Часть 9

Она опаздывает на целый час. Малфой бесится и каждую минуту порывается уйти прочь, но что-то заставляет его развернуться уже у самой двери, вернуться на диван и продолжить ждать. Он злится на свою реакцию, на ожидание, на Грейнджер, которая за все 6 лет обучения не опоздала ни на один урок, но считает возможным опоздать именно на встречу с ним. Он злится на Тео и Блейза, которые нагло ворвались в их тайну, перевернули представления Гермионы о малфоевских мотивах и бросили небрежное: «Ты ещё спасибо скажешь». Никогда ещё Малфою не хотелось отбросить палочку и съездить кому-нибудь по физиономии так сильно, как в тот момент улыбчивому Нотту. Сдержался он только благодаря воспитанию и потому что опускаться до магловских способов насилия ему не под стать. Он злится на усталость, на упущенную возможность спать уже не меньше двух часов, на утреннюю тренировку по квиддичу, на вес семейного фолианта, страницы которого Малфой безрезультатно перебирает каждый вечер вот уже месяц в поисках ответа. Его бесит всё с того самого дня, как Грейнджер бросила его у дверей гостиной факультета, игнорировала два дня и накричала в ответ, когда Малфой, наступив на горло собственной гордости, пришёл к ней сам. Малфой снова чувствует, как в груди у него поднимается ярость на отсутствие у неё воспитания, манер, утонченности и вежливости. Грейнджер непоколебима, упряма, горда и имеет мнение на любую его реакцию или слова. Вся Грейнджер для него испытание, но он упрямо, как полный придурок, продолжает сидеть в Выручай-комнате, ведь Грейнджер какая угодно, но не жестокая, и её записка — подтверждение, что она должна сегодня прийти. — Малфой, — пронзает тишину комнаты кроткий возглас. Драко рефлекторно встает с дивана, позой приветствуя вошедшую Гермиону. В глазах её ни то раскаяние, ни то усталость — прочитать в темноте сложно, хотя у Грейнджер на лице всегда всё написано. Она делает несколько спешных шагов к нему и останавливается напротив. — Прости. — Ты опоздала, — раздраженно игнорирует он извинение. И несмотря на то, что он перестал злиться в первую же секунду её появления, несмотря на трепет, колотящееся в груди сердце и теплый запах женской кожи – Малфой всё равно огрызается, ставит на место, не выказывает ни единой эмоцией, что томительное ожидание стоило лишь одного взгляда на неё. А Гермиона, несмотря на душащее чувство вины за задержку на целый час, тут же щетинится на малфоевскую грубость, и с лица её пропадает любой намек на признание собственной неудачи. — Я извинилась, — подчеркивает холодно она. — Мог бы уйти, раз было так невыносимо ждать. — И не узнать, что тебя так задержало? — в тон ей парирует Малфой. — Поттер по пути предложил спасти ещё пару невинных душ? Или Уизел забыл, как писать собственное имя? С каждым его словом теперь уже в груди Гермионы поднимается злость. Не на него, на себя. Зачем она вернулась к нему? Ведь всё могло закончиться, не оставь она ему записку с просьбой о встрече. Точка поставилась бы обоюдным игнорированием, время залечило бы тоску по его рукам, а взрослая жизнь вытеснила воспоминания новым любовным интересом. Объяснить собственное глупое поведение Гермиона может лишь одним — ей нравится Малфой. Ей не нравятся определенные черты его характера и излишняя грубость, но душа её млеет от отношения слизеринца к её женственности, от слов, что он роняет в моменты близости, от отстраненной холодности, что разогревает каждый раз в ней интерес. И только железобетонное осознание и общее раздражение на Малфоя заставляет выпалить не подумав: — Давай лучше обсудим, в какой момент публичного унижения и травли ты понял, что влюбился в меня? — она едва успевает удержать победоносную ухмылку от потерявшего спесь Малфоя. — Лишь симпатия, — быстро приходит в себя слизеринец. — Не бери на себя слишком много, Грейнджер. — Господи, какая же я дура! — вдруг восклицает Гермиона. — Какая же я дура, Малфой! Ну, ты и так это знал, а я вот слишком самонадеянна, раз хотя бы допустила мысль, что наше взаимодействие может быть комфортным. Знаешь, это всё, — она картинно обводит руками круг пространства комнаты, — было огромной ошибкой! Этот чертов список, то, что ты его нашел, то, что я решила предать свой разум и повестись на поводу у своих чувств — это одна огромная ошибка! — Грейнджер... — Нет уж, умолкни, Малфой, не перебивай меня! Я шла сюда извиниться! Даже когда Рон обвинил Живоглота в убийстве Коросты, я стояла на своем, но к тебе шла признать, что неправильно отреагировала, что можно было все решить разговором! К тебе! Наконец-то теперь я вижу, что говорить с тобой невозможно! Ты невыносимый, грубый, надменный и... и просто идиот! — повышает она голос ещё на пару октав. — И я продолжу быть круглой дурой, если останусь в твоей компании хоть на секунду! И не дав ему даже шанса на ответ, Гермиона стремительно разворачивается и идет в сторону выхода. И ей бы даже удалось уйти, но Драко возвращает Гермиону на место стандартным заклинанием лассо, а финально дергает на себя так, что Гермиона падает ему на грудь. — Я прокляну тебя, — взвизгивает девушка, взбрыкивает телом и заклинание рассеивается. — Отпусти меня немедленно! — Мои чувства не дают тебе права вести себя, как взбалмошная ведьма. Тебе бы, Грейнджер, поучиться манерам и меньше пропадать в компании деревенщин. — Если моё поведение тебя раздражает, то дай мне уйти, — пытается уже в который раз за этот месяц вырваться Гермиона из расслабленного захвата Малфоя. — И, поверь, я тебя больше никогда не потревожу! — Нет, Грейнджер, моя очередь говорить. И делаю я это только чтобы потом предоставить список на куске пергамента, сколько уступок сделал я, а сколько — ты. Пока что у тебя ноль. Гермиона готова продолжить гневную тираду с новым витком возмущения, но Малфой говорит: — Я осознаю свои чувства с шестого курса, — она перестает брыкаться и замирает в его руках. Привычное равнодушие сменяется на тонкую вуаль грядущего откровения, а Гермиона достаточно чувственный человек, чтобы заметить изменившуюся в миг атмосферу. Он признался. То, что терзало её несколько дней — подтвердилось: он предложил ей встречи, потому что изначально испытывал к ней чувства. Малфой убирает руки, а Гермиона замирает на месте. Он, нервничая, взъерошивает идеальный порядок на своей голове, сам отходит на пару шагов, в надежде собрать мысли в нужную конструкцию, и возвращается назад, лицом к Гермионе, однако сохранив достаточное расстояние между их телами. — На первом курсе не было ничего, — спокойно начинает он, уткнувшись взглядом в подвернутый угол старого ковра. Драко легко погружается в воспоминания, но с трудом рисует перед собой 11-летнюю Гермиону. Он тогда совсем не обращал на неё внимания. — Конфликт с Поттером, да и только. Ненавидел вас, гриффиндорцев, всех поголовно и ты была одной из в обезличенной массе. Но на летних каникулах перед вторым курсом я узнал новое слово, — он морщится, и чувствует, как Гермиона смотрит в его лицо слишком внимательно. — Грязнокровка, — говорит он, все также не глядя на неё. Если посмотрит, то слово налипнет на Гермиону, как определение, а он хочет, чтобы эта вязкая, зловонная буквенная масса осела в пыльном воздухе Выручай-комнаты, просочилась сквозь крохотные щели в каменном полу и ушла в самые недра земли — подальше от Гермионы. — Ты не знал его раньше? — ей тяжело поверить в услышанное. Гермионе