какое-то представление о норме — обычно так не бывает: Арсений еженедельно выносит ему мозг с тем, что надо посчитать ТревПАР, РевПак и прочих собратьев ебды, поэтому к началу месяца у них всё готово. Но в июне иначе — помимо ежемесячного отчёта, надо подготовить квартальный, а у них и с первой позицией напряжёнка, потому что поток гостей предсказуемо вырос с началом сезона. Арсений всего с полчаса как перестал пытаться выгнать его спать, обозвал Антона пиплплизером, которого первый же начальник отдела подогнёт под себя, а заодно добавил, что сверхурочные оплачивать не будет. Антону впервые хочется сказать, что у него один браслет стоит больше, чем месячная зарплата, но он решает этим не выёбываться (а ещё потому что второй браслет на той же руке был куплен в палатке на городской набережной), поэтому приходится ответить, что он здесь ради того, чтобы быть с Арсением не двенадцать часов в сутки, а двадцать. После этого Арсений затыкается и рот открывает только для того, чтобы зевнуть или сказать: «Перешли отчёт хаускипинга». На кухне уже прибрано и выключен свет, и Антон, подсвечивая себе фонариком, сначала закидывает капсулу в кофемашину и только потом включает подсветку под шкафчиками. В болезненном голубом свете обыскивает ящики на предмет каких-нибудь снеков, заваривает вторую чашку кофе и, запихав под мышки штук пять протеиновых батончиков, медленно возвращается в кабинет. Арсений, который с утра выглядел как модель журнала для яхтинга — белые шорты, розовое поло, укладочка будто бы от морского ветра, — вечером надевает безразмерную кофту с лицом Кита Флинта, которая моментально превращает его в какого-то подростка-переростка, так что теперь он немного похож на Стива Бушеми с мема «хау ду ю ду, фэллоу кидс». Такой Арсений Антона успокаивает. Слишком уставший, чтобы флиртовать, и по-детски прячущий пальцы в рукавах кофты, он кажется очень безопасным. — Вредно, — морщится Арсений, но чашку забирает и довольно жмурится, делая первый глоток. — И сейчас взбодримся, а через час только хуже станет. — Так это я специально, — говорит Антон и ногой пинает свой стул к его столу. — Чтобы мы только час ещё поработали. Вон смотри, — он ставит кружку и тычет в экран батончиком, — сейчас из шахматки подгрузим данные по прокату, и нормально будет. — Ага, нормально. Нам ещё тарологов оформлять, их в шахматку никто не заносил. Нет, давай отвлечёмся хоть на пять минут, пока кофе пьём. Расскажи, как у тебя с Сапёром прошло. — Цитируя его самого, — Антон откусывает сразу половину батончика и разочарованно смотрит на оставшуюся: кто такие порции делает вообще? — ситуация моя требует изменений законов физического мира, что опасно не только в плане логики, но и в плане современного законодательства. — То есть, ничего не нашли? — То есть, Арсений Сергеевич, как это вы сами не в курсе, что у нас в офисе камер нет? — А, — Арсений шуршит упаковкой, — точно. Мне просто перед открытием весь мозг вынесли камерами в номерном фонде, что я и забыл, что на офис у меня сил не хватило. Одна вроде есть, да? — Да, у главного входа. Но там и по валидатору известно, кто заходил. — Но можно зайти и выйти с пожарного входа, — кивает Арсений, и Антон чуть удивляется, как быстро он соображает: ему вот понадобилось несколько минут, в течение которых он лихорадочно пытался убедить Сапрыкина, что в офисе завелось привидение, прежде чем он сообразил, что выйти можно было другим путём. Сапёр его не прерывал явно потому, что чрезвычайно развлекался. — В общем, ничего? — Не совсем, — довольно тянет Антон и чувствует себя то ли Нэнси Дрю, то ли Энолой Холмс. — Кто-то всё-таки логинился в мой аккаунт в час ночи. — А ты уверен, что это не ты? — Не, там у Лёхи прям видно было: пятнадцать логинов в ПМСку с мобильного устройства где-то с половины двенадцатого, это я запаниковал, что слишком много горничных отправил на учёбу и теперь их не хватит на уборку. Потом тишина, это я уснул. А потом, оп, в час с копейками снова за каким-то хуем залогинился, ещё и с компа. — Сколько горничных ты отправил на учёбу? — мрачно спрашивает Арсений, мгновенно напрягаясь. — Нормально там всё. Это ж на прошлой неделе было, а жалоб до сих пор не было. — Антон, — Арсений кладёт руку на его плечо, и тон у него становится доверительный, чисто батя