Глава седьмая, в которой Антону приходится вспомнить о матери

На первый сезон работы «Макадамии» у Арсения всего две цели. Он их вообще ставить не очень любит, если это не показатели кипиай, а если уж надо, то выбирает простые и достижимые: например, успешный день — это тот, в который он хоть раз попил воды. Так и с отелем, он хотел простого управленческого — не уйти в минус (что, на самом деле, довольно амбициозно для первого года работы) и не проводить летучки в непредназначенных для этого местах. Это нормально, сотрудники почти всегда заняты, особенно если речь идёт о тех, кто работает непосредственно с гостями, поэтому Арсений даже не думал о том, чтобы проводить организационные встречи, например, в течение дня. Это уже перебор, летучка в двенадцать ночи — совершенно адекватное явление, тут нечего стыдиться. Но хотя бы не в пустующем номере. Не в углу кухни, пока официанты убирают со столов, а у поваров есть время между готовкой завтрака и обеда. Пятизвёздочный отель, профессиональные сотрудники, хватит с него обсуждения организационных моментов в каморках под лестницами, что регулярно случалось на прошлых рабочих местах. Планка была невероятно низка, и, конечно, он не справился. — Босс, мы всё поняли, — говорит Надя, которая стоит в дверях туалета и смотрит на детей: их развлекает то ли фокусник, то ли клоун, Арсений так и не разобрался. Одета она не по плану дня: сегодня все в цветочном и расслабленном, вечером должна быть пляжная вечеринка. На Наденьке белые шорты, а вместо чего-то цветочного наверху — топ на бретельках розового цвета, на тонких руках загар по линии рукавов футболки. До этого (до несоблюдения дресс-кода, а не до загара велосипедиста) Арсений уже докопался, но Наде на его наезды плевать. Далеко пойдёт. — В шесть отдавать детей, на ужин не оставаться, — продолжает она. — Вести себя хорошо, плохо — не вести. А то вы нас, — она приставляет кулак к горлу, — намотаете. — Надо начать носить то, что можно намотать, — фыркает Ира. Арсений одаривает её мрачным взглядом. Ирочке, в отличие от Наденьки, на его замечания не плевать, так что от одного выражения лица она съёживается и давит неуверенную улыбку. Так-то лучше. Произошедшее в офисе — воспитательный момент. И попытка расставить сети пошире. И вовсе не повод для сексуальных фантазий. Не у Иры, во всяком случае, точно. — Я бы не хотела, чтобы меня так намотали, — робко говорит Клава. — Бедный Антоша. Вы же не уволите его? — Ира наклоняется к ней и вполголоса говорит что-то подозрительно похожее на «Твой бедный Антоша сам кого хочешь тут уволит», но Арсений решает сделать вид, что он глуховат. — Не уволю, — отвечает он чуть недовольно, чтобы не создавать уверенности, что действительно не уволит. — Пока что. Так, ладно, отпускаю вас всех, кроме Нади. Надя, разрешения родителей на пребывание в группе. — Да я же… — Да ты же должна была сама их занести мне в понедельник, но ты очень занята, — Арсений нетерпеливо щёлкает пальцами. — Давайте-давайте. Разрешения Надя предсказуемо не находит, потому что, должно быть, уже отнесла их в офис, но не донесла до стола Арсения. При этом звучит она так, будто и сама в этом не уверена. Арсений на самом деле не злится — у аниматоров летом всегда повышенная нагрузка, а у многих в команде это ещё и первый год работы. Лишь жалко немного, что он всё-таки провёл летучку в туалете детского центра и тем самым нарушил данное себе обещание. Так что он просто раз в десятый просит Наденьку не забыть донести бумажки, получает мячом по ноге от какого-то чрезмерно громкого ребёнка и выходит на улицу. День сегодня идеально летний. Арсений почему-то всегда думает, что погода находится в списке того, что он может контролировать, и дождливые дни, загоняющие гостей в номера