казалось, что слово «Грязнокровка» Малфой произнес в череде первых десяти в своей жизни. — В аристократических кругах это ругательство, в приличном обществе таких слов не говорят, — поясняет он. — Я никогда не слышал прежде, чтобы отец так выражался, но летом он объяснил мне, что в школе будут происходить определенные события, объяснил, кто такие грязнокровки и я сразу вспомнил о тебе. В тот день я впервые рассказал отцу, что на курсе со мной учится такая девочка, и он... Он сказал, что таких как ты нужно истреблять, что вы... погань. Пачкаете волшебный мир и вы ошибка системы, — губы у Малфоя сведены в том же самом презрении, что и раньше, когда он плевался ругательством в сторону Гермионы. — И я, честно, Грейнджер, я был в восторге от того разговора. Мы еще сидели с отцом в его кабинете, а я уже придумал пару тройку оскорблений в твой адрес. Поттер стал ещё более отвратительным в моих глазах, ещё более жалким, потому что дружил с тобой. И когда я вернулся в школу, я выбрал удачный момент, чтобы обозвать тебя прилюдно. И когда Гермиона со всей своей болью и злостью в глазах хочет поддеть, гордится ли Малфой своим поступком, Драко говорит: — Прости меня. Издевательский вопрос зависает на кончике её языка, Гермиона так и замирает с колотящимся от обиды сердцем напротив его исповеди. — Прости, Грейнджер, — и наконец он на неё смотрит. Этой просьбой он хочет Гермиону окутать, объявить, что оно было сказано именно для неё. — Это меня не оправдывает, но я легко принимал мысли своего отца за свои. У нас с ним всегда были хорошие отношения, я доверял ему. И в юном возрасте всё, сказанное отцом, было для меня единственной истиной. Люди, которыми я себя окружал, лишь смотрели мне в рот и никогда не высказывались против, почвы для дискуссии просто не было. Бля, звучит как ёбаные оправдания, — Малфой нервно выругивается и начинает ходить по комнате. — Я приезжал после каникул напичканный отцовской пропагандой про маглорожденных, про чистоту крови, про наше величие и чужое ничтожество. А потом я видел тебя на уроках: умную, принципиальную, в окружении друзей. Я видел, как тебя любили и отмечали преподаватели. И мои убеждения не находили подтверждений. И я злился. Очень сильно, я постоянно говорил о тебе, чтобы найти доказательства, что ты правда настолько ужасна, насколько описывал мой отец. На третьем курсе мы начали общаться с Блейзом, он далек от британской аристократии. Спорили с ним до пены у рта. Ну, я спорил, Блейза из себя вывести не просто... — У Блейза что, иное мнение? — перебивает Гермиона. — Он ненавидит плохие манеры, шум, балаган, излишнее позерство и выпячивание, но не маглорожденных. Блейз недолюбливает ваш факультет и хаффлпаффцев за перечисленное, но это никак не завязано на крови. — Знаешь, его критерии еще и тебя описывают, — не сдерживается Гермиона. — Наверное поэтому до середины третьего курса мы с Блейзом даже не здоровались. Я случайно услышал, как он обсуждал с Тео... я... на самом деле, я не знаю, как это называется, — хмурится Малфой, его злит собственная неосведомленность хоть в чем-то. — Девчонка-магла ему показала, это... игра в игру? — Возможно, ты имеешь ввиду Денди? — неуверенно предполагает Гермиона, сама уже отстав от магловских технологий. — Это неважные детали. Важно то, что я долго не мог принять, что Блейз – этот чопорный брюзга – с нетерпением ждет каникул, чтобы увидеть свою подругу-маглу, которая даже не в курсе, что он волшебник. Меня так это раздражало! Я не верил в их дружбу, конечно, я считал, что Блейз чувствует собственное превосходство. Над ней, потому что она всего лишь магла, а над нами, потому что он не такой как все. Позёр, — чуть ли не плюются Малфой от раздражения. Гермиона в длинном монологе расслабляется, эмоции утихают и она садится на диван, готовая слушать дальше. Драко еще немного топчется вокруг, но все-таки тоже садится рядом, уже не испытывая бешенства, которое подмывало кружить коршуном. — На третьем курсе почти ничего не поменялось: ты меня бесила, дело уже было не в Поттере. Меня бесило твое лицо, твои повадки, твоя успеваемость, твои... ты просто бесила меня вся! А ещё сильнее меня раздражало, что недоумки вокруг стали подмечать, как ты похорошела. — Чушь, — со смешком прыскает Гермиона. Она никогда не считала себя красавицей, парни тоже за ней не увивались, и услышать сейчас, что кто-то считал её привлекательной – самая большая странность из всей малфоевской речи. — Это правда. Знал лично некоторых пятикурсников со Слизерина, да и была парочка парней с нашего, — обтекаемо отвечает он. — Мы были подростками, гормоны бушевали, начали обращать внимание на девчонок. И многим хотелось потягаться с Поттером, но на прямую конфронтацию с ним не решались – Поттер был под протекцией Дамблдора... — Гарри и без Дамблдора... — Умоляю, Грейнджер, речь не о спасителе всего человечества: тебя хотели трахнуть, потому что ты его подруга, — сварливо озвучивает правду Малфой. — Все хотели коснуться «Золотой девочки Поттера», — он даже снисходит до рисования кавычек в воздухе, чтобы не огрести от Гермионы за ненавистное прозвище. Гермионе услышанное неприятно, но хотя бы в голове складывается пазл, похожий на реальность, в которой она росла: никаким парням не было до неё дела. — И ты хотел? — Мерлин, нет! — Малфой даже не может сдержать нервного смешка. — Нет, Грейнджер, тебя я не хотел, хотя и предполагал, что вы с Поттером вместе и это здорово бы выбило ему землю из-под ног. — Ты думал, мы с Гарри в отношениях? — Да все так думали, — подкатывает он глаза. — Даже Скитер об этом писала. — Не заставляй меня усомниться в твоем интеллекте, Малфой, — фыркает Гермиона. — Верить Скитер может только человек без толики критического мышления. — Я хотел верить Скитер, потому что она ничего хорошего о вас никогда не писала, — довольно улыбается он. — В общем, на четвертом курсе общая риторика поменялась. Мы стали ещё взрослее, парни вокруг уже обсуждали первый опыт и о тебе уже не говорили, как о приложении к Поттеру. А когда за тобой начал увиваться Крам, многие решили, что в тебе что-то есть. Она скидывает кеды, с ногами забирается на диван и поправляет широкие пижамные штанины. Малфой замечает белоснежную кожу ее стоп, не укрытых носками, и отводит взгляд. — В начале четвертого курса я поцеловался с одной девчонкой. Симпатии не было, просто интерес. Нотт тогда хвастался, что занимался сексом летом, я до сих пор уверен, что он пиздел. А я тогда ещё даже не целовался, и хотел скорее поставить все галочки... — Боже, Малфой, ты не выносишь и малейшей конкуренции, — бросает Гермиона без злобы, её забавляет детская надменность Малфоя. — И во время того поцелуя я почему-то вспомнил твое лицо. Такого никогда не было, но я... тогда в лесу на турнире я увидел вас троих и догнал, чтобы поглумиться, как всегда. И тогда что-то произошло. Я увидел тебя в пижаме такую перепуганную и несобранную, домашнюю... не знаю... уютную? Я был поражен настолько, что предупредил вас об опасности, хотя планировал наоборот разозлить твоих дружков и задержать... И когда в первый день я увидел тебя в Большом зале, то чувство повторилось. И мне стало от себя очень мерзко, — с сожалением проговаривает Малфой. — Мне становилось мерзко от любого случайного мелькания тебя в моих мыслях, я совершенно не понимал, что происходит. Я стал еще сильнее злиться и презирать