собирается рассказать сыну о сексе. — Мы не ждём жалоб, чтобы удостовериться, что всё в порядке. — Конечно. Мы в полдвенадцатого нервно перепроверяем, всё ли в порядке, — с нажимом повторяет Антон. — И всё в порядке. — Ну ладно, — пальцы на плече разжимаются, Арсений хлопает его по спине и опять откидывается на спинку стула. — Так и чего, значит, кто-то с тебя логинился. — Так и чего?! Это же доказательство! Моей невиновности! — Только в одном случае. Кресла-мешки и Изабелла всё ещё под вопросом, — говорит Арсений, зависает с чашкой кофе у рта и вдруг коротко улыбается: — Да верю я тебе, Шаст, верю. Вообще Антону всегда важно, чтобы всё было по справедливости. Он до слюней срался во время дворовых футбольных матчей, отстаивая фолы, несмотря на то, что игры в коробке у дома на девяносто процентов состояли из нарушений. Ругался с училкой по русскому в кабинете директора из-за несправедливо поставленной двойки, хотя в общей палитре его оценок это ничего бы не изменило. Расстался с первой девушкой, потому что она хотела проверить его сообщения ВКонтакте, — где ничего компрометирующего не было — но Антона бесил сам факт недоверия. С Арсением точно то же самое и кое-что ещё: в отличие от, скажем, училки по русскому, на которую ему было похуй плюс поебать, доверие Арсения Антону важно, потому что Арсений ему нравится. Члену его тоже, но это пока несущественно, существенно, что Арсений — классный чувак, большой профессионал и просто, ну. Смешной тип. Такому хочется нравиться. — Правда, главный подозреваемый в этом деле пока что я, — говорит смешной тип Арсений, и у Антона чуть кофе не идёт носом. — Чего? — А кому это ещё выгодно? Нет, мне тоже не очень, но у меня хоть какая-то мотивация. — И какая? — Ну как же, — он прищуривается. — Тебя сюда пропихнули через мою голову. На позицию, которую я собирался отдать своему другу. — Это кому? — удивляется Антон, но Арсений его игнорирует. — К тому же, я, может, был невероятно унижен тем фактом, что ты остался натуралом после нашего поцелуя. — А ты был? — бормочет Антон, вдруг замечая, что безразмерная кофта перестала казаться безопасной. Со всех сторон из неё торчит Арсений. — Был что? — говорит Арсений этим своим специальным голосом, который прокрадывается Антону за шиворот и расползается там ледяным мурашковым душем. — Унижен? — Немного, — он наклоняет голову на бок, почти касаясь ухом плеча. — Раньше со мной такого не случалось. — Со мной тоже, — говорит Антон, допивает остатки кофе и открывает ещё один протеиновый батончик. Очень хочется чем-то занять руки. И рот. — Странно-странно. Большое упущение. Ну, в общем, — он, наконец, отпускает его, перестаёт смотреть и потягивается. — Не знаю, кого и подозревать, кроме самого себя. — Это не мог быть ты, потому что ты бы не захотел ругаться с Вячеславом. — Это не мог быть я, Шаст, потому что это просто не я. Но раз это не я и не ты, то это снова возвращает к неприятным мыслям: это кто-то свой. И тут я теряюсь, — Арсений трёт лоб, и в этом жесте столько усталости и расстройства, что Антону вдруг начинает хотеться, чтобы проблема была всё-таки в нём. Ну, проёбывается он, подумаешь. — Ну кто? Сапёр? — Это несообразно замыслу, — хмыкает Антон. — Вот именно. Не знаю, Поз? Как и все начальники отделов, Поз получает премию, если отель работает успешно. А деньги он любит. Да и не любить тебя у него как будто нет причин. — Не, ну он бухтит, конечно, что я срач развожу в нашей гостиной, но в целом у нас всё норм. — Клава, которой не понравилось, что ты мямля? — Антон закатывает глаза. — Но это всё началось почти сразу, как ты начал работать, да и, извини, конечно, Клава не кажется мне достаточно умной. И коварной. В общем, не знаю, Шаст. — Значит, придерживаемся плана? — Плана? — Арсений смотрит на него покрасневшими глазами. — А, про то, что мы будем ругаться. Да, готовься, завтра дам тебе пизды за то, что ты отчёт не доделал, — хмыкает он и поднимается. — Так я же вот сейчас… — начинает было Антон, но Арсений перебивает: — Вот сейчас и не доделаешь. Всё, спать пошли, хватит. Антон хочет поспорить, но замечает, как Арсений спотыкается об свою же ногу, устало пошатывается, когда наклоняется, чтобы выдернуть зарядку телефона, и решает промолчать. Получать пизды так получать пизды, пусть Арсений выспится.

