Лабораторка.

Белый халат на Антоне смотрится убого. Олеся так и сказала, похихикав про рукава в три четверти от нормальных и подол на месте, где должна быть мини-юбка. Эти хиханьки с Олесей — единственное, что спасает эту дурацкую лабораторку.   Диденок с важным видом сидит за столом, периодически отпуская едкие комментарии и напоминая всем, что процесс титрования «требует концентрации и ловкости рук».   В настоящем Антоновом времени титрованием называют монтаж рилсов с подписями, но он об этом, понятное дело, молчит.   И напевает, выбрав подходящую песню, хотя она уже, по идее, должна существовать.   — Плачь, плачь, — жалобно тянет он, дожидаясь, пока очередная капля упадет в колбочку из пипетки, — титруй, фильтруй! Беги от меня-а, я твои слезы! Зови, не зови-и…   — Кто там разговаривает! — доносится строгое со стороны учительского стола, и Олеся хихикает.   — Прочитай мои письма, — тихо подпевает она, — сожги все мои песни, кис-ло-та! Я не та!   Пока они развлекаются, Антон, конечно же, пропускает момент изменения цвета раствора и проваливает всю лабораторку. Злой как черт Диденок ставит ему неуд в свою тетрадочку и выпроваживает всю группу, как только звенит звонок.   В университетах вообще есть звонки? Антон забыл.   — Ты вообще не переживаешь? — Олеся за обедом устраивает ему допрос. — Как ты теперь исправлять все это будешь, неуд у Диденка — это серьезно!   — Да ничего страшного, — пожимает плечами Антон, копаясь вилкой в типичных столовских макаронах с котлетой, — разберусь.   — Откуда ты такой просветленный, у тебя же планеты не те, ты должен бегать и переживать, как зайчишка-трусишка!   — Я видел будущее, — не может удержаться от иронии Антон, — там все будет хорошо.   — Я серьезно!    — И я серьезно. Все нормально. Главное, иметь решимость принимать повороты судьбы.    — Меня восхищает твоя решимость добраться до нашего красавчика, — щурится Олеся, и ее даже почему-то не хочется поправлять, — если бы у всех были такие шансы.   — Они есть, котик, — Антон собирает посуду на поднос, — они точно есть.   ***   После третьей пары в переходах между корпусами немноголюдно. На лавочке за здоровенным цветком в кадке сидит одинокий Макс, погрузившись по самые уши в чтение. Книга в его руках подозрительно знакомого размера, но названия и автора не видно, она завернута в газету, как в супероболожку.   «Умный мальчик», — кивает внутри себя Антон, незаметно проходя мимо. Такое намерение ни в коем случае нельзя спугнуть.   А вот его собственное — необходимо нормально оформить. Раздумывая вчера ночью о возможных ходах, Антон не без труда отмел вариант замутить с Арсением, хотя это было бы самое быстрое сближение из возможных, но самое опасное во всех смыслах. Поэтому втираться в доверие нужно было исключительно с дружеской стороны.   Тем более еще не ясно, что вообще с ним делать, как «включить» глухое даже к железобетонно работающим ключам сознание? Антон, твердо ступающий по бетону межкорпусных галерей, ощущает себя точно таким же черствым. Как все опытные прыгуны, в моменты пиздеца он совсем ничего не чувствует, и сейчас он даже не ужаснулся от того, что Арсений до сих пор не пришел в себя.   Так что настало время для решительных действий.   «Ничего, — сам себе говорит он, когда ноги приносят его куда надо, — и не из таких дыр вылезали».   И толкает дверь в актовый зал.   Откуда в университете, в котором существует здоровенный атриум с собственной сценой, дополнительный актовый зал — нет ни малейшего понятия, но, скорее всего, это хлопоты студсовета, потому что до получения гордого названия «актовый зал» это стопроцентно была просто большая аудитория.   — Здравствуйте, — вежливо шаркает ножкой Антон, сканируя глазами помещение.   Вдалеке на стульях пара девчонок что-то читает, и они ему не очень интересны, а вот ближе ко входу, держа в руке телефон, вышагивает туда-сюда невысокий мужчина с выразительным профилем и очень серьезным взглядом.   — Здравствуйте, — говорит он, оглядывая Антона с ног до головы, — вы ко мне?   Значит, не ошибся.   — Да, — потупив взгляд, притворяется бедным родственником Антон. Будет очень иронично, если руководитель студенческого театра не заметит, что это игра. Или наоборот, заметит и высоко оценит? Неясно, что лучше, — Сергей Борисович?   — Он самый. — Мужчина приподнимает подбородок.   — Я Антон, пришел проситься к вам в театр.   — Да что ты говоришь, — улыбается тот, — с чего вдруг?   — У меня нет таланта никакого, к сожалению, — вздыхает Антон, — хотя я бы хотел, чтобы он был. Но я пробовал в школе — меня не взяли. Я бы и сейчас не докучал вам, но у меня проблема.   — Вылетаешь?   — Вылетаю. Кажется.    — Философия? — понятливо кивает Сергей.   — Химия. Аналитическая.   — Уф. — Звук получается таким колоритными и ярким, что Антон про себя складывает губы в доисторический мем «Нот бэд», потому что это действительно неплохо.   Приятно, когда руководитель театра сам по себе хороший актер.   — Общественная деятельность может дать дополнительные баллы, так что я пришел просить вас, — продолжает жалобить Антон, но Сергей машет рукой.   — Понял я, понял, не ты первый, не ты последний. Оставайся, раз пришел, — он смотрит на часы, — репетиция как раз через двадцать минут.   — Сегодня?   — Конечно. Или передумал?   Антон качает головой. Через пару часов будет тренировка по баскетболу, на которую он тоже должен, по идее, прийти, но если выбирать между Арсением и обиженным тренером Макаром (или Макаровым, как его), то выбор, конечно, очевиден.   Народ собирается довольно быстро. Арсений, его дружок Шульгин и танцор в кепочке приходят как раз к началу репетиции и, кажется, даже не удивляются. Только Шульгин смотрит недобро и отходит подальше, когда Сергей объявляет разминку.   — Доживешь до эндшпиля, шахматист? — подмигивает ему Арсений, нарочно подтасовывая распределение, чтобы попасть к нему в напарники.   Антон разминает руки и зачем-то щелкает пальцами, прозорливо предполагая, что занятие будет долгим.   Арсений, конечно, хорош. Короткие этюды и длинные заходы, задания на импровизацию и сценическое движение получаются у него так хорошо, что даже не верится. Потому что по голосу и некоторым фирменным жестам это все еще Антонов Арсений, просто в других одежде и возрасте, и видеть у него такой яркий театральный талант удивительно и непривычно. Но красиво — до ужаса.   Тот явно наслаждается неуклюжестью и растерянностью Антона и вертит им как хочет, пока они выполняют задания. Краем глаза Антон наблюдает, как Шульгин скрипит зубами в углу. Может, они мутят? Арсений из этого времени явно дал понять, что как минимум бисексуален.   — У вас есть какая-нибудь постановка? — решается Антон задать вопрос Арсению в перерыве.   — Борисыч с этим не связывается, потому что никогда не угадаешь с пьесой. То деканат запретит, то самим студентам не в кайф, — Арсений расслабленно растягивается на стуле, даже не думая уходить к своим друзьям, — я предлагал что-то вроде комедийного спектакля на День Факультета, но у нас столько материала нет. Мы же большей частью импровизируем.   — Так и импровизируйте, — мозг сам собой ищет решение, хотя Антона вся эта история совсем не касается, — возьмите каких-то зачинов более-менее по теме, а дальше просто играйте как есть.   Арсений смотрит на него с прищуром.   — Мне не приходило это в голову. Сергей Борисович!   Тот поднимает голову от ежедневника, в котором всю репетицию что-то помечал.   —А?   — У нас идея по поводу выступления!   Антон даже дергается. Слишком приятно звучит это «у нас».   ***   После репетиции, финал которой превратился в обсуждение форматов, концепций и декораций, Антон ловит Арсения на лестнице.   — Можно с тобой поговорить?   Шульгин, тоже, кстати, показавший себя как отличный актер, открывает рот, чтобы что-то сказать, но танцор в кепочке дергает его за рукав.   — Увидимся, — буркает он и исчезает в полумраке коридора.   «Не хотелось бы», — ежится под тяжелым взглядом Антон.   — Знаешь, я чего подумал, — Арсений задумчиво трет подбородок, — можно вытаскивать преподов на сцену и спрашивать заходы у них. Типа «ваш самый любимый фильм», и потом в этом жанре играть этюд…   — Это круто, и мы обязательно все обсудим, но сначала поговорим. — Антон тащит его по лестнице на первый этаж и еще немного ниже — туда, где закрыта дверь в подвал, но есть укромное место.   «Для поцелуев», — услужливо подкидывает подсознание, но он обрывает эту ветку жестким мысленным «заткнись».   — Вообще это правда хорошая идея, — продолжает размышлять неожиданно послушный Арсений, спускаясь за ним, — и Борисыч хотел побольше внимания к театру. А если хорошо выступим, то у деканата не будет больше власти заворачивать все наши идеи. Что? Куда мы пришли?   — Арсений, послушай меня, пожалуйста. Облепиха…   — Ты опя-ать, — расплывается в улыбке этот чеширский кот.   — Облепиха, халцедон, сингулярность, — внимательно и твердо повторяет Антон, держа в кулаке кристалл, — не понимаю, почему не срабатывает. Ну-ка дай свою цепочку.   — Уф, так сразу. — Арсений только облизывается и не препятствует, когда Антон не очень-то уверенным пальцами достает и его камень тоже, чтобы сжать оба в ладони.   Сосредотачивается, концентрирует силу в обоих кристаллах сразу — так делают, когда один из них поврежден, — но снова ничего не происходит.   — Не понимаю, — бормочет Антон, игнорируя чужой тихий смех.   — Это загадка, да? Я люблю загадки, — Арсений облокачивается на перила и откидывает челку со лба, — а ты что, разбираешься в украшениях? Твой папа случайно не ювелир? Иначе откуда у него такое сокровище?   Он трогает своими длинными пальцами кудряшки прямо над ухом, и по спине прокатываются мурашки размером с самосвал.   — Ты реально меня не помнишь? — Антон смотрит прямо в глаза и на всякий случай отшагивает назад, чтобы не поддаваться соблазну. — Шахматы, диссер, «Что? Где? Когда?»   — Ты играешь в «ЧГК»? — удивляется Арсений. — Или у вас так баскетбольная сборная называется?   — Это ты играешь в «ЧГК».   — Я? — Арсений смеется. — Только если в прошлой жизни.   — Может, и в прошлой, — пробует Антон и вдруг догоняет, — подожди, а откуда ты знаешь про баскетбольную сборную?    В настоящем времени Антон тоже играл, и настоящий Арсений знал это прекрасно.   — Ну, — он вдруг смущается, кажется, даже искренне. Опускает взгляд, запихивает ладони в карманы узких джинсов, — я в курсе.   — Как?   — Навел справки. — Он смотрит прямо, но за этим колким прищуром не удается скрыть ни легкий румянец, ни нервное сглатывание.   Флирт? Это что, реально флирт?   — Ты еще говорил, — Арсений облизывает губы, и теперь это на сто процентов флирт, — что знаешь, где взять живую музыку. Ты еще и музыкант, да?   Он отлепляет одну руку от перил, и Антон снова отшатывается назад, чтобы между ними оставалось хоть какое-нибудь расстояние. Он не оглядывается, хотя боится потерять равновесие, но, как дикого зверя, не выпускает Арсения из поля зрения. А то мало ли.   Арсений действует на него однозначно сильно и однозначно плохо. Очень плохо.   — Я — нет, — мотает головой Антон, и челка прыгает по лбу, — но мой сосед — музыкант. И его друг тоже. Так что…   — Со-сед, — тянет Арсений и не закрывает после этого рот. На нижней губе поблескивает тоненькая полоска влаги, и грудь вздымается от дыхания чуть более глубокого, чем обычное.   Невыносимо! Гребаная физиология!   — М-мне пора, — сглатывает Антон, — я опаздываю на… на тренировку.   Едва не забыв рюкзак, он взлетает вверх по лестнице и, даже не оглядываясь, спешит со всех сил. Всех сил, которые не потратил на то, чтобы удержаться.    Тот Арсений всегда помогал Антону прийти в благостное и спокойное расположение духа. Этот — просто сводит его с ума.   ***   — Шаст, где ты ходишь! — В раздевалке спорткомплекса многолюдно и шумно, как в любых раздевалках мира.   Парень, стоящий перед ним, носит смешную кепку без козырька, номер одиннадцать на груди и фамилию «Позов». Антон не может припомнить такого баскетболиста, а потом до него доходит — это же имя этого парня! И цвета команды — оранжево-синие. Так себе выбор, честно говоря, но контраст симпатичный.   — Опоздал, простите, — импровизирует Антон, несмело проходя в глубь раздевалки. Черт его знает, кто такой этот Позов — студент или помощник тренера. Или вообще врач. Ему бы пошло.   — Дурила, — тот легко хлопает его по плечу, — у нас игра скоро, а он занимается чем попало.    Антон, вздохнув, стягивает кроссовки. Сложно вспомнить, когда в последний раз приходилось настолько сильно вникать в сеттинг и события во время прыжка. Обычно ты просто наблюдаешь и по желанию ввязываешься в интересную движуху. Антон вот с удовольствием катался на хипповом патибасе в семидесятые, напросившись туда самостоятельно.   