твое происхождение, твоих друзей. Я как будто сам себе напоминал, кто ты такая и как я должен к тебе относиться. Мы начали спорить теперь и с Тео, потому что он делал всё назло своему отцу. Папаша наставлял травить маглорожденных, а Тео зажимал и сосался с ними, — Малфой вдруг начинает хохотать, откинувшись шеей на подголовник дивана. — Какой же Нотт придурок, я не знаю, как папаша его не придушил. В общем, у меня итак путались мысли, а тут еще и Тео из вредности подсел мне на уши, что статус крови – пережиток... — Я думала, что все слизеринцы без исключения ненавидят маголорожденных волшебников. — У тебя, Грейнджер, черно-белое мышление, — не пытаясь оскорбить Гермиону, говорит Драко, но гриффиндорка всегда не любила, когда ее рациональность и ум приравнивали к ограниченности. — Малфой, посмотри на себя: ты уже полчаса говоришь мне про достойных и недостойных волшебников по одному лишь критерию. — Но я-то над собой работаю, Грейнджер. А ты, как была упрямым снобом, такой и осталась, — забавляется он. — Знаешь, Малфой, ты просто невыносим, — подкатывает глаза Гермиона. — Упрямый и никогда не признающий свои недостатки, ты просто... — Да брось, я же нравлюсь тебе, Грейнджер, — выбивает он её из колеи не вопросом, а утверждением. На секунду глаза Гермионы по размеру сравнимы с совиными, а улыбка на лице Малфоя довольней, чем у сытого кота. Перекашивает его, однако, очень быстро, когда глаза Гермионы сужаются в змеиные ядовитые щелки. — Нравишься?! — вскакивает она с дивана, и будь у неё под рукой что-то потяжелее – запустила бы в Малфоя, не задумываясь о последствиях. Пусть в своих мыслях она уже признала и отдала место этому чувству – вслух она еще не скоро признает симпатию, а уж тем более не позволит Малфою говорить за неё. — Нравишься, Малфой, ты? Ты превратил мою школьную жизнь в Ад! Ты... Ты унижал меня на глазах у всей школы! Я была ребёнком! Я чувствовала потребность ежедневно доказывать, что я имею право находиться среди таких, как ты. Ты когда-нибудь ощущал подобное, Малфой? Хоть раз в жизни ты чувствовал себя менее достойным по одному лишь признаку? Это просто витало в воздухе. Ты мог прийти на урок даже без домашки и был бы уже принят, а я должна была перепрыгнуть собственную голову, чтобы не подтвердить стереотип о глупых, посредственных маглах. — Гермиона, да я же... — Засунь свои извинения себе в задницу, Малфой, — обжигает взглядом Гермиона. Магия искрится в её пружинистых волосах, она машинально приглаживает кудри, пытаясь успокоиться. — Я ненавидела тебя всю младшую школу. На втором курсе я... — Гермиона вдруг замолкает и сглатывает слюну. — Я помню, что на первом курсе ты цеплял меня редко и только потому что я подруга Гарри. Ты цеплял меня, чтобы позлить его или просто досадить факультету снятием очков. Но на втором курсе я почувствовала, как что-то изменилось. Мы стали взрослее, пусть и на год, но взрослее. И твое отношение ко мне оно стало... личным, злость была обращена конкретно на меня. И когда я это поняла, боже, я никогда и никому об этом не говорила, но я боялась одна ходить по коридорам... У Драко коротким стыдливым спазмом сжимается сердце. — Это так глупо, но ты всегда ходил со своей свитой и я боялась, что если встречусь с вами одна против целой группы, то не справлюсь... что вы сделаете что-то особенно жестокое... Что-то злее, чем подначки и шутки, — Гермиона все-таки стирает одинокую слезу ладонью. — Но я все равно ходила! — тут же гордо добавляет она. — Я никому не показывала своего страха, я стала упорней заниматься на Чарах и изучать книги по дуэльному искусству. Так что, в какой-то степени тебе 12-летнему повезло, Малфой, что мы ни разу так и не столкнулись без Гарри и Рона. Гермиона храбрится и давит улыбку, стараясь игнорировать, как глаза унизительно блестят от поднятых со дна воспоминаний. Вид у Малфоя тошнотворно-бледный, будто вот-вот его вывернет на пыльный ковер. Ему дурно от мысли, что Гермиона видела его не только школьным забиякой, а мальчишкой, способным на по-настоящему страшные и жестокие вещи. Он бы никогда... — Грейнджер, прости. Я был идиотом, но, клянусь, я не подозревал, что ты так боишься меня... — Лишь один курс, — храбро поправляет Гермиона. — На третьем я знала, что ты ничего мне не сделаешь, а если посмеешь – я справлюсь. Я тебя, Малфой, уже давно не боюсь. Я даже тебя уже не ненавижу. В комнате повисает тишина, в которой каждый думает о своем. Малфой о том, что закопал себя глубже некуда, и хоть Гермиона утверждает, что ненависти нет, преодолеть их прошлое будет непросто. Гермиона же неторопливо перебирает край джемпера, пытаясь понять, а к чему вообще идет этот разговор. — Слушай, я страшно устала, да и ты, я думаю, тоже, — решает больше не тянуть она. Садится обратно, прижимает к груди ноги, ограждается от внимания слизеринца, хоть и смотрит ему прямо в глаза. — К чему мы идём? — Я не хочу заканчивать то, что между нами, — честно и без раздумий отвечает Малфой. — Всё меняет... — Ничего не меняется, — с запалом перебивает он. Будь Драко более несдержанным, уже бы подсел ближе, взял за руку, исполнил мимикой несколько десятков раскаивающихся и решительных эмоций, но он лишь прямо сидит на своей стороне дивана и апеллирует твердостью голоса. — Да, я был полным придурком. Я гнусный и мерзкий слизеринец, не достойный даже твоего взгляда, я всё это понимаю. Вся моя ёбаная юность – череда неисправимых ошибок и ведомостей, я не могу изменить прошлое, Грейнджер, но я пытаюсь сейчас поступать по-другому! Когда я понял, что испытываю к тебе симпатию, я прекратил любые нападки в твою сторону. Вспомни шестой курс, мы же даже за весь год ни разу не говорили, потому что я знал, что ничего хорошего мы сказать друг другу не сможем! Гермиона не спешит с реакцией. Воспоминания даются ей тяжело: тот год выдался по-настоящему сложным. Гермиона ярко помнит Лаванду, Рона, помнит Принца-Полукровку, свою злость на одержимость Гарри и зависть к его незаслуженному успеху. Помнит смерть Дамблдора и как ревела не сколько по погибшему директору, сколько по глубине утраты своего лучшего друга. Кажется, Малфой в тот год был настолько незаметным, что ни одна её мысль не коснулась слизеринца, кроме тех ситуаций, когда Гарри утягивал её и Рона в рассуждения о Малфое. — Я держался от тебя подальше, помнишь же? И, слава Мерлину, ты не шаталась за Поттером, когда он вынюхивал меня весь год. — Ты пустил Пожирателей, — говорит она то, что всё это время распространялось в воздухе, но не обсуждалось ни одним из них. — Поверь, я помню, — от злости его верхняя губа кривится. — Можем ли мы не обсуждать сегодня все мои грехи, если я пообещаю, что больше так делать не буду? — издевательски уточняет Малфой. Он не собирается говорить с ней по душам о самом темном периоде своей жизни. Это её не касается. Его парализующая боль, жгучая ненависть и тягучий страх и стыд – всё это слишком личное, чтобы обсуждать с гриффиндоркой и явно еще не время для подобных разговоров. — Прости, — глубоко вздохнув и медленно выдохнув, говорит он. — Прости, я не должен злиться. Слушай, Грейнджер, ты нравишься мне, — слова легко слетают с его губ. То, как раньше они откровенничали даже не глядя друг на друга или скрывали правду за ироничными подколками – ушло безвозвратно с этим разговором. — И я хочу продолжить то, что между нами сейчас происходит. Малфой замечает