и бунгало, кажутся ему личным просчётом. Это у него здесь несколько месяцев, у них же — дни и иногда недели, поэтому каждый солнечный луч на счету. Сегодня их много — бликуют на морской глади, выбеливают плиты дорожек так, что режет глаза, рябят в листве деревьев. Арсений опускает со лба на нос очки и идёт медленно и бесцельно, хотя есть примерно три причины, по которым ему бы стоило поспешить. Настроение слишком хорошее, чтобы прямо сейчас идти обсуждать с Шевелевым, как он проебался по ценам в бунгало, или к Серёже на кухню уточнять, получил ли он сообщение с графиком банкетов на следующие две недели. Или к Саше. Сашу хочется спросить, без всего этого цирка и актёрства, напрямую: он это или нет. И вместе с тем спрашивать не хочется, потому что не хочется верить. Дело даже не в том, что они несколько раз занимались сексом, а в том, что Арсению нравится думать, что он хорошо считывает людей. И так ошибиться в Шульгине? Просто обидно. Из-за этой обиды и хочется схватить его за руку на месте преступления, а не устраивать разговор двух взрослых. От невесёлых мыслей его отвлекает музыка и гомон: одиннадцать утра, большинство гостей на море, часть — у бассейна, где аниматоры, на этот раз уже для взрослых, устраивают танцы. Арсений любит этот элемент корпоративной культуры, потому что к развлечению гостей по внутренним правилам привлекаются не только сотрудники, которые для этого назначены, но и вообще все, кто свободен и хочет. И прямо сейчас хочет Арсений. Он на ходу расстёгивает рубашку, бросает её на незанятый лежак и, оставшись в одних шортах, подходит к стоящему у кромки бассейна аниматору. Его Арсений ещё не запомнил — с началом сезона они набрали несколько дополнительных, и все собеседования были на Шульгине, так что он туда не лез. Мальчик красивый и плечистый, с тёмными длинными волосами и лицом, которое по пропорциям подошло бы и для иконы. Обычно Арсению такие нравятся. Сейчас — не обычно. — Давай я, — говорит он и хлопает парня по плечу. Тот расцветает в улыбке, и Арсений моментально чувствует, что он гей. В крайнем случае — би. Господи, и где только этот радар был, когда надо было понять всё про Шаста. Он-то понял, что тот из сомневающихся (ни один натурал не будет целоваться с мужиком даже на спор, а если и будет, то никакой он не натурал), но, возможно, было бы лучше увидеть это чуть раньше. Одновременно с его высоким силуэтом в лучах подсветки в ту февральскую ночь. Сожалеть Арсений не любит, да и не очень-то получается, потому что он видит Шаста прямо сейчас — тот сидит у бара с бокалом чего-то ядерно-оранжевого. У него аж два выходных подряд, невиданная щедрость в июне, но они совместно решили, что лучше сразу, чем к концу месяца, где почти друг за другом плотно пристроились выездные свадебные регистрации. Так что, хотя он и чувствует смутное беспокойство, как при виде любого отдыхающего сотрудника, Арсений больше рад. Вчера Шаст на весь день уезжал, и без него было грустно, как в школе, когда одноклассник, в которого Арсений был влюблён, заболевал и на уроках нельзя было пялиться на его затылок. Теперь можно. Играет что-то новое: задорное и латинское, и его бёдра начинают двигаться ещё до того, как он это осознаёт. Гости в бассейне — почти все женщины, пара подростков и мам с малышами, улюлюкают. — Доброе утро! — специальным гостевым голосом говорит Арсений и краем глаза замечает, как Антон поворачивается. — Меня зовут Арсений, я управляющий отеля, — кто-то удивлённо вскидывает брови, но остальные продолжают издавать звуки разной степени одобрения, и он пытается вспомнить, со скольки в баре начинают подавать алкоголь. Он старается не сбиваться на слишком сложные движения — анимация у бассейна это скорее два притопа, три прихлопа, поворот