***

— Мой бог, такой симпатичный мальчик и ещё и трудолюбивый? — говорит Идочка и кокетливым движением заправляет прядку волос за ухо. — Правду говорят, что ты не захотел идти работать на всё готовенькое? Антон, если честно, хотел идти работать на всё готовенькое, но у мамы всегда были чёткие представления о том, в каких именно кулинарных рецептах использовать своего сына, так что особого выбора как будто и не было. Нет, он бы мог, например, не заниматься отельным бизнесом вообще, а раз уж захотел, пришлось следовать правилам. — Ну, какой в этом интерес? — говорит он. Идочка почти ложится грудью на стойку ресепшена, и от этого в вырезе платья всё как-то соблазнительно округляется. Наверное, стоило бы отдать ей один из стаканчиков с холодным кофе, которые Антон забрал с завтрака, но это для него и Арсения. Как ни крути, а Ида явно поспала больше их обоих вместе взятых. — Я люблю сложности. — Сложности, — она протягивает руку и аккуратно поправляет чуть съехавший галстук. А может, и не съехавший. Судя по тому, как ноготки цепляют его грудь, поддержание опрятного внешнего вида коллеги не было первостепенной задачей Идочки. — И я люблю сложности. Но если они потом окупаются. Странным образом, несмотря на то, что Антон прекрасно понимает, что Ида с ним флиртует, мысли утекают в совершенно другую сторону: окупаемость. Надо поменять данные по ADR с учётом того, что они всё-таки послушали Поза и подняли цену на бунгало. — А-Дэ-Эр, — бормочет Антон, и Идочка удивлённо моргает и выпускает из пальцев локон, который она до этого накручивала. — Что? — Это я чтобы не забыть. А-Дэ-Эр, — повторяет он ещё раз и делает шаг к лестнице. — Надо идти. А-Дэ-Эр. Ида очень мило дует губки, но мысли Антона уже о другом: поменять данные по цене бунгало, добить прокат и тарологов и не забыть, что они забирали работников с кухни — Арсений сказал, что отдельно они их проводить не будут, хотя премию выплатить надо, потом отнести это всё Диме, потом… — Вот он! — громко говорит Арсений, и Антон спотыкается на ровном месте. Хорошо, что не стал выпендриваться и закрыл стаканы с кофе крышечками. — Доброе утро? — неуверенно здоровается он. Он не был в офисе часов пять, не больше, и поэтому заполненность опенспейса кажется искусственной. Вот только что столы белели в полумраке пустыми поверхностями, заботливо убранными уборщицей (кроме стола Горошка, который превратил рабочее место в алтарь мягких игрушек — и откуда у него столько? от поклонников?), а теперь коллеги везде: за столами, у столов, кто-то — и, судя по полосатым штанам, это айтишник Денис, — под столом, с кухни доносится хохот и из неё, всё ещё посмеиваясь, выходит Шульгин. Группка аниматоров обступила свою начальницу, Варю, и пытается выхватить какую-то бумажку из её рук. Варя невысокая, поэтому подпрыгивает, уклоняясь от атак, и верещит: — Только через мой труп! Только через мой труп! И среди всего этого шума и гомона, радостного утреннего оживления, которое бодрит получше, чем уже выпитый кофе, Арсений вдруг рявкает: — Как же ты меня заебал! Возникшая тишина такая резкая и тотальная, что у Антона звенит в ушах. — Что? — спрашивает он. — Я бы тоже хотел знать! Что? — Арсений взмахивает руками. — Что ты делал вместо того, чтобы закончить отчёты? Мне очень, Антон, интересно. Может, в баре тусил? Может, не знаю, искал очередную барышню, которой нужно что-то очень длинное и тупое и это не палка? — за спиной у Антона кто-то прерывисто вдыхает. Да, мысленно соглашается он, что за оскорбительная хуйня, и хочет ответить, но Арсений продолжает. — Может, созванивался с мамочкой, чтобы пожаловаться? Потому