теребящие заусенец пальцы, чуть побледневший цвет лица и бегающий по Выручай-комнате взгляд: останавливается он на чем угодно, кроме самого Малфоя. Её тревога передается и ему. Малфой от нарастающей в груди дрожи даже закрывает глаза. Мышцы напрягаются, будто в попытке защитится, выражение лица каменеет, готовое привычно держать все эмоции в узде, и даже настроение из стабильного становится дрожащим – того и гляди сорвется на малейшую провокацию. — Ничего ведь не изменилось, — снова предпринимает слабую попытку Малфой. — Изменилось то, что чувства имеют свойство перерастать в нечто большее, — отвечает Гермиона, не в силах посмотреть на Малфоя. Ей неловко обсуждать с ним подобное. Живо ещё ощущение, что в ответ она услышит насмешку или издевку, но слизеринец уже давно потерял привычку быть жестоким в её отношении. — Опять ты думаешь наперед, Грейнджер, — устало вздохнув, отвечает он. — Это просто симпатия, никто не говорит о чем-то больше. — А что, если... — с запалом начинает она, но Драко, предвидя сказанное, перебивает её. — Если это произойдет, Грейнджер, то я тебя этим не обременю. Мои чувства к тебе… они со мной уже не один год. И, согласись, всё это время они на твою жизнь никак не влияли. В комнате снова повисает тишина, и Гермиона решается взглянуть на него прямо. В лице не было ни вызова, ни привычного равнодушия — только открытое ожидание. Разговор потерял всякую спесь, оба чувствовали, что обсуждаемое сейчас повлияет на весь их учебный год. И, кто знает, может выйдет даже за пределы хогвартских стен. У Гермионы от этой мысли по спине пробегают неприятные мурашки. — Я боюсь, — слетает с её губ прежде, чем она успевает пропустить правду через фильтр уместности. — Чего? — Что все узнают, — отвечает она, смотря ему в глаза. — Что я... что я тоже... Я боюсь, что всё усложнится, — наконец, оборачивает она свой страх влюбиться в Малфоя в безопасные слова. — Если у нас осложнится всё обоюдно, то я помогу тебе с этим справится. Она молчит. Драко терпеливо ждёт. Он даже перестает перебирать в голове варианты формулировок, который бы повлияли на решение Гермионы: в конце концов, он не имеет права на неё давить. Он вообще не имеет права на её откровенность, на её тепло, её запах. Он не имеет права чувствовать дрожь от одного лишь её взгляда, посланного через весь Большой зал. Он не имеет права ощущать тугую тяжесть и касаться её кожи откровенно и грязно. Малфой знает себе цену: он в этой жизни достоин лучшего и заберет от этой жизни лишь лучшее. Так учили его родители, так подтверждало ему общество. Он достоин абсолютно всего, но он точно не достоин Гермионы Грейнджер. — Давай возьмём паузу, — сердце его ухает в желудок, там же обжигается кислотой, опоясывающая боль сводит рёбра. — Тебе нужно подумать? — уточняет он медленно. Внутреннее самодовольство и излишняя самоуверенность не давали допустить Малфою мысль, что Гермиона сейчас действительно его отвергала. — Да. Честно, Малфой, всё это становится слишком серьёзным... — снова неприятно скручивает органы, но лицо у Малфоя непроницаемое, все мышцы сведены до каменных изгибов и не выдают рушащей всё внутри бури. — Я хотела просто расслабиться. Просто обычной студенческой жизни, я не планировала... я вообще не ожидала подобных разговоров. Я... конечно, ты стал мне приятен и я ждала наших встреч, и я, честно, я получала от взаимодействия с тобой даже больше, чем я могла желать, но я не готова ни к чему серьёзному... — Грейн... — Да, я знаю, ты и не предлагаешь! Ты предлагаешь продолжить, будто ничего и нет, но это же фарс. Уже есть, Малфой, и я боюсь, что... я боюсь, что не останется другого выбора, кроме как сделать наши встречи серьёзными, — тихо заканчивает она. — Возможно, стоит остановиться сейчас, пока не слишком поздно. Или хотя бы подумать. — Сколько тебе нужно времени? — Не знаю. Пока не решу, чего хочу дальше. Малфой не хочет соглашаться. — Хорошо, Грейнджер. Я попрошу тебя сообщить, когда ты примешь решение. До тех пор я постараюсь тебя не волновать. Пойдем, я провожу тебя. Больше они не говорят. Он провожает Гермиону до гостиной факультета, на прощанье не целует и даже не касается её ладони. Гермионе кажется, что это конец, хотя Малфой и не выглядит злым или раздраженным. Спит Гермиона беспокойно. Она размышляет, не было ли ошибкой попросить паузу, ведь пусто и одиноко без Малфоя стало сразу после его согласия. Не поздно ли пытаться избежать чувств, если чувства уже внутри? Гермионе в симпатии и ревности признаться самой себе сложно. Признаться равно принять, что часть её готова простить прошлое, смириться с тем, что Малфой когда-то позволял себе унижения, жестокость и даже травлю. Признание собственных чувств граничило с унижением. Фантазия рисовала разочарование и шок в глазах Гарри и Рона. Высмеивающие статьи. Перешептывания и тычки пальцами. Все решат, что у Гермионы нет чувства собственного достоинства, если она позволяет Малфою хотя бы разговаривать с ней. Ведь никто не будет разбираться, что он даёт Гермионе ровно то, в чем она сейчас так сильно нуждается. Она не искала себе отношений, партнера, спутника жизни — она хотела получить удовольствие. Удовольствие она получала. Даже в препирательствах, спорах и малфоевском упрямстве — было что-то терапевтичное в том, что он её реакции умел выносить, с ответным жаром вступал в полемику и не боялся, что спор мог перерасти в жаркую ссору. Гермиона могла спорить с Гарри, мнения их часто не совпадали. Но споры те не заканчивались ничем, кроме слегка повышенных голосов и витающего в воздухе ощущения, что оппонент не прав. С Малфоем же каждый спор приводил к разрядке: они также могли остаться при своих мнениях, но вокруг витало ощущение завершенности, высказанного и услышанного. И Гермионе это было необходимо, чтобы спустить пар после напряженной учебы и давления тайны, в которую она сама себя же и затащила. Разумная, выстроенная логика Гермионы кричала, что Малфой — последний человек в магической Британии, к которому она может испытывать симпатию, но сердце… сердце из груди так и рвалось к любой возможности увидеть слизеринца, а сейчас болезненно стучало от решения хозяйки оттолкнуть от себя Драко. Гермиона открыла странную сторону Малфоя: спокойного, почти обычного. И именно в этом обычном она вдруг уловила что-то близкое, что-то, что захотелось рассмотреть внимательнее. Гермионе казалось, что ей нравится не просто Драко Малфой, а та часть личности, которую он мало кому показывал. И от этого признания было уже не так страшно.