Прыгуны ни разу не умирали и не попадали в серьезные передряги, хотя протоколы безопасности предусматривали даже экзотические опасности вроде случайных попаданий в лавину или нападений мамонтов. На практике же отдельные одаренные, чьи кристаллы позволяли больше обычного, прыгали даже в Европу в разгар чумы — и хоть бы хны.   А здесь Антон наблюдает весьма агрессивный сеттинг, не оставляющий его в покое, как будто он настоящий студент настоящего вуза. Надо поосторожнее относиться к тренировке, при такой реалистичности он и травмироваться может не ровен час.   Выйдя в зал, Антон мгновенно забывает про все тревоги. Правду говорил его настоящий баскетбольный тренер из прошлого: «Все проблемы оставляем за белой линией, здесь есть только ты, твоя команда и кольцо, которое нужно защищать».   Кроссовки ступают по обшарпанному полу, издавая любимый сердцу звук. Так скрипят только полы в спортивных залах — каждый, кто хоть раз ловил кайф от игры, знает эту совершенно особенную музыку.   Раздается свисток.   — Разминаемся, парни!   Макар, который тренер Макаров, выглядит добродушным мишкой, но сила и уверенность читается в каждом его движении. А еще опытный глаз наблюдателя сразу замечает, что он тоже — часть команды.    И дело не в том, что в какой-то момент он и сам бросает штрафные и стоит в эстафете на ведение, пусть и номинально, больше обозначая движение, чем действительно вкладываясь, — заметно, насколько ему важны даже такие мелочи.   К моменту, когда группа делится пополам и противники надевают ярко-кислотные жилетки, чтобы отличаться, Антон входит во вкус настолько, что даже забывает, кто он и зачем он здесь.   По идее, нужно просто отработать тренировку «на троечку», чтобы выглядеть частью команды. Этот факт может помочь сблизиться с Арсением в дружеском ключе — раз уж тот питает интерес к спорту, глупо было бы не разыграть эту карту. Правда, как включить память, Антон еще не придумал, но, если стать друзьями, пространства для маневра будет побольше.   О том, что Арсений, кажется, дружить без секса не собирается, он старается просто не думать. Хотя абсолютно точно осознает, что думать хочется.   — Поз, давайте-ка схемы покрутим, — командует Макар, и Антонов новый друг включается мгновенно.   — Синие атакуют первыми, защита зоной, Шаст — центровой! — быстро распределяет он обязанности.    Команда слушается беспрекословно. Спустя несколько минут Антон готов выплевывать легкие от нагрузки, но он бесконечно, безраздельно счастлив. Телу плохо, колено привычно поднывает, хотя в этом времени не должно быть травмировано, но эйфория такая сильная, что плевать.   Он летает от кольца до кольца, прыгает, обманывает и бросает, попадая даже чаще, чем в своем времени. В этом теле двигаться — отдельный, очень сильный кайф.    А еще эти кроссовки так сладко скрипят!   — Трёху! — орет Позов, забегающий в угол, ровно туда, куда мог бы улететь мяч в случае промаха.    Это рискованно, отрыв от синих маленький, и, если они перехватят мяч и рванут в контратаку, до кольца Антон не успеет, да и остальные тоже далековато. Но риск — благородное дело!   Антона «пасёт» суетливый парень со смешным прозвищем — Жабрик, кажется, или Джабба, — и он серьезный соперник, но больше угорает, чем серьезно вкладывается, так что обойти его оказывается проще простого.    Тормознув на трехочковой линии, он не мешкая поднимает мяч и проводит всю энергию, оставшуюся от рывка, через ноги вверх, плечо-локоть-кисть, и по красивой дуге забрасывает его точно в корзину. С глухим звуком резина мяча бьется об упругие канаты сеточки — звук, приятный уху игрока сильнее, чем любое интро в треках «Токио Хотел».   Впервые за все время, проведенное в этой ветке реальности, Антон не может скрыть улыбки весь оставшийся вечер. Светится так сильно, что Эд даже спрашивает, что случилось.   И, не поверив его словам, многозначительно хмыкает, бормочет что-то поздравительное, а потом погружается в тетрадь с текстами. С ним бы поговорить по поводу участия в спектакле на День Факультета, но в теле расползается такая блаженная усталость, что сопротивляться ей нет никаких сил.