на месте, — но сознание, разгорячённое музыкой, солнцем, хорошим днём, тем, что Антон на него смотрит, уносит его всё дальше, вынуждает двигаться всё сложнее. Гости в бассейне от этого, правда, только больше веселятся, пытаясь повторить. Арсений хорошо танцует: мама водила на бальные в детстве, пока отец не запретил «делать из сына пидора», не зная, что было уже поздно. Какая-то база заложилась уже тогда, укрепившаяся потом мелкими подработками в клубах и личным желанием — танцевать ему хотелось всегда и просто для себя. Арсений вскидывает руки, опомнившись, хлопает, из бассейна долетают брызги и хохот. Если бы он не связал свою жизнь с отелями, то обязательно бы выбрал что-то, где люди всё равно присутствуют. Он любит этот энергообмен — отражать и отражаться, потому что так ярче ощущается собственная реальность. Песня заканчивается, перетекая в следующую, Арсений отвешивает шутливый поклон, а когда поднимает голову, встречается взглядом с Антоном, который, оказывается, перебрался из бара в бассейн. Он хлопает вместе со всеми, но смотрит совсем по-особенному. Отражение, которое Арсению очень нравится. Аниматор подходит, касается его плеча, на лице написано что-то такое, на что Арсений обязательно бы ответил, если бы всё складывалось иначе. — Давай вме… — говорит он, но Арсений рыбкой прыгает в бассейн, и уже под водой слышит женский визг и смех детей, которых он, наверное, обрызгал. — Административная проверка, — говорит он аниматору и проводит рукой по волосам, убирая их от лица, — теперь ты танцуешь, а я смотрю. Мальчику, судя по бесхитростной улыбке, наверное, кажется, что это такой флирт. Арсений аккуратно обходит и обплывает гостей, чтобы добраться к дальнему бортику. Это флирт, но не с тем мальчиком. — Привет, — говорит он, выныривая перед Антоном. — Один тут отдыхаешь? Шаст смешно хмурится, прикладывает ладонь ко лбу козырьком, хотя на нём очки. В груди поднимается нежное и трепещущее, и у Арсения почти не остаётся сил этому сопротивляться. — Не вижу подходящих кандидатов, вижу только начальника, с которым мы официально в ссоре. — Ну в какой ссоре, я же говорил, мне надо поддерживать имидж хорошего босса. Так что мы с тобой типа поругались и типа помирились, — он встаёт, здесь ему по плечи, Антону — по грудь. Арсений туда посмотрел исключительно с целью определения уровня воды, да. — Тебе отсюда, — он поворачивается к аниматору, — должно быть, плохо видно. Давай я встану перед тобой, чтобы ты повторял мои движения? — А не обманешь? — Я самый честный человек на свете, это раз, и два — ты думаешь, тебе судьи баллы снимут за неправильное исполнение? Шаст за спиной только хмыкает. Пусть, пусть, он же ещё не понимает. У того, кто составлял плейлист, явно было подходящее настроение, потому что играет Нелли Фуртадо. Мальчик-аниматор, впрочем, выдаёт базу — шажки, хлопки, повороты, иногда приседания, от чего все в бассейне уходят под воду. С каждым шагом в сторону Арсений чуть сдвигается назад. И судя по тому, как быстро он натыкается на Антона, выныривая после очередного приседа, тот делал то же самое, только в другом направлении. — Ой, как неудобно, — говорит Арсений через плечо, чувствуя задницей бёдра Антона. — Очень, — говорит Антон. — Вы, Арсений Сергеевич, такой неловкий, — и кладёт руки на его талию. У Арсения сбивается сердечный ритм. — Хотите, — вполголоса он говорит ему на ухо, — помогу вам. Вот, смотрите, два шага вправо. Все остальные уже делают два шага влево, но Арсений слушается, шагает медленно, нога Антона прижимается к его правой ноге, и он почти не специально спотыкается. Рука Шаста переползает на его живот. Закрадывается подозрение, что Антон всё прекрасно понял, это он, Арсений, до сих пор находился в уверенности, что кризис ориентации