***

Утром, войдя в Большой зал, она в первую очередь смотрит на слизеринский стол и находит взглядом Малфоя. Тот, на удивление, светится, заливается хохотом так, что того и гляди тыквенный сок пойдет носом. Тео в похожем настроении — Гермиона думает, что уныние слизеринцу вообще не свойственно. Блейз сидит в отдалении, магией держа перед своим лицом книгу. У Гермионы есть несколько секунд, чтобы всмотреться в нужное лицо, прежде чем она садится спиной к слизеринскому столу. Гарри быстро утягивает Гермиону в разговор: они обсуждают утреннее объявление Макгонагалл, что в ближайшие два месяца старшекурсники могут получить письма с оферами на обучения в Академиях и компаниях. Гермиона в предвкушении обсуждает список мест, в которых она бы хотела пройти практику, и это помогает ей отвлечься от мыслей о Малфое. — Гермиона, когда ты успела это сделать? — изумляется Гарри, когда подруга перед ним разворачивает 10-дюймовый пергамент с перечислением академий, фирм, узко-специализированных учреждений и ученичеств у мастеров. — От этого решения будет зависеть наша профессиональная жизнь, — занудно отвечает Гермиона. — Я выписала всё, что когда-либо интересовало меня. Буду идти по списку и вычеркивать неактуальные мне профессии, а в выбранные сама пошлю письма и свои идеи и рекомендации по ключевым показателям эффективности интересующих меня проектов или желаемого отдела, — скороговоркой тараторит она. — С ума сойти, — всё, на что хватает сил у Рона, завистливо поглядывающего в развернутый пергамент. — А что планируете вы? — выжидательно смотрит она на Гарри и Рона. Те смущенно переглядываются, ведь интересовали их всего две сферы: квиддич и аврорат. Гермиона на услышанное не подкатывает глаза и даже не начинает обвинять мальчиков в халатной подготовке. — Хм, я думаю, тебе, Рон, и правда подойдет квиддич. Ты знаешь, я не сильно разбираюсь в спорте, но мне кажется, ты стал играть заметно уверенней, в сравнении с прошлым годом. Рон второй раз за утро от слов Гермионы теряет способность говорить. После завтрака они идут на Зельеварение со слизеринцами. Там она старается на Малфоя не смотреть: хватило прошлой ошибки на уроке Слизнорта и снисходительной оценки её работы. Гермиона сосредотачивается на рецепте нового зелья и не поднимает взгляд от котла до самого окончания урока. — Мисс Грейнджер, я рад, что вы вернули себе свою собранность, — не упускает возможность проявить внимательность Слизнорт. — Очень-оч-чень хорошее зельице, не могу оценить его ниже, чем на «Превосходно». Когда Слизнорт останавливается у котла Малфоя, чтобы выставить столь же высокий балл и его работе, Гермиона позволяет себе поднять взгляд на идеально ровную спину. Малфой её взгляд если и чувствует, то виду не подает: выслушивает профессорскую похвалу, получает оценку и спешит к раковине опорожнить котел и покинуть кабинет. Он дважды проходит мимо Гермионы, и запах чистоты и свежего мороза обволакивают её, как самое пуховое одеяло в рождественскую метель. Сердце Гермионы болезненно ухает вниз, когда Малфой выходит из кабинета, в итоге ни разу на неё и не посмотрев. Она не видит Малфоя до самого ужина. А на следующий день она не видит его вообще: на завтрак приходит раньше всех, проглатывает овсянку не жуя и спешит в библиотеку, чтобы подтвердить или опровергнуть возникшую перед сном теорию. Потом четыре урока, ни один из которых не сдвоен с слизеринцами. Потом Невилл и Луна зовут Гермиону посмотреть на тренировочную короткую игру Гриффиндор-Хаффлпафф, которую капитаны команд выпросили у Макгонагалл и мадам Трюк. Гермиона соглашается. На трибунах они разжигают в стеклянной банке костер, жарят украденные Дином и Симусом с кухни сосиски, много смеются, хают расписание, обсуждают академии и даже планы на рождественские каникулы. Гермиона чувствует себя хорошо и расслабленно в компании однокурсников, но фоновая тоска не уходит, а взгляд украдкой блуждает вокруг, в надежде наткнуться на хотя бы серое равнодушие. Но Малфой на поле не появляется, делать ему тут нечего. А на ужин Гермиона не идет: наелась сосисок и потратила остаток вечера на домашние задания и разговоры с Гарри и Роном у камина. На следующее утро Гермиону от падения спасает лишь то, что она уже успела сесть за обеденный стол, когда наткнулась на смотрящего на неё Малфоя. Он глядит мягко и без подтекста. Пересекается с ней взглядом на несколько секунд, позволяет себе еле заметную улыбку и, не получив в ответ ничего, кроме её вопросительного выражения лица, отводит взгляд в свою тарелку. В тот день они больше не видятся. Хотя Гермиона снова ищет глазами, а ещё ждет в библиотеке и на патруле, но он не приходит. К своему ужасу, Гермиона с надеждой проходит мимо каждой ниши, надеясь, что вот-вот появится безмятежный, сунувший руки в карманы Малфой. Начнет дразнить её, подначивать, доводить до исступления своими самодовольными фразочками. Игнорировать её тревогу быть снова обнаруженными Филчем или кем-то повесомей в своём голосе: других старшекурсников. Так проходит ещё несколько дней, в череде которых Гермиона размышляет исключительно о трёх вещах: о желании увидеть Драко Малфоя, о домашней работе и о запретной секции, возможно хранящей ответ на вопрос, как помочь Гарри избавиться от ночных кошмаров. Тоска по слизеринцу не покидала её ни на мгновение, а перед сном особенно душила чувством одиночества и даже какого-то холода, как бы умело Гермиона не укутывалась в своё одеяло. — Ты понимаешь, что произвела открытие? — восхищенно вскрикивает Рон. — Гермиона, ты облегчила жизнь всем школьникам на столетия! — Потише, Рон, у меня раскалывается голова, — бурчит Гермиона, не имея эмоциональных сил на столь же бурную реакцию. — Гермиона, Рон прав! Когда ты придешь в себя и немного расслабишься, я приказываю тебе оформить проект и отправить его в Магический патентный офис на Комиссию, — добавляет Джинни, хотя Гермиона всего лишь хочет, чтобы они оба заткнулись. — Квилленсе «Сновидения», — бормочет Гермиона над раскрытым учебником, страницы громко перелистываются до первого упоминания слова, а остальные уголки книги подсвечиваются синим. — Потрясно, я пойду за Трансфигурацией, попробую! — опять восхищенно бросает Рон и, подпрыгнув с дивана с прыткостью первокурсника, бежит на второй этаж. — Что ты вообще ищешь? — удивляется Джинни выбранному слову. Гермиона уже давно придумала оправдание: углубленное задание о толковании рун через сновидения у древнеримских магов. Это несравненная чушь, но Джинни ни за что не будет проверять. — Ты слишком себя загрузила, Гермиона, — сочувственно добавляет Джинни и, к радости Гермионы, наконец, возвращается к своей домашке. Уставшая и измотанная, она жалеет лишь о невозможности отвлечься на Малфоя. Какой бы обессиленной она не была, у неё всегда получалось выпустить пар с Драко, а теперь она собственными руками лишила себя этого, и уже напоминала набухший и перезрелый Мимбулус Мимблетонию, готовая взорваться от малейшего давления. В этот патруль Малфой снова не приходит. И не придёт, думает Гермиона, бредя в сторону гостиной. Она сама попросила взять паузу. И в лучшем случае, Драко просто ждёт, когда Гермиона даст зеленый сигнал, а в худшем — нашёл менее замороченную девушку. В конце концов, его симпатия все эти годы не мешала Малфою заниматься сексом с другими студентками. От мысли этой становится липко и холодно, чувство ревности снова нарывает под рёбрами. Она скучает по нему. На следующий день Гермиона неспешно идет в сторону кабинета, где проходят углубленные занятия по Рунам. В класс ходит всего 7 старшекурсников, среди которых из гриффиндорцев лишь одна Гермиона. День проходит в приятном спокойствии, она даже смогла немного выдохнуть после напряженных недель занятий. Заворачивая к портрету Ленивого алхимика, на плечо Гермионы садится аккуратно сложенный бумажный журавлик. Она замирает вкопанным изваянием, сразу поняв, что такой способ связи с ней использовал лишь один человек. Он написал! Гермиона вскидывает округлившийся взгляд по сторонам, но в коридоре она абсолютно одна. Трясущимися пальцами она берет журавля за крылья, раскрывает письмо с уходящим птичьим вдохом, и читает:

Сегодня, 23:00

Остаток дня проходит с нервной дрожью по всему позвоночнику.