что я не представляю, какие ещё у тебя могли быть причины не сделать единственную вещь, которую я просил вчера сделать! — Это… Это какую? — спрашивает Антон, и тут осознание врезается в голову топором: Арсений прикалывается. Точно. Они же договорились. Поэтому ещё пару раз нелепо открыв и закрыв рот, он добавляет: — Чё вообще за хуйня, Арсений Сергеевич? — Чё? — передразнивает его Арсений. — За хуйня, — подсказывает Антон. Арсений очень натурально краснеет. Блин, может, они не об этом договаривались. — Где ж этот твой интеллект прятался, когда надо было воду заказать? И стулья? И отчёт доделать по форуму тарологов? А? — он в три широких шага пересекает разделяющее их расстояние и поднимает руку, будто собирается толкнуть, но лишь сжимает пальцы и с видимым усилием опускает. Ну каков актёр. — Где отчёт? — Ну ща доделаю, — Антон пожимает плечами. — Кофе вот попью. Это тебе, кстати. Арсений смотрит на стаканчик таким взглядом, словно именно в нём заключаются все его беды и проблемы. И даже не текущие, а всякие давние детские травмы вроде той, когда мама не разговаривала с ним целый день из-за того, что он порвал новые штаны. А потом он забирает стакан у Антона и снимает крышку — кубики льда стукаются о пластиковые стенки. — Мне, значит. Я бы, Шаст, предпочёл отчёт, — и с этими словами он поднимает стакан над его головой и переворачивает. — Ах ты, сука, — с присвистом говорит Антон и сбивается на бульканье, потому что кофе стекает с макушки на лицо, каким-то образом попадает в нос и — уже куда более понятным образом — в рот. На языке горько: Арсений любит кофе без сахара и сиропов. — Засунь этот свой отчёт себе, знаешь куда? — Как только, — Арсений хватает его за мокрый галстук и дёргает на себя, от чего Антон делает несколько непроизвольных шагов навстречу, — ты дашь мне хоть что-то, что можно засунуть в жопу, я буду очень рад. А то твои проёбы исключительно метафизические. — Это вообще не мои проёбы! — рявкает Антон и пытается выплеснуть кофе на Арсения, но забывает снять крышечку, поэтому на белоснежную рубашку попадает лишь несколько крупных капель. — Ща, погодь. — Не буду, — он начинает наматывать галстук на кулак, — я, — и ещё, — ничего, — и ещё, — ждать! — костяшки неприятно давят на горло, стакан, с которого Антон всё-таки успевает снять крышечку, расплющивается между ними, и кофе проливается на обоих. От этого становится мокро и холодно. — Если ты сегодня не доделаешь отчёт к обеду, я тебя поставлю работать беллбоем. И ничего мне твоя мама не сделает. Возникает одна проблема. Хоть Антон и увлечён этим отыгрышем, правдоподобным настолько, что он всё ещё не до конца уверен, что это отыгрыш, какие-то другие части его мозга не обмануть. Арсений прижимается к нему, липкая ткань рубашки уже не холодит, нагревшись от их тел, и это уже и неприятным назвать-то нельзя. А очень даже наоборот. Очень даже, панически думает Антон и пытается вырваться из захвата, потому что контакта вдруг становится слишком много, яркие глаза — слишком близко, а он так и не смог найти время, чтобы нормально это всё отрефлексировать. — Куда, — шипит Арсений и снова тянет галстук на себя. Совсем уже не злобно. Нет, он старается, и для всех вокруг это точно должно выглядеть и звучать злобно, но для Антона это просто… горячо. — Куда собрался, Шаст? Я так и не услышал ответ. — Да, — кивает Антон. — Что да? — какие же у него твёрдые бёдра, господи. — Да, — с трудом вспоминает он. — Я сделаю отчёт. Сегодня. До обеда. — Буду ждать, — отчеканивает Арсений и, наконец, отпускает его. — И сходи переоденься, — бросает он и первым выходит из офиса. Антон