так быстро не проходит. Когда надо в очередной раз повернуться, Арсений разворачивается, а Шаст — нет. Сзади хохот и плеск воды, детский выкрик: «Мам, смотри, как могу!». Перед Арсением — лицо Антона. Оно кажется очень сосредоточенным, но разобрать сложно из-за очков на пол-лица, и вдруг тот, словно читает мысли, поднимает их на лоб. Зрачки, на мгновение уменьшившись от яркого солнечного цвета, тут же расползаются, сжирая радужку, и Арсений не дышит, наблюдая, как стремительно темнеют глаза. Хочется спросить прямо сейчас, но вопрос даже не успевает сформулироваться в голове, как он понимает, что гораздо интереснее, чем спрашивать, будет ещё немного потянуть вот это всё. Поэтому Арсений отворачивается и пытается разобраться, какое движение все там делают. — Руки, — говорит Шаст и подхватывает его под локти, — вверх. Ток лучше проходит по мокрым поверхностям, так что объяснимо всё, кроме того, откуда этот ток вообще взялся. — Странно, — он отпускает его, проводит пальцами по рёбрам, и Арсению хочется, чтобы руки вернулись на талию, прижали ближе, но этого почему-то не происходит, — я только что видел, как классно ты танцуешь, куда всё делось? — Отвлекаюсь, — Арсений хлопает, и сзади, с секундным запозданием, тоже раздаётся хлопок. — На что? Опять надо куда-то шагать, но Арсений, вместо того чтобы чертить на плитке бассейна квадрат, делает один шаг назад и вжимается задницей в бёдра Антона. И замирает. У Шаста стоит. Это не сюрприз: то, что у него периодически вставал в его присутствии, Арсений, конечно, замечал. Иногда списывал на свою привлекательность, от чего не столько радовался, сколько погружался в самоуничижительные мысли — Антон реагировал на него физически, но по всем остальным параметрам, очевидно, очарован не был. Иногда думал, что это из-за кого-то или чего-то другого, и ещё быстрее падал в лужу самобичевания, мол, даже стояк у человека вызвать не может. Выбирался из уныния Арсений, правда, всегда очень быстро. Об Антоне думать не стоило. Не стоило. Но не получалось. Особенно сейчас. Здорово бы узнать, что происходит в его голове, вдруг там есть какие-нибудь интересные мысли типа «Я, наконец-то, понял, что влюблён в Арсения», но даже если они есть, Антон ничего такого не говорит, только снова обхватывает его поперёк живота и прижимает крепче. Член под тонкой тканью шорт восхитительно длинный и твёрдый, а у Арсения слишком давно не было секса, так что он позволяет себе несколько мгновений, но всего несколько. Петтинг в бассейне всё-таки не очень социально одобряемая штука, а для попытки показать, что начальник и подчинённый в хороших отношениях — так и вовсе перебор. — Я ж не ебанулся, — говорит Антон, а в низком голосе слышны извиняющиеся нотки. Арсений мысленно взмаливается. Ну нельзя быть таким хорошим, чтобы со стояком ещё выяснять, всех ли участников устраивает происходящее. — Я первый начал, — напоминает он. — Всё ещё не значит, что я не мог ебануться, — Шаст хватает его за плечи и подталкивает влево. Ах да, они же танцуют. Через пару движений с очередным подныриванием, которое, кажется, уже не веселит никого, аниматор хлопает гостям. Арсений вяло хлопает в ответ и отплывает к краю. Вылезать пока не стоит, поэтому он кладёт руки на бортик и вытягивает ноги в воде. Шаст подплывает и зависает рядом, чуть касаясь локтём его руки. — Так что, теперь ты у нас по парням? — спрашивает Арсений и моментально хочет отгрызть себе язык и зашить рот. Он не любит нарушать обещания, особенно когда это обещания самому себе. А Антона он трогать не хотел. Хотел, чтобы тот приполз на коленях, хотел, чтобы долго извинялся — можно не вставая, — но сам идти навстречу не собирался. — Не знаю, — весело говорит Антон и опускает очки на нос. На линзах капельки