***

Гермиона не хочет думать, что из-за встречи с Малфоем пожертвовала своими обязанностями и закончила патруль на 20 минут раньше нужного. Она бегом преодолевает путь до гостиной, влетает в комнату и сразу в душ. На душ тратит ровно столько времени, сколько нужно, чтобы смыть запах прошедшего дня и пот недавней беготни. Малфой сидит в Выручай-комнате за школьной партой, напряженно согнувшись над 10-дюймовым пергаментом. Как же она скучала. — Привет, Грейнджер, — беспечно здоровается он, кинув на неё лишь короткий взгляд. Гермиона сглатывает, уловив приятный морозный запах. Она подходит к столу, но чувствует себя неуверенно: сесть на соседний стул? Слишком близко, одно неаккуратное движение и их колени соприкоснутся, а Гермиона уверена, что её прошибет током в то же мгновение. Сесть на диван? Слишком далеко. Будто его присутствие неприятно или она снова стесняется, как на первой встрече. — Мерлин, Грейнджер, я смотрю, ты за пару недель стала ещё более склонна к дотошному анализу всего и вся. Просто сядь, я не кусаюсь. Или ты правда думаешь, что я представляю смертельную опасность для твоих коленей? Он отодвигает соседний стул и мягко похлопывает по сидушке. Гермиона самодовольно фыркает, почувствовав приятное спокойствие от его подначек и как вернулась присущая ей дерзость. — Что тебе нужно? — она разворачивается корпусом, но старается держаться подальше в ширине пространства парты. — Я хотел предложить тебе просто общаться, — не отрываясь от письма, предлагает он. — Не хочется в этом признаваться, но мне не хватает шума от тебя. Знаешь, Блейз жутко занудный, с ним классно рефлексировать и практиковать чары, но в плане веселья – пролёт... Тео... Тео — это Тео, а Пенси все еще на меня бесится... — А я, получается, остаюсь по остаточному принципу? — уточняет она. На удивление, Малфой не раздражается. Губы его растягиваются в широкую улыбку, а потом он искренне и раскатисто смеется, откинув голову назад и даже отложив перо. — Ох, Грейнджер, да, я именно об этом, — отсмеявшись, говорит он, и смотрит искрящимися глазами. Гермиона этой картиной засматривается. Ей впервые за эти недели снова легко, внутри будто расправляются прозрачные, невесомые крылья. Она ловит себя на том, что улыбается и спешит сжать губы в тонкую полосу, хотя радость, переплетенная с облегчением, не дают скрыть от Малфоя её истинных чувств. — А ещё мне нужно второе мнение по Рунам. — То есть тебе нужна моя помощь, Малфой? — Не помощь, Грейнджер, — улыбается он мягко, — второе мнение. — Я ведь маглорожденная, — улыбается в ответ Гермиона и даже слегка наклоняется к нему корпусом. — Ну вот и докажи, что в этой жалкой школке тебя хоть чему-то обучили, — наклонившись в ответ парирует Малфой, и, не отрываясь от глаз Гермионы, подвигает по столешнице развернутый пергамент с текстом. Гермиона хмыкает, но все же принимает пергамент и углубляется в чтение. — Кто занимался твоим образованием до школы? — Моя мать. — В самом деле? Не гувернантка или какой-нибудь 150-летний профессор, привезенный к тебе специально из Франции? — У моей матери не было других дел, кроме как устраивать благотворительные вечера и проводить время со мной. Так что все обучение она взяла в свои руки. Гермиона удивлена этому факту, Нарцисса Малфой никогда не рисовалась в её воображении мягкой и заботливой матерью. — Ну, вот, например. Ты написал ᚦ как «величие». На самом деле это Турисаз, и оно ближе к «опасности» или «шипу». Так что твоя фраза «величие рода Малфоев» сейчас читается как «опасность рода Малфоев». — Тогда это не ошибка. Звучит урожающе. Гермиона фыркает. — Скорее, глупо, но вашему роду это тоже подходит. Замени на ᛇ – Эйваз, это как раз о силе и стойкости, — и, не дожидаясь его одобрения, она достает палочку, стирает написанный символ и исправляет на свой. — Здесь тоже лучше использовать ᛟ – Отхала для обозначения наследия, — и снова исправляет своей рукой. Потом уходит в несколько минут нахмуренного чтения, исправляет с тихим бормотанием о чрезмерном пафосе еще одно предложение и возвращает пергамент Малфою. Тот критично окидывает глазами исправления, высушивает чернила заклинанием и сворачивает пергамент в рулон. — Не хочешь сказать спасибо? — беспечно уточняет он. — Извини? — Нет, «спасибо», — по-идиотски поправляет её Малфой и уже гаденько ухмыляется. — Да брось, Грейнджер, я же оказал тебе услугу: ты обожаешь поучать и быть правой, а я дал тебе такую возможность. — Знаешь, верни пергамент, я исправлю руну силы на руну беспричинной напыщенности, — подхватывает его игру Гермиона. Она не может на него злиться. Не хочет, как у них заведенно, вскочить, хлопнуть дверью, обозвать или даже ударить Малфоя по плечу. Во-первых, она не уверена, что эмоционально переживет прикосновение к его телу. Во-вторых, вся усталость и тоска прошедших недель испарились из её памяти, стоило ей только заговорить с Малфоем. Ей с ним по-дурацки хорошо и отказываться от этого ощущения сравнимо зашить себе рот перед ароматным стейком идеальной прожарки. Малфой сидит напротив, молча прикусывает губу, чтобы не рассмеяться, и не отводит от гриффиндорки взгляд. Помощь с домашкой ему была не нужна, исправления Гермионы ничтожно малы и даже не повлияют на итоговую оценку. Он позвал её, потому что хотел увидеть. И Гермионе не нужны для этого вербальные подтверждения. — Как прошла твоя неделя? — неожиданно буднично и спокойно спрашивает он. Гермиона оценивает его позу: Малфой расслабленно откинулся на спинку стула, локтем уперся в столешницу, а виском в сжатый кулак. Он с мягким интересом смотрит на Гермиону в ответ, и, кажется, он вообще не сводил с неё взгляда с того самого момента, как она взяла в руки пергамент. — Сегодня был неплохой день. — Потому что встретилась со мной? — не сдерживается он. Гермиона прыскает и подкатывает глаза. — Не бери на себя слишком много, Малфой, — он фыркает на вернувшуюся ему фразочку. — У тебя всё? — А ты спешишь? — спрашивает он со спокойной уверенностью, заранее зная, что Гермиона сейчас меньше всего хочет покинуть Выручай-комнату. Не зря же они с Тео разработали целую схему по привлечению внимания гриффиндорки. Малфой разбудил друзей в два часа ночи сразу по возвращению из Выручай-комнаты, в которой Гермиона столь безжалостно попросила о паузе. Блейз послал его куда подальше, с остервенением задернул балдахин и, судя по дрожащему гневом бормотанию, наложил обеззвучивающие чары. А вот Тео – храни Мерлин Тео – Тео был воодушевлён решением задачи сильнее, чем просмотром магловского кино для взрослых. Он тогда расхаживал по всей комнате, как безумный гений путался в кудрях пальцами, всплескивал руками и не сдерживая голоса декларировал: «Эмоциональные качели». Он говорил, что Малфой Грейнджер разбаловал, а она из него сделала комнатную болонку. Малфой отрицал и не соглашался, но Тео мнение друга никогда особо интересно не было, он не упускал возможность напомнить Малфою, сколько неверных решений и суждений тот успел принять за столь короткую жизнь. Грейнджер нужно наказать! Хочет паузу? Пусть поймет, какая жизнь может быть без Малфоя. — И что, ты прикажешь мне её игнорировать? — выслушав Тео, уточняет Малфой. — Это же бред. — Просто доверься мне! — экспрессирует Нотт. — Не смотри на неё, старайся не попадаться ей на глаза, растворись! — загибает он пальцы на каждый аргумент, Малфой внимательно слушает, а на следующее утро получает толчок в ребро и короткое: «Она. Смейся давай!» и Малфой хохочет, как не смеялся никогда в жизни. — Придурки, — под нос себе бубнит Блейз, который даже отсел подальше от своих неугомонных друзей. С того дня начались тяжелые, томительные и мучительные дни без Драко Малфоя в поле зрения Гермионы Грейнджер. Им обоим эти дни не понравились. Малфой ещё заметил, как же часто до этого он намеренно ходил в местах, где могла быть Гермиона и как без этих маршрутов жизнь в школе стала пустой и пресной. — Лишь уточняю, нужна ли ещё чистокровному волшебнику моя помощь, — с мягкой улыбкой отвечает ему Гермиона. В итоге они препираются, сидя каждый на своем месте до часа ночи. Обсуждают первенство, которое они делят в освоении Свободных заклинаний у МакГонагалл; углубленное изучение Рун, на которое Малфой не пошел, потому что руны его никогда не интересовали, но знания пригодятся в профессиональной сфере, поэтому базовую программу он не бросил. Даже успевают попрактиковать Дезиллюминационные чары, которые каждый раз с трудом давались Гермионе, пока Малфой не поделился своим способом сосредоточения на магии, после чего заклинание у Гермионы вышло превосходным. Душу ей грело, что с Малфоем можно было обсуждать учёбу на равных. При всей любви к Гарри и Рону, те на уроки могли лишь гневаться: на подачу материалов, объём домашней работы и низкие оценки их стараний. Джинни, хоть и была одаренной во многих дисциплинах, на учёбе тоже повернута не была: она делала своё дело, не прыгая выше головы, и была довольна результатами. Но Гермиону учёба увлекала всегда на уровне хобби. Ей нравилось учиться, узнавать новое, делиться знаниями, обсуждать гипотезы и дискутировать, чтобы глубже понимать вопрос. И Малфой даже в этом её удовлетворял. — Они сверлят дыру в зубе? И заполняют её цементом? Это звучит дико, я знал, что все маглы живодеры, — поморщившись, говорит Драко, когда они с Гермионой уже идут по темным коридорам в сторону гостиной Гриффиндора. — Это совершенно не больно, зуб анестезируют. — Что это? — Обезболивающий укол в десну. Укол — это… ну, в общем, когда очень тонкая и острая игла вводится под кожу… — Ауч, — Драко рефлекторно накрывает щеку ладонью, будто пытаясь защититься от воображаемой иглы. — «Обезболивающее» и «острая игла под кожу» в одном предложении, Грейнджер? — Ты такой драматичный, — подкатывает глаза Гермиона, но нисколько не злится. Они останавливаются, не доходя до лестничной площадки перед портретом Полной Дамы. Гермиона смущенно теребит край кофты, а Малфой расслабленно останавливается напротив. Он даже не доходит пару ступеней, чтобы поравняться с Гермионой в росте. Она заглядывает ему в глаза и утопает в теплом серебряном свечении, которое с интересом оглаживает её лицо. — Спокойной ночи, Грейнджер, — тихим голосом говорит Малфой. Гермиона в силах лишь кивнуть. Если бы она открыла рот, то Малфой бы услышал страшное признание: «Я больше никогда не хочу, чтобы ты уходил». Он первый отходит от Гермионы, спускаясь на ступеньку, замирает там на пару секунд, а потом поворачивается спиной и спешит вниз по лестнице. Вскоре до Гермионы не доносится даже шума его шагов, но свежий морозный запах еще мягко левитирует вокруг. Теперь Гермиона получает внимание Малфоя ежедневно. Он кидает на неё взгляд на переменах, на ужинах, на уроках, даже один раз ей приходится прикрыть улыбку ладонью, когда Блейз, заметив интерес Малфоя, шлепает тому по затылку и возвращает его внимание к черенкам Алихоции. Малфой заглядывает в библиотеку, но садится за стол напротив и все два часа кидает Гермионе то дразнящие улыбки, то журавликов с глупыми приписками, то нарочито близко проходит мимо её стола, когда идет за очередной библиотечной книгой, которая, Гермиона уверена, ему совершенно не нужна! Но поведение Малфоя забавляет её сильнее, чем должно. Ведет он себя дурашливо, человек со стороны бы сказал «влюблённо», но Гермиона об этом слове старается не думать. Она вообще старается не думать: хватит, надоело. Пусть мысли останутся продуктивными в учёбе, в будущей работе и в помощи её друзьям, но с Малфоем думать она больше не хочет, мысли и анализ только всё портили. Без бесконечного рационализаторства так легко хихикать с помятых крыльев наспех сложенных записок:

«Ты знаешь, что шепчешь себе под нос, когда читаешь? Жутко раздражает!»

«Пимс уснула. Ставлю галлеон, что ты её усыпила своим бормотанием».

«Хватит скрипеть пером!»

Гермиона переворачивает полученный пергамент и, сжимая губы в скрытой улыбке, царапает нарочито громко:

«Это я твоё имя сто раз писала – одно из условий проклятья».

Малфой хмыкает на полученный ответ, а потом вслух громко просит не отвлекать его от домашней работы. Мадам Пимс вздрагивает ото сна с хрюкающим звуком и сразу делает ей и Малфою замечание, чтобы те были тише и не мешали другим студентам. Некоторые из соседних столиков оборачивают на них головы, но, заметив Малфоя, сразу отводят взгляды. — Тебе конец, — шепчет одними губами Гермиона, но сразу улыбается Драко также довольно, как улыбнулся он ей на угрозу. Но из библиотеки им было не суждено выйти вместе. Невилл неуклюже (по мнению Малфоя) плюхается к Гермионе за стол. Гермиона хоть и не любила заниматься вместе, не была против компании однокурсника: парень всегда был старателен и усерден, болтал мало, а Гермиона эти качества ценила. Малфой осматривает парочку не дольше минуты, потом собирает вещи за пару мгновений и оставляет Гермиону с Лонгботтомом наедине. Делать ему тут было больше нечего: вообще всю домашку Малфой закончил ещё вчера. На следующий день, в пятницу, Гермиона видит Малфоя лишь за завтраком: уроков сдвоенных нет, а на ужин слизеринец не приходит. И Гермиона догадывается почему. — Малфой, ты как чёрт из табакерки! Прекрати выскакивать! — она почти взвизгивает от испуга. — Что такое табакерка? — ухмыляется Малфой, даже не думая извиняться за внезапное появление. — Коробочка, где раньше хранили табак, — хмуро отвечает Гермиона, обходит слизеринца и продолжает путь по темному коридору. Пришёл! Сердце стучит неприлично быстро, ведь сейчас они не окружены другими студентами, их не разделяют парты или библиотечные правила. Темно, пусто и они совсем одни. Даже отойдя на несколько метров, Гермиона чувствует запах морозной чистоты, который каждый раз её уютно окутывает. Она слышит за своей спиной неспешный шаг, и даже незаметно замедляет свой: всё-таки последнее, чего она хочет сейчас, это убежать от Малфоя. — Типа для сигарет? — Типа для сигар. — Чем они отличаются? — Много чем. Сигары крупнее. — А что такое «чёрт»? — Малфой, — она круто разворачивается к нему лицом и чуть ли не врезается носом в грудь: настолько близко подошел слизеринец. Гермиона делает шаг назад, чтобы иметь возможность задрать голову и посмотреть Малфою в глаза. — Ликбез по магловскому миру? Я почти каждый день вижу тебя в библиотеке, ничему не научился? — Ничему, Грейнджер, ты оказалась намного интересней пыльных книжонок, — обезоруживающе бросает он. Малфой одинаково умело заводил её до состояния огнеопасной газовой горелки и гасил до кроткого потерянного оленёнка, чем умело и пользовался. Признание, беспечно слетевшее с его губ, внутри Гермионы устроило 10-бальное землетрясение. Дрожь прошлась по ногам, пальцы похолодели, а сердце застучало как после изнуряющей пробежки. Благо, в коридоре было недостаточно света от факелов, и Малфой не заметил лихорадочный румянец на щеках Гермионы. Она ведь тоже сильно скучала. — Хотел проверить, снимешь ли ты с меня баллы, когда мы уже не спим вместе, — добавляет он со смешком. — Да тише ты! — Кого боишься, Грейнджер, — игриво, напоминая поведением Тео, говорит он. — Портретов? Призраков? Первокурсников? — Я не сниму баллы, за то, что ты тут шатаешься, но прекрати меня раздражать, иначе я оштрафую тебя за это. — Разве положено по регламенту? — ухмыляется он и идет по коридору вперед спиной, чтобы ни на секунду не открывать взгляда с хмурой Гермионы. — Ты сегодня на редкость веселый, Малфой. — Тренировка вышла удачной. Эшкрофт выбил сегодняшнее время у Трюк, нам надо поднатаскать нового загонщика. Поттер весь позеленел, когда пришел на поле, а там мы. — Ты говоришь о моём друге, — холодно напоминает она. — Да брось, Грейнджер, уверен, Поттер обо мне и похуже отзывался. Он прав. Гарри ворвался в гостиную злым чертом, матерился и пару раз обозвал слизеринцев каждого пофамильно. Малфоя и он, и Рон, и Джинни тоже припомнили. Закончилось всё тем, что Гарри в сердцах пнул журнальный столик и чужие пергаменты полетели в пышущий жаром камин. Поднялась суматоха, вскрики, огонь-то потушили, а вот многие пергаменты восстановить не удалось. Гарри настолько устыдился своего поведения, что помогал пострадавшим восстановить рефераты и даже написал одну работу за первокурсника. Хотя, судя по восторженному взгляду мальчика, сожженного пергамента у него и не было, просто хотелось что-то получить от героя войны, раз автографов Гарри не давал. Гермиона Малфою не отвечает, пока тот идет перед ней спиной вперед, она сворачивает в незапланированный коридор, только чтобы немного сбить спесь с этого самодовольного дурака. — Честер отбил башку и проваляется в больничном крыле не меньше недели, потом восстановление. Помфри уже запретила ему играть ближайший месяц, а матч через 8 дней. Уоррингтон до этого в команде был запасным, нам нужно было выбить время, чтобы с ним отработать тактики. Гермиона еле сдерживается, чтобы не замедлиться или вообще остановиться, ведь не каждый день она слышит оправдания Драко Малфоя. Но она упрямо идет вперед, пока её не нагоняет холодное: — Просто хочу, чтобы ты знала: мы это сделали не со зла. Она все-таки останавливается. Сердце не унимается, ладони волнительно потеют. Новая часть личности Малфоя: вовлеченная, честная и не озлобленная нравится ей также сильно, как страстная, самодовольная и спесивая – без этих черт Малфой просто не Малфой. — Спасибо, что пояснил, — обернувшись через плечо, говорит она. Он был откровенен, она должна ответить тем же. Малфой кивает. Руки спрятал в карманы, позой напрягся, но Гермиона мягко, еле заметно ему улыбается. Заметив её улыбку, он вдруг весь самодовольно раздувается и выдаёт: — Мы сделали не со зла, но это не значит, что мы не получили удовольствия от их перекошенных морд! И сияет он так ярко, что Гермиона, пусть и хмурится первую секунду, потом взрывается хохотом, и Малфой подхватывает её веселье. И смеются они легко, не боясь быть услышанными призраками, старшекурсниками или Филчем. — Как же я жду, когда Гарри выхватит снитч у тебя из-под носа, Малфой, — смеясь, признаётся Гермиона. — Пойдём, я почти закончила, — и не дожидаясь парирования от Малфоя, возвращается в нужный коридор и идет неспешно, желая провести с Драко немного больше времени. — То есть ты даже не собираешься болеть за меня? — наигранно изумляется Малфой, когда нагоняет Гермиону и теперь идет слева от неё шаг в