поднимает стакан, крышечки и трубочки, чтобы дать ему время отойти подальше, выбрасывает в мусорку и, стараясь не встречаться с коллегами глазами, тоже выходит. Внизу Идочка ждёт его у подножья лестницы и лопочет что-то вопросительное, но Антон знает, что она справится, сейчас же бросится наверх, чтобы узнать, что произошло, поэтому только кривовато улыбается ей. На улице уже жара — если бы не дурацкий дресс-код, Антон бы сегодня не попёрся на работу в белой рубашке и таких же брюках. Невыносимо ярко, слева ещё бликует море, и он добирается до бунгало почти по памяти. Теперь очень хочется влезть в шорты, но по идее, ему не стоит. Такое непослушание точно разозлит босса. Впрочем, решает он, отпирая дверь, он и не должен отыгрывать роль покорного подчинённого. Когда он после душа спускается в гостиную, потому что вчера именно там оставил единственные белые шорты, на диване кто-то сидит, и Антон от неожиданности впечатывается в ножку стола. Кто-то оборачивается и оказывается Арсением. — Ёб твою мать! Напугал! — Оу, — Арсений без стеснения осматривает его с головы до пят, и Антон перестаёт прыгать на одной ноге, сжимая ударенный палец. Конечно, он из душа вышел в одних трусах. Как приличный человек у себя дома. Мужики, которые ходят дома не в трусах, вообще не с этой планеты. — Извини. Что я без приглашения. Ты дверь не закрыл. — Нормально всё, — бурчит Антон и сдёргивает со спинки кресла шорты. На ещё чуть влажную кожу джинсовая ткань налезает с трудом. Арсений, который переоделся в почти идентичное тому, что на нём и было — белые брюки, кремовую рубашку, похожего оттенка галстук, — вдруг ощущается слишком одетым. Но Антон собрался бунтовать, так что он садится в кресло в одних шортах и вертит в руках футболку, сминая её ещё больше. — Как думаешь, не перегнули? — спрашивает Арсений. — Я только теперь понял, что ругань с тобой может не благотворно сказаться на моём имидже начальника. — Ну, много ли у тебя таких тупых подчинённых? — Тоже верно. И с эйчаром у меня всё на мази, так что замечаний не будет, — он тонко улыбается. Антон вспоминает, как Шульгин поджидал Арсения на пирсе. Как он садится на стол Арсения, когда приходит к ним в кабинет. Как они смотрятся вместе — высокие, тонкие, чуть похожие друг на друга, только Арсений, конечно, гораздо… — А ещё говоришь, что я тут по блату. — Ты тут по блату. А я этот блат организовываю, — он подмигивает. — Но посмотрим, Саше, — взгляд Арсения вдруг меняется, становится напряжённым, — Саше пока говорить не буду, что это мы балуемся. И ты никому не говори. — Не собирался. Я тогда, это, сейчас обратно и доделывать отчёт? — Да сделал я этот отчёт, — отмахивается Арсений и поднимается. — Просто придёшь и посидишь, подуешься. И готовься получить ещё раз за внешний вид. — Это я специально, — довольно отвечает Антон. — И, Арс, слышь? — зовёт он, когда Арсений уже почти у входной двери. Тот оборачивается — чуть выгоревшие пряди волос на белом воротничке, загорелая рука с длинными пальцами на дверной створке. — А мне же тоже можно, ну, залупаться? — Залупаться? — повторяет он и морщит нос — выражение, которое Антона неизменно веселит, такое детское и шкодливое у Арсения становится лицо. — Попробуй, конечно. Залупаться, боже мой. Вот сейчас, когда за ним мягко закрывается дверь, когда Антон даже не пытается убрать с лица широкую улыбку, сейчас, конечно, было бы самое время подумать о том, что всё это значит. Не о том, что его кто-то пытается подставить, а вот об этом странном, непривычном, но уже, кажется, неминуемом, как отравление после купания в Адлере в июле. Но ему надо идти работать.