воды. — Вон, Сапёр идёт, — он кивает в сторону, где Сапрыкин и в самом деле пробирается через очередь к бару. — С ним у меня такого нет. — Это хорошо, потому что с Алексеем такое должно быть только у меня, — хмыкает Арсений. Лёша идёт явно именно к ним — удивительно белокожий для сотрудника отеля, он кажется скорее отдыхающим, который только заехал. — Господи, ещё и к мужикам ревновать, — вдруг говорит Шаст. — Добро пожаловать? — неуверенно отвечает Арсений. Может, ему голову напекло? Может, Антону? Переживания о здоровье и ясном мышлении прерывает наконец подошедший Сапёр. — Антох, — негромко говорит он, нависая над ними. — Дело есть. — М-м? — О, Арсений Сергеевич, — Сапёр переводит на него взгляд, никак не меняясь в лице. — К вам тоже есть дело. Я, кажется, раскрыл очень запутанное преступление. С утра вообще планировал бросить пить коктейли, но уж что получилось. — Какое? — кровь пытается прилить к голове, но получается с трудом. — Какое преступление, Сапёр? — Только сейчас осознал, что эта фраза звучала бы гораздо более иронично и правдоподобно, если бы я был великим сыщиком. Или барменом, — Лёша устремляет взгляд вдаль, туда, где блестит кромка водной глади. Арсению обычно нравится меланхоличная придурковатость и стилистическая избыточность Сапёра, но не сейчас. — Лёша, — зовёт он. — Преступление? — Да, прошу прощения. Давайте, наверное, на месте обсудим? — он делает два шага назад и смотрит выжидающе. — Не стоит волновать обывателей. — Гостей, Сапёр, — поправляет Арсений, прислушиваясь к себе: возбуждение, к счастью, спало. — Прекрати называть их обывателями. Он вылезает, забрызгивая сухого Лёшу, но тот, конечно же, или не замечает, или делает вид, что так и должно быть. — Антон? — Да, — с готовностью кивает Шаст. — Да-да, сейчас, секундочку, очки найду… — Они у тебя на лбу. — Тогда, э-э-э, тапочки! Арсений подвигает ярко-оранжевые сланцы, оставленные у бортика. И где-то тут до него доходит. Антон не может вылезти, потому что у него всё ещё стоит член. — Шаст, — он присаживается на корточки, и Антон смешно отводит взгляд в сторону. — Шаст, давно с мамой разговаривал? — Чего? — С мамой, спрашиваю, давно разговаривал? Иногда, знаешь, — с нажимом продолжает он, — очень полезно подумать о маме. Или о бабушке. У тебя бабушка есть? — Есть, — он фыркает и улыбается. — Как у неё дела? — Этим летом решила отдыхать только на даче, — Антон чуть грустнеет. — Сказала, курорты надоели. — Представляю, какой у неё опыт посещения курортов. — О, да. Я бы испугался, если бы она приехала в «Макадамию», потому что у бабушки очень много мнений по всем поводам, а я научил её оставлять отзывы в интернете. — Правильно, мне хватит одного Шастуна, который пытается похерить мою работу. — Я не пытаюсь! — тут же вспыхивает Антон. — Я знаю, знаю. Просто пытаюсь тебя переключить. Нормально? — Нормально, — Шаст закатывает глаза и всё-таки вылезает из бассейна. — Иногда человеческие коммуникации катализируют во мне наступление экзистенциального кризиса, — задумчиво говорит Сапёр и, убедившись, что Антон надел шлёпки, разворачивается и ведёт их прочь от бассейна. Арсений идёт следом, Шаст толкает его плечом, и от этого опять становится весело и влюблённо, но тут он вспоминает, что Лёша говорил о каком-то преступлении. А через пару минут становится ясно, что идут они к бунгало Антона и Поза. Ничего хорошего это, конечно, не предвещает. — А почему?.. — хмурится Антон, когда они останавливаются у двери, которую Сапёр открывает своими ключами. — А что?.. — Около часа назад ко мне обратилась гражданка, — начинает Лёша, но под строгим взглядом Арсения исправляется: — Гостья нашего отеля, которая сообщила, что у неё пропала сумка. Сумка, по её словам, очень дорогая, так что, несмотря на истощимый