шаг. — С чего бы? — Разве мы не друзья? Знаешь, я уже заметил, что за своих друзей ты глотку перегрызть готова! Подумал, твоим другом быть намного выгоднее, чем любовником и тут на тебе... — В первую очередь ты слизеринец, Малфой. А я всегда буду болеть за свой факультет. Малфой и рад бы ответить что-то едкое, но Гермиона жестом призывает к молчанию. Он прячется в тени коридора, пока староста разгоняет трех второкурсников, которые, по её словам, всего лишь хотели сходить на кухню за порцией вечерних кексов. Гермиона штрафует каждого на 10 очков и отправляет в спальни факультета. — Я наложила на вас отлеживающее заклинание, через 10 минут мне придет оповещение, если вы не попадете в свою гостиную и тогда вас уже отыщет мистер Филч и вы не отделаетесь всего лишь тридцатью очками! Марш в комнаты! Мальчишки ретируются со скоростью заклинания, а Малфой, иронично похлопывая, выходит из тени замка. — Ты блефовала? — Разумеется, — хмыкается Гермиона. — Старшекурсников лично приходится отводить в гостиные, а младшие курсы можно просто припугнуть. — Я думал, ты блюстительница всех правил и кодексов, Грейнджер. — Будь это так, я бы никогда не нарвалась на Пушка. — На кого? Они бродят по замку еще не меньше получаса: Гермиона уже давно должна была закончить обход, сейчас даже ей нельзя бродить по территории замка. Но она рассказывает про Пушка, про Норберта, даже про тролля и как в ту ночь обрела лучших друзей. А Малфой слушает, конечно, не без насмешливых комментариев и колких фраз, но слушает внимательно и не скрывает удивления, что Гарри и Рон не подружились с Гермионой в первый же день. Не потому что Гермиона была завидным другом, а потому что Поттер совершенно не умеет выбирать компанию. Гермиона цокает, подкатывает глаза, взмахивает руками, но не злится. Она знает, что подтрунивает Малфой не со зла, что шутит едко, скорее чтобы себя высмеять, а не её задеть. Он провожает её до гостиной, желает спокойной ночи, и уходит, снова физически не нарушая её границ. Гермионе от этого спокойно, но и желание его прикосновений начинает болезненно покалывать под кожей. Дежурства в выходные Малфой тоже не пропустил. В субботу пришёл снова игривым и чересчур болтливым, а вот в воскресение — отстраненным и хмурым, явно уставшим от тренировки. Раздражение на Гермионе не срывал, просто молчал и иногда грязно выражался на «полуночных недоумков». Гермиона запретила ему приходить на патрули в понедельник, после инцидента с Пивзом. Это был стандартный обход, в который даже не попалось ни одной парочки или ищущих приключений студентов. Гермиона шла по коридору с шутящим про её волосы Малфоем – сегодня он вновь был веселым – пока вдруг гриффиндорка не замерла, прислушиваясь к чему-то вдалеке. Драко замолчал и тоже прислушался, в позе его однако не было страха, скорее спокойная сосредоточенность. — Боже, это Пивз, — дрожащим шепотом говорит она, испуганно дергается в одну сторону, потом в другую в надежде увидеть спасение, пока Малфой не останавливает её метание, схватив за запястье и потащив обратно в сторону коридора, из которого они пришли. Там была небольшая подсобка с запасной канцелярией, Малфой об этом знал, потому что часто здесь пополнял запасы Снейп. Драко заводит Гермиону в комнатку и закрывает дверь. Внутри достаточно места, чтобы отойти друг от друга, но Малфой не снижает давления с девичьего запястья, а Гермиона не в силах отодвинуться от долгожданного теплого тела. Малфой прижимается спиной к двери и поворачивает голову, чтобы ухом касаться деревянной поверхности и слышать, что происходит снаружи. На Гермиону он внимания не обращает, не замечает изменившийся взгляд и как зашлось дыхание. Гермиона подается вперед, прижимается к мужской груди и тоже пытается прислушаться к присутствию Пивза, но слышит лишь колотящееся то ли от напряжения, то ли от её близости сердце. На этот раз он замечает изменившуюся атмосферу, слышит её учащенное дыхание и как его собственные пальцы горят на запретной коже. — Побудем немного здесь, — лишь бы что-то сказать и разрушить создавшуюся атмосферу, говорит Малфой. Он отпускает запястье и распрямляется во всех позвонках, чтобы отдалиться от Гермионы хоть на драгоценный сантиметр. Та улавливает движение и делает смущенный шаг назад. — Извини, я тоже хотела послушать, — оправдывается она, опустив пристыженный взгляд в пол. Малфой прочищает горло тихим кашлем, но ничего не отвечает. — Если он нас увидит, то разнесет слухи... — испуганно тараторит она, но Малфой сразу накрывает её рот ладонью. Крупная дрожь пробивает оба тела. Малфой сжимает челюсти, Гермиона же распахивает карие глаза и воззирается на него. — Тише, Грейнджер, — добавляет он шепотом, а руку со рта не убирает, хотя Гермионе хватает ума больше ничего не говорить. Ладонь у него горячая, средний палец уместно лег в линию смыкания губ, и если Гермиона едва шевельнет ими, то сможет коснуться желанной кожи кончиком языка. Она знает, что это ничтожное действие изменит всё и она готова на него решиться, но Малфой убирает ладонь, будто прочитав её намерения. Он снова прислоняется ухом к двери и прислушивается. Затем слегка приоткрывает дверь. — Тихо, — шепотом говорит он и бесшумно закрывает дверь. — Выходи первая. Пройди до восточного крыла и подожди меня минуту, я выйду позже, догоню тебя и провожу до гостиной. — Не нужно, я ещё не закончила патруль и не хочу рисковать. Я пойду, ты подожди немного и иди к себе, — хватит испытывать судьбу совместными похождениями. Если Гарри и Рон узнают о ней с Малфоем через слухи, это будет настоящей катастрофой. Гермиона подходит к двери, снова оказавшись к Малфою слишком близко. За такое длительное время это первый раз, когда они касаются друг друга. Малфой выше, смотрит на неё слегка склонив голову и пытаясь в слабом освещении факелов рассмотреть её лицо. — Я бы хотел еще побыть тут с тобой, — честно говорит он, полностью обезоруживая Гермиону. Она смотрит ему в глаза, замирает пальцами на ручке приоткрытой двери и не знает, что ответить. — Иди, Грейнджер, для друзей мы сейчас стоим чересчур близко. Он делает шаг назад, освобождая дорогу и не давая ей возможности совершить ошибку и остаться с ним до самого утра в этой каморке. Гермиона уходит, а на следующий день в библиотеке, куда Малфой снова пришел нарушить всю их конфиденциальность, просит его больше не приходить на патруль. Малфой слушается и в тот вечер не приходит. Патруль без него проходит тоскливо и даже воздух в замке как будто становится холоднее. Гермионе кажется, что она снова оттолкнула его, хотя в этот раз этого ей хотелось меньше всего.