Театр.

Зайдя к себе в комнату он не сразу понимает, что не ошибся дверью. На кровати, похожей на его собственную, сидит светловолосый парень с гитарой и что-то сосредоточенно пишет в тетради карандашом.    Присмотревшись, Антон понимает, что кровать все-таки его, но почти сплошняком покрыта ковром из нот, обрывков текста, каких-то фоток и открыток, будто бы светловолосый парень распечатал всю доску из «Пинтереста» и выложил ее на покрывале. Впрочем, в этом времени люди, наверное, вдохновлялись как раз так.   Играет довольно громкая музыка, по столу раскиданы бумаги с еще какими-то нотами и текстом, и только по разрисованному чернилами плечу второго парня Антон окончательно убеждается, что попал куда надо.   — А, — оборачивается татуированный Эд, — здарова, мы тебя попозже ждали, извини за бардак. Егыч, двинься.   — О, — светловолосый парень приподнимает голову, — сейчас.   — Да сиди, — тормозит его Антон.    Он проходит к шкафу, забрасывает внутрь рюкзак.   — Не, реально, — Егыч, или, по всей видимости, Егор, виновато поджимает губы, — прости за это. У меня просто сосед — долбоебина, агрессирует и на меня, и на музыку. А писать где-то надо.   — Да, такие дела, — кивает Эд, и, собрав листы со своей кровати, пересаживается на стул, чтобы освободить Егору место, — я предложил тусить у нас, ты не против? Мы вроде не шумим.   — Тусите, конечно. — Антон падает на освободившуюся кровать и только сейчас понимает, насколько на самом деле устал.    — Тебя Макар искал, — припоминает Эд.   — Кто?   — Тренер твой, Макаров.    «Значит, у тренера фамилия Макаров, надо запомнить», — помечает себе Антон. Быть прыгуном во времени непросто, иногда и правда приходится подстраиваться и импровизировать, но в этой дурацкой ветке все сильно сложнее.   — А, да, он меня нашел, — отзывается он и, чтобы пресечь возможные расспросы, накидывается сам, — а что вы пишете?   — О-о! — оживляется Егор. — Тут просто суперидея, Эд такую штуку придумал, можно весь альбом в одном стиле зафигачить…   — Да ну, это мы вместе придумали… — смущается Эд.   — Ни фига! Это все ты! Просто крутота!   — А где будете играть? — Антон с удовольствием наблюдает за этими двумя.    Что-то ему подсказывает, что ни фига они не друзья. Так смотрят, так друг друга касаются… Интересно, они сами в курсе этой взаимной симпатии?   — Вот и я говорю, что надо играть! — оживляется Егор. — Надо показывать людям то, что идет у тебя из сердца, балда. Антоха, скажи?   Он легко тыкает друга в грудь, и тот только мягко улыбается. Похоже, кое-кто все же в курсе.   Они какое-то время болтают о музыке, пьют чай с бергамотом, который тоже окунает Антона в ностальгию по своим студенческим годам, жуют бутерброды с колбасой в качестве ночного перекуса, которые оказываются удивительно вкусными.   Толком ничего не показав, кроме нескольких набросков и кусочка припева — классного, кстати, парни погружаются в свои черновики в поисках темы для полноценного трека, а Антон ложится спать.   Проваливаясь в мысли, ловит себя на том, что завидует. У Эда с Егором есть все: молодость, время, надежда и стремление. Антон тоже обладал этим в двадцать, а потом все куда-то проебал, сам не зная как.    А еще у этих чуваков есть любовь, пусть пока что не очень понятно, в каком именно виде, но есть же. У Антона тоже, кажется, была. Когда-то очень давно.   Очень давно.   ***   Новое утро повторяет вчерашнее один в один, как в дне сурка. Эд ноет из-под подушки, что никуда не пойдет, кудрявая челка никак не хочет нормально укладываться, и ноги, всю ночь свешивающиеся с неудобной по длине кровати, поднывают, но Антон все равно рад.   Его обыкновенно коротко стриженный блонд, одинаковые строгие костюмы и унылое, уже начинающее отекать лицо так сильно достали, что сейчас хоть сто непослушных челок ему на лоб повесь — все будет хорошо.   Но молодость и кипящая внутри энергия не вечны, и дела сами себя не сделают, поэтому Антон залезает на дно своего единственного рюкзака, ожидаемо обнаруживая там заначку. Кристаллы времени никогда не оставляют прыгуна без средств к существованию, считая достаточное количество денег и здоровья чем-то вроде настройки по умолчанию.    Спустившись вниз, Антон на всякий случай сам здоровается с комендантшей Горбачевой. Раз уж сеттинг случился таким, что он ей нравится, грех не принимать это во внимание.   — Доброе утро, Антон, — улыбается она во весь ярко накрашенный рот.   Через ее приоткрытое окошко цепкий натренированный взгляд замечает банку с растворимым кофе и обертку от зефира, продающегося до сих пор. Как все оказывается просто.   Добежав до ближайшего киоска, он возвращается обратно с добычей — тоже бегом. Двигаться в этом теле так приятно, что сложно отказать себе в удовольствии.   — Ирина… — он не сразу припоминает, — Анатольевна? Простите за вторжение, но я просто идиот и без вас никак не обойтись.   Она снова расплывается в улыбке, поднимая голову от своих записей. Те, кстати, больше похожи на план рассадки гостей. Может, у нее день рождения скоро?   — Что такое?   — Да я как сорока, падок на все вкусное и сладкое, — притворно охает Антон, — шел за завтраком, купил себе всякого и забыл, что у меня аллергия. А с соседом делиться не хочу… Вы меня спасете? Зефир такой вкусный…   — Антон, — хихикает Ирина, — мог бы просто угостить и ничего не придумывать, что ты как не родной. Чай будешь? Заходи.   — Да ну что вы…   — Заходи, заходи, первый раз, что ли? У меня тут тоже как раз завтрак.   Она суетится, открывает дверь в комнату, втягивает туда Антона, на ходу судорожно размышляющего, какие у них отношения, что совместные завтраки с чаепитием происходят не в первый раз.   «Да не дай бог».   Но все оказывается нормально. Горбачева, как подружка, рассказывает ему все универские сплетни, потом все общажные сплетни, потом про своего мужа, который не уделяет ей внимания, потому что работает сутки напролет. Антон попивает чай, старательно избегая зефира, на который у него якобы та самая аллергия, и внимательно слушает этот поток сознания. Мотает себе на ус, так сказать, потому что кое-какая информация может оказаться полезной.   Например, его противный химик Диденок — реально зверь.   — В этом году у нас Катенька Варнава от него страдает больше всех, — вздыхает Ирина, — такая хорошая девочка, а тоже попалась этому злодею, чтоб ему пусто было! Заставил первокурсницу над его же собственным исследованием работать, забесплатно! Под угрозой несдачи. А Варнава ведь даже не естественнонаучница, у нее эта химия вообще для общего развития и всего один семестр!   — Вот и мне показалось, что он в неадеквате, — кивает Антон, — над студентами издеваться — это же последнее дело! А деканат что?   — Он для них больно ценен, но никто не знает почему. Или просто все молчат, — она понижает голос, — в прошлом году он свою же собственную дипломницу на сдаче завалил. Сам. Представь! Сидел и хихикал над неправильно выбранной методикой, которую он же и допустил. Никто и слова не сказал!   — Возмутительно! — У Антона кулаки сжимаются от злости. Не только как у профессора и преподавателя, а просто как у человека. — Нужно найти способ, невозможно, чтобы это оставалось безнаказанным!   — Антош, — она треплет его по щеке скорее в материнском жесте, чем в заигрывающем, так что вся тревожность спадает, — если бы мы знали как… А то тут проблем и помимо этого придурка, прости за выражение, выше крыши. Я вот даже студентов по комнатам распихать не могу!   Она кивает на свои схемы, которые Антон принял за рассадку.   — Помочь?   — Да не знаю даже, вот смотри…   Едва не опоздав на первую пару, Антон разгребает сложные пятнашки с расселением десятка студентов по обмену, попутно распределив по разным этажам рэперов и панков. Ирина с недоверием поднимает бровь на это предложение, но Антон красноречиво кивает — мол, поверьте, это ровно то, что нужно.   А еще под шумок освобождает Егора от навязчивого соседа — как раз панка, чтобы ребятам было где писать музыку. Еще пара дней, и эта реальность схлопнется, когда они с Арсением прыгнут обратно, но хотя бы один вечер парни точно проведут без проблем.    Антону нравится делать людей счастливыми, даже если они больше калька с реальности, а не настоящие существа. Пофиг, все заслуживают счастья.   С этими же мыслями он идет после первой лекции в библиотеку, не без труда откапывает там книгу по астрологии и заворачивает ее в непрозрачный пакет. Спасибо опыту и тренировкам, он успел заметить знаки зодиака и эти странные кружочки со значками у нее на тетради. Так бы не догадался.   Компашка футболистов отыскивается без труда — спортсмены из любого времени всегда зависают в столовой.   Макс смотрит на него с недоверием, оглядываясь на своих друзей, тоже недобро настроенных. Как в джунглях, ей-богу.   — Это то, что тебе нужно, — твердо говорит Антон, протягивая пакет, — поверь. Слово даю.   Макс нехотя принимает подарок и шикает на другана, скривившегося в лице. Антон кивает и уходит быстрее, чем тот прячет пакет в рюкзак. Умный парень, не стал распаковывать при всех.    От перемены остается всего ничего, но попытка не пытка, и Антон снова почти бегом торопится в соседний корпус, где у экономистов следующая пара. Арсений сидит на подоконнике и листает книгу, издалека не разобрать какую, но вряд ли учебник — не тот размер.   Припустив было к нему, Антон останавливается — со скамейки возле окна медленно поднимается Шульгин, серьезный и злой как сторожевой пес, и ноги сами собой останавливаются.    «О, не-ет, братан, — мысленно цокает он, — в такую игру я не играю».   Так может Леха Щербаков, например. Или Белый, хотя тот уже не прыгает во времени и даже не преподает, но в прямых противостояниях всегда был силен. Но Антон другой, конфронтация «в лоб» не его метод, проще использовать хитрость, чем махать кулаками. Троянские кони, манипуляции в стиле дворцовых интриг и ассасинская скрытность — вот это ему больше по душе.   Поэтому Антон не реагирует, разворачивается и уходит с толпой восвояси. Время менять тактику.   ***   — То есть ты хочешь, — подытоживает Олеся, — чтобы я вас заперла в каморке?   Она с наслаждением вгрызается в пирожок, и Антон удовлетворенно улыбается. Кайфово находить то, что нравится другому. В такие моменты он даже не чувствует, что мир — тлен и жизнь его катится к закату.   — В каморке, что за актовым залом, — цитирует Антон и сам с себя посмеивается — теперь любой из вариантов цитаты, что из песни группы Чиж, что трека Нойза, — выдают в нем скуфа, как ни крути. — Нет, в каморке не надо. Но небольшой кабинет был бы кстати. Мне очень нужно с ним поговорить.   — Но ему это, похоже, не очень нужно, — щурится Олеся, — если приходится вас запирать?   — Он просто пока об этом не знает. — Антон старается звучать как можно более нейтрально, но в голос прорывается волнение.   — Ну конечно, — хитрит Олеся, делая неправильные выводы.   — Ты не так все поняла.   — А вот сейчас ты меня обижаешь. — Она грозится пирожком, и черная челка падает ниже, закрывая один глаз.    Антон на секунду задумывается, зачем так ярко красить оба, когда челка занавешивает один почти все время?   — Я все сделаю, дон Жуан, — вдруг соглашается Олеся, снова по-своему интерпретируя паузу, но сейчас это даже на руку, — и с тебя причитается. Может, мне тоже хочется устроить свою личную жизнь.   — О, — Антон бросает загадочный взгляд из-под бровей, — считай, уже все готово!   ***   На последней лекции, где Антон прячется на последнем ряду, потому что лектор плотно дружит с противным Диденком, а провоцировать никого не хочется, от Олеси приходит в «аську»: «Все на мази, третий корпус, 237 ауд.»   Отправив в ответ знакомый до боли движущийся эмодзи, один вид которого навевает тоску по ушедшему времени, Антон зажмуривается и мотает головой. Не время для печали, время продумать стратегию.   Но мысли путаются, и он решает следовать самому простому плану из возможных: сначала словесные ключи, потом контакт кристаллов, потом можно попытаться напомнить Арсению о том, что он любит играть в шахматы и пишет диссертацию…     Дойдя до нужного коридора, Антон останавливается.   «Двести тридцать семь», — гласит дверная табличка. Это здесь.   Не раздумывая, он входит внутрь, в небольшую по размеру комнату, кажется, класс английского или французского языка. На двери, которую он закрывает за собой, блестит щеколда — Олеся подумала, что им нужна возможность закрыться изнутри, а не необходимость быть запертыми снаружи, чтобы Арсений попросту не сбежал.   Ладно, Антон и так вывезет.   Арсений в классе тоже имеется. Сидит прямо на парте с ногами в массивных ботинках, уложив локоть на острое колено, торчащее из драных джинсов. Теперь видно, что он читает — сборник пьес Островского. Интересный выбор.   — Так это ты мое тайное свидание? — склонив голову набок, начинает он. — Оригинально.   «Да что там Олеся ему наплела?!» — возмущается Антон, но виду не подает.   — Арсений, послушай, пожалуйста, меня внимательно. Дороти, гроза, тапиока. Молоко, гнев, неожиданность, хлорелла, пыль, осязание, — серьезно и быстро выдает Антон.   В повисшей тишине почти что слышно, как Арсений моргает. Антон мысленно считает до трех, и… ничего не происходит.   — Облепиха, халцедон, сингулярность, — пробует Антон общий ключ, на который отзываются все без исключения прыгуны в любых состояниях, даже в спутанном сознании, тем более — при амнезии. По сути, это зашифрованный «сос», сигнал тревоги, его чисто физически невозможно игнорировать.   Но Арсений не реагирует совсем.   Точнее, не так. Он смеется, красиво запрокинув голову, а потом оглядывает Антона с головы до ног.   — Ладно, ты меня удивил. Ты кто такой?   — Антон.   — Антон. — Он прищуривается. — Мы виделись?   — Виделись. — Мысли мечутся по черепной коробке, как рой встревоженных пчел. Он не отозвался на самый безотказный ключ, это же невозможно! — Ты ведь Арсений?   — Арсений. Я тебя знаю? Ты не играл у нас в театре? Знакомое лицо.   — В театре не играл, но играл в шахматы, — пробует Антон, но тот снова смеется.   — На раздевание? Я бы запомнил.   Он встает с парты, делает к нему шаг, и Антон сжимается, будто бы кто-то сдавливает плечи тисками со всех сторон. Зря, очень зря он наговаривал на свое тридцатилетнее тело — оно хотя бы спокойное! А этот молодой тестостероновый лось реагирует на каждого красивого парня.   Потому что сейчас, глядя на Арсения в полный рост, он офигевает по полной. Тот похож на корейского айдола, с этими джинсами на бедрах, растрепанными волосами и глазами с такими осторожными тенями на веках, что будто бы он и не красился. Хотя Антон знает, что красился, у Арсения из его времени всегда были красивые глаза, и безо всякой подводки. А у этого — точно накрашены и от того кажутся еще более бездонными, да и весь Арсений выглядит просто охренительно.    Как краш. Как погибель.    — Говоришь, мы виделись? Учились вместе? Я переводник, так что, может быть, Институт Искусств?   Антон про себя медленно офигевает, поскольку его Арсений в терракотовом пиджаке и Институт Искусств — вещи совершенно несовместимые.    А этому такое очень бы пошло. Очень.   Он мотает головой, машинально отступая назад, и позорно замирает, как кролик перед удавом.    — М-м, — удав задумчиво склоняет голову в другую сторону, и челка открывает слегка покрасневшие скулы, — а я с тобой не спал? Реально знакомое лицо.   — Что? Э…   К таким поворотам судьбы Антона не готовила ни Академия, ни первый, естественно-научный, кстати, вуз. И жизненный опыт тоже не помогает, поскольку последние отношения закончились еще до защиты докторской, то есть — очень давно.   — Не-ет, точно не спал, — продолжает наступать Арсений, загоняя его в угол между доской и книжным шкафом, — я бы запомнил. У тебя с таким…   Он легонько толкает его пальцами в грудь, и приходится прижаться лопатками к стене. Ни один китайский военный стратег не справился бы сейчас с принятием решения, а троянский конь так вообще сказал бы только глупое «и-го-го». И глазами бы сделал так: хлоп-хлоп.    Антоновы коленки, абсолютно согласные с предыдущими ораторами, так и хотят подогнуться, и только ахуй от того, что его соблазняет собственный аспирант, удерживает тело в вертикальном положении.    — У тебя с таким ростом, — Арсений бесстыдно разглядывает его губы, — наверняка очень красивый член. Вот его бы я точно запомнил. Покажешь?    — Э-э, Арсений, — прокашливается он, все еще не в силах двинуться с места, потому что упомянутый член отзывается мгновенно. Тем более пальцы Арсения все еще бродят по груди, цепляя ткань, — а вот… откуда у тебя это украшение?   Нужно хотя бы тему сменить. А то через пару минут Антону уже перестанет быть стыдно и боязно за чужую психику.   — А что с ним не так? — Арсений дышит прямо в лицо, едва касаясь ногтем указательного пальца пуговицы на рубашке.   Приятно — до одури, но кое-кто не зря стал самым молодым профессором за всю историю Академии, да и опыт не пропьешь. Поэтому последние крупицы самообладания собираются в волевой кулак, позволяя хотя бы на пару секунд вернуться в сознание.   — У меня есть такое же, — шепотом говорит он, дрожащими пальцами хватаясь за свои цепочки и вытаскивая сразу все кристаллы из-под одежды.    — М-м... — Арсений смотрит вниз, и не очень понятно, куда именно.   — Даже цвет такой же. — Голос сам собой делается низким, грудным. Тело реагирует ярко, принимая Арсения как потенциального партнера. Страстно его желая, обожая все в нем, от косой челки до модных высоких конверсов.   С легким хмыком Арсений вытаскивает и свой кристалл тоже, и Антон точным движением соприкасает камни — это тоже может помочь, если проблема в искажениях магических волн или еще в чем-то, связанным с кристаллами, но эффекта ноль.   Точнее, нужного эффекта ноль, потому что Арсения сейчас хочется просто нестерпимо! Не факт, что так вообще когда-то кого-то хотелось, буквально магнитит к нему, и все тут.   — Может, мы родственные души? — говорит Арсений, делая еще один маленький шажок, и дыхание напрочь перехватывает.   Если следовать методичке законопослушного прыгуна, то Арсения сто процентов нужно сейчас поцеловать, потому что идти за основным течением событий — самое лучшее решение.   «Давай, — шепчет внутренний голос, — ты же и сам этого хочешь!»   Но Арсений все еще его коллега и аспирант вообще-то, и по возвращении может заявить о злоупотреблении властью и будет, конечно, прав.    Но боже милостивый, какие красивые у него сейчас губы! И разницы в росте почти нет — Антон на своих жалко полусогнутых ногах как раз ниже, чем должен быть.   — Даже жаль, — шепчет Арсений, пододвигась ближе к уху, — что я с тобой еще не спал. Но я об этом подумаю. Может быть.   Он отходит, чтобы забрать рюкзак и книгу, а потом, коротко глянув на Антоновы джинсы, многозначительно хмыкает и выходит из кабинета.   Не нужно даже смотреть туда, чтобы почувствовать, как сильно топорщит ширинку стояк.   Антон бьется затылком о стену, издав приглушенный стон. Ничего подобного о своем аспиранте он знать не хотел. Хотя всегда было понятно, что под безликим оверсайзом скрывается стройное тело, и походка у него в родном времени была красивая, легкая и царственная.    Это Антон с его ростом вечно ходил скрюченным знаком вопроса, а Арсений никогда не сутулился. И за руками ухаживал — пальцы, передвигающие шахматные фигуры, были аккуратными, изящными.   А подушечки — очень нежными. Интересно, как бы ощущались касания этих рук…    — Сука, — тянет Антон, бьется головой еще раз и, сдавшись, запускает ладонь под ремень.