эмоциональный ресурс, я вспомнил, что работаю начальником службы безопасности. В довольно путаном диалоге удалось выяснить, что в сумке у неё лежит эйртэг, так что выяснить, где же именно находится искомый объект, не составило труда, — он пропускает в дом Арсения и Антона, заходит сам и прикрывает дверь. Обводит их чуть более внимательным, чем обычно, взглядом. Шаст разве что не булькает от нетерпения. — Труд составило изобразить джек-рассел-терьера, который источает невозможное для прочих млекопитающих жизнелюбие, чтобы убедить дорогую гостью, что это какая-то техническая постройка, так что отправиться туда могу только я один. — Сапёр, я клянусь богом, — не выдерживает Шаст. — Я тебя сейчас ёбну. — Сомнительно, — с достоинством отвечает Лёша, и Арсений, до которого начинает доходить, нервно хмыкает. — У тебя явно есть более подходящие кандидатуры. Так вот, если позволите, вернусь к своей импровизированной сценке в конце любой повести о Шерлоке Холмсе. Ни в какой, конечно же, технической постройке сумка не находится. Она здесь. — Я не брал, — быстро говорит Антон. — Блядь, Шаст, так похуй, — вздыхает Арсений. — Лёш, как сумка выглядит-то? — Что вообще есть этот женский аксессуар? — Лёш. — Коричневая, — он пожимает плечами. — Квадратная. — Коричневая и квадратная, понятно, ищем, чего встали! — Арсений щёлкает пальцами. Поиски затруднены во всех областях, где обычно ступает нога Антона — там бардак: какие-то провода, одежда, пляжные полотенца. Такое ощущение, что он извергает всё это из себя на каждом шагу, как фокусник — платки из рукава. Ареалы обитания Димы контрастно отличаются тем, что Дима как будто бы вообще тут не живёт. Возможно, признаки позовского присутствия в доме более заметны в его комнате, но до неё они дойти не успевают: сумка, конечно же, в комнате Антона. В ворохе шмоток на кровати её заметить почти так же сложно, как в игрушке по поиску предметов, но всё же это она. Действительно коричневая и квадратная. — Блядь! — рявкает Антон, останавливаясь перед кроватью. — Ну, Шаст, — присвистывает Арсений, — походу, это Биркин. — Хуиркин! — нервно огрызается он, а потом поднимает сумку за ручки и вертит, разглядывая. — А, бля, и правда Биркин. Ну всё равно! Я могу такую купить. Я бы не стал её пиздить. — Я пришёл ровно к такому же умозаключению, — говорит Сапёр и облокачивается на дверной косяк. От роли Шерлока Холмса он, кажется, перешёл к Бенуа Блану из «Достать ножи». — Хотя я не склонен к апроприации всякого рода неустойчивых гипотез, но твоим аккаунтом действительно пользовался кто-то другой. И на сумку, уж простите, не запомнил имени, у тебя действительно есть деньги. И если сложить… — Ты же никому не сказал? — перебивает его Арсений. Лёша медленно качает головой. — И не говори пока. И спасибо большое, что решил разобраться с этим лично. Изобразишь ещё раз йоркширского терьера и вернёшь сумку гостье? А нет, давай я лучше с тобой, — Арсений прижимает руку ко лбу, потому что кажется, что с внутренней стороны в него стучатся лихорадочно зароившиеся мысли. — Надо предложить ей всяких штук в качестве извинений. И мне надо переодеться. Бери, в общем, Лёша, сумку и пошли ко мне. — А я? — растерянно спрашивает Шаст. Арсению тоже хочется дать ему какое-нибудь поручение. Например, попросить прийти сегодня на пляжную вечеринку, чтобы они надели друг другу цветы на шею, чтобы пили у шаткого деревянного бара, чтобы танцевали на песке, а потом сидели на пледе и смотрели на звёзды и море, и Арсений бы, наконец, спросил… Но всему этому пока не время и не место. — А ты посиди чуть-чуть дома, а потом постарайся незаметно слинять в город и провести там остаток дня, — говорит он. Антон смотрит будто бы с сожалением. Или в